Текст книги "Против течения (СИ)"

Автор книги: Наталия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 29

Глава 29

– Три комнаты, ванная, кухня. – Захар показывал мне домик для гостей, стоявший напротив основного дома, на заднем дворе.

Рядом была баня, летняя кухня с мангальной зоной и беседка со столом.

– Чай, чайник, сахар, – продолжил он перечислять. – Холодильник сейчас включу, ужин принесу. Не боишься одна ночевать?

– Да я всегда одна, – неуверенно буркнула я.

Я не боялась, и дом был красивый, на самом деле назвать его «домиком» для гостей язык не поворачивался. Полноценный дом, некоторые за всю жизнь на такую роскошь не заработают – я например, – но всё-таки… не ожидала, что меня поселят отдельно.

А чего именно ожидала, сама не понимала. Не очутиться же в спальне Захара.

Или?..

Нет, точно нет.

Особенно учитывая череду событий сегодняшнего дня, показавшегося мне годом. Голова кругом шла и без спальни Захара, и встречаться с его домочадцами не хотелось. Не сегодня!

– Прости, не принято у нас посторонним ночевать, тем более в такой ситуации.

– Какой ситуации? – нахмурилась я. – В прошлый раз я ночевала… я не настаиваю! – поспешила оправдаться.

Правда не настаивала, но не понимала, а понять хотелось.

– В прошлый раз нас ничего не связывало как мужчину и женщину, – вкрадчиво проговорил Захар. – Сейчасправильней нам отдельно ночевать.

Правильней… да, правильней. Согласна, отдельно правильней.

И спать ужасно хотелось, и привести мысли в порядок нужно, и завтра рано вставать.

– Устраивайся, сейчас вернусь, – с этими словами Захар вышел, а я осталась осматриваться.

Красиво, стильно, никаких сомнений, к дизайну приложила руку Лиза. Какая разносторонняя эта Лиза. Парня у меня увела – не то, чтобы я расстроилась, – про ДНК-фрагментацию сперматозоидов знает, крестиком вышивает, машину водит, платья шьёт, пироги печёт, рассаду на подоконнике выращивает.

Сам Кот Матроскин обзавидовался бы талантам.

– Зайду? – на пороге появилась Ольга Борисовна.

Пока я растерянно моргала, пятясь, как рак-отшельник, зашла, неся двумя руками поднос с чем-то, накрытым салфеткой, на запястье одной руки висел наполненный чем-то пакет.

– Хозяин сказал, гости у нас, велел накормить, сам с Лёшей, – словно бы отчитывалась она, ставя на кухонный стол тарелки с едой, доставая пирожки и хлеб из пакета. – Ты ешь, ешь, мясное рагу, салат овощной. Всё своё, домашнее, пирожки Лизонька напекла, я её хотела послать, понимаю, что неловко тебе будет, а она чего-то в комнате своей закрылась… как Захара увидала, сразу скрылась. Видать не поделили что-то, как в дети малые, – вздохнула она. – Ешь, голодная поди.

– Спасибо, я не голодна, – выдавила я из себя, борясь с внутренним стыдом.

Хотя, за что мне должно быть стыдно? Я взрослый человек, с кем хочу, с тем и целуюсь. С её крестником, например. Вот.

– Не сердись на меня, – покачала она головой, горестно сжала губы, посмотрела жалостливо. – Не со зла я, как лучше ведь хочу. Захар сказал, серьёзно всё у вас? – почему-то с вопросительной интонацией продолжила, горестно вздыхая. – А если настоятель благословение на ваш брак не даст, что тогда? Не подумали? Силён верою он, всех в строгости держит, не смотрит на положение, бедный, богатый, здоровый, больной, молодой, старый, ко всем одинаково относится.

– Захар говорил, что не даёт… – вспомнила я, тогда меня не этот вопрос не занимал, а оказывается это важно. Важно же? – И что он поедет куда-то добиваться благословения.

– Может добьётся, а может статься – нет. Не думала об этом? Без венчания Захар жить не станет, не для того законы наши чтит, чины соблюдает, что с тобой станется? Он мужик, с мужиков взятки гладки, а ты? – проворчала сочувствующе Ольга Борисовна. – Взяла бы прут, да отходила, не посмотрела, что крестник, да хозяин! – Бросила в сердцах. – Кушай, горемычная, кушай. И молитву прочитай, раз серьёзно всё у вас, привыкать надо. Вот тут я написала, – протянула листок в обычную клетку, где был написан короткий текст. – Церковнославянского ты не знаешь, пока так учись.

Я уставилась на клочок бумаги, не понимая, какие чувства испытываю. С одной стороны, прочитать несложно, раз – и готово. С другой… я же совершенно не понимаю, что написано.

Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши…

В общем и целом понятно. Наверное. А в частности – нет.

В это время на кухне появился Захар, молча посмотрел на Ольгу Борисовну, та мгновенно встала и так же молча вышла, окинув крестника осуждающим взглядом.

– Ты почему не ужинаешь? – спросил он, садясь напротив.

– Вот, – протянула я нервно скомканный листок. – Ольга Борисовна сказала – надо, раз уж…

– Я этой Ольге Борисовне кляп в рот вставлю, – процедил Захар в ответ. – Ничего не надо, пока не почувствуешь интерес или нужду в молитве. Со временем объясню, что к чему, к настоятелю отведу, побеседуете. Сейчас ужинай и ложись спать.

– А ты?

– Позже, Лёшка, оказывается, не все уроки сделал, а учительница у него хоть и добрая, но строгая, – улыбнулся, скользя взглядом по моему лицу, будто варенье ел ежевичное или ещё какое-нибудь экзотическое, из манго, например.

Пододвинул ко мне тарелку, поставил рядом салат, перебрал несколько пирожков, выбрал себе один, откусил с видимым удовольствием.

– Обещаю не ставить ему двойку.

– Нет уж, ставь, если заслужит, – нарочито строго ответил Захар.

– Лиза с тобой не разговаривает? – спросила я через несколько минут, проглотив несколько ложек рагу.

Научиться бы так же готовить, не для Захара даже, для себя. Вкусно есть люблю, готовить – нет.

– Лиза боится, что ей влетит, как глава дома я должен дать ей наказ.

– Наказать? – неверно истолковала я слово «наказ».

– Я ей не отец наказывать и воспитывать, – отрезал он. – Своя голова на плечах должна быть, но поговорить – поговорю, потому что глупость творит.

– Грешит?

– Все мы грешники, святых нет. Детей в полной семье воспитывать надо, не всегда выходит – жизнь штука непростая, но заранее ещё нерождённого ребёнка обрекать на полусиротво – глупость.

– А если она правда родит, её из вашей церкви выгонят, да?

– Анафеме за такое не придают, – улыбнулся в ответ Захар. – Ребёнка примут и покрестят, детей бог даёт, не человеку решать и спорить, – подмигнул вдруг.

И это смотрелось так… по мирскому, по-человечески, так искренне, что я растаяла.

– Ешь, а то у меня терпение заканчивается, поцеловать хочу, а от еды отвлекать не могу.

– Тоже традиция? – вспыхнула я и засияла, как миллион солнц.

– Нет, желание, чтобы моя невеста была сыта.

– Невеста? – засияла я ещё сильнее.

Пусть глупо, зато радостно-радостно!

– Не нравится слово? – нагнул он голову вбок, смотря с полуулыбкой.

– Нравится, – кивнула я, решительно отодвигая тарелку. Внезапно аппетит пропал. – Наелась, спасибо!

– Всегда пожалуйста, – ответил Захар.

Одним движением переставил грязную посуду со стола, подошёл ко мне. Нагнулся, окинул говорящим взглядом, таким, что я внезапно забыла, что на самом деле на мне надеты мягкие штаны и футболка, показалось, что я обнажённая. Совсем-совсем голая. И мне не стыдно было, наоборот, приятно.

Перехватил за талию, быстро, безо всякого усилия поднял, посадил на стол, вынудив требовательным движением руки расставить ноги. Убрал волосы от моего лица за ухо, провёл пальцем по моим губам, отчего я почти задохнулась, и поцеловал шею, почти невесомо, легче лёгкого.

Поверхностные прикосновения губ к коже будоражили сильнее самых откровенных поцелуев, которые случались у меня, включали во мне нечто, до сего дня спавшее. Сладкое-сладкое, мурчащее, как греющаяся на солнышке кошка.

Мужское дыхание опалило ухо, я почувствовала, как мягкие губы обхватывают мочку, останавливаются там на какое-то время и продолжают своё ненавязчивое скольжение по ставшей невыносимо чувствительной коже.

Кажется каждый сантиметр ключиц, изгиба шеи, лица был зацелован с неуспешностью, которой памятники бы возводить за титаническое терпение, которое у меня истончилось с каждым прикосновением.

У Захара же похоже только росло.

Я закрыла крепче глаза, не в силах больше сдерживаться, идти же дальше не смела. Мне нравилась наша игра, нравилось то, что я чувствовала, нравилась грань, по которой меня вели, будто я канатная плясунья, а мужчина рядом лонжевик.

Почувствовала горячее дыхание у губ, настойчиво-неспешное, опаляющее. Рефлекторно приоткрыла рот, судорожно сглотнула, пытаясь побороть волнение, которого прежде не случалось.

Совсем невесомое прикосновение обдало жаром губы, словно кипятком. Я судорожно втянула воздух сквозь зубы, и сама не поняла, как вцепилась в мужскую шею, чувствуя пальцами горячность кожи.

Следующее движение губ, заставило замереть, и через мгновение податься навстречу властным, провоцирующим движениям. Абсолютно не деликатным, настойчивым, при этом каким-то странным, не иначе фантастическим образом, чувствующим грань, до которой я готова дойти здесь и сейчас.

Меня затягивал, поглощал, сводил с ума поцелуй, становящийся с каждой секундой более и более глубоким, страстным, безудержным, даже алчным, потому что мало, мало, мало и так же отчаянно много одновременно.

Сознание путалось, сила воли таяла, понимание, что не нужно идти семимильными шагами, несмотря на то, что хочется, истончалось, уступая настойчивому призыву тела двигаться вперёд.

Даже если Захар не получит благословление на брак со мной, разве это что-то изменит? Для меня изменит? Нет. Я буду так же любить этого человека – непонятного для меня, при этом родного.

Если он оставит меня из-за всех этих чуждых мне традиций – возможно, пока чуждых, – что это поменяет? Ничего.

Я не пожалею, что он был в моей жизни… Совершенно точно не пожалею. А дальше будь, что будет.

Вдруг резко всё прекратилось. Внезапно. Отрезвляюще.

Губы оторвались от губ. Дыхание, которого остро не хватало в момент поцелуя, окончательно перехватило. Свет врезался в глаза из-за того, что я распахнула их, в упор глядя на Захара.

– Сейчас мы остановимся, – хрипло проговорил он. – Поверь, если бы у тебя был опыт, ты бы уже была в постели со мной, но раз нет, мы поступим правильно.

Правильно… сноваправильно ?

– Только после свадьбы? – нервно хихикнула я, обхватив себя руками в защитном жесте.

Неизвестно, будет эта свадьба или нет, а правильно уже должно быть.

– Не настолько радикально, я слишком слаб духом, – широко улыбнулся Захар. – Только если это будет твоё условие, – сразу же добавил, – тогда готов ждать, – поднял руки, будто сдаваясь.

– Я подумаю, – ответила я, вложив всё возможное ехидство.

Качества такого у меня кот наплакал, но я от души постаралась, потому что… Потому что так и надо некоторым Бородатовичам, старовер он или нет – неважно. Пусть знает!

– Ложись спать, завтра утром перед работой отвезу домой, – сказал Захар, поднимая меня со стола, на котором я всё ещё сидела, и прижимая к себе.

В таком положении отнёс меня в одну из комнат, с большой кроватью по центру. По пути же я отчётливо чувствовала, что слова про постель, будь у меня опыт, вовсе не шутка…

Кто такими размерами шутит? Не то, чтобы у меня была репрезентативная выборка, но кажется, мне действительно лучше лечь спать, а ещё лучше подождать до свадьбы.

Или всё-таки не ждать? – было моей последней мыслью, перед тем, как провалиться в крепкий, как никогда, сон.

Глава 30

Глава 30

– А это вам, мама велела передать! – подбежала ко мне Настя Запашная, спешно всучив подарочный пакет. – Я тогда пойду, да? А то там Лёша и Валера… ой, – пискнула она, посмотрев на меня с опаской. – Мы просто на качелях перед школой покачаемся, честно-честно, дедушка Валеры уже пришёл, он глаз с нас не спустит, – повторила интонации бодрого дедули. – А потом за Лёшей папа приедет.

– Иди. И хороших каникул! – улыбнулась я. – Жду в первый учебный день.

– Я приду! – счастливо подпрыгнула, развернулась на месте и рванула в сторону выхода Настя.

Все ушедшие на онлайн обучение вернулись почти сразу после происшествия на реке. Родители коллегиально решили, что учитель, который рискует жизнью ради учеников, вряд ли показывает плохой пример, является образом аморальности и исчадием ада.

Дольше всех не возвращалась Настя. От ребят я слышала, что девочка скучала по друзьям, учителям, но мама оставалась непреклонна, но перед осенними каникулами случилось маленькое чудо – ученицу вернули с начала второй четверти, – и Настюшку даже отпустили на чаепитие в честь последнего учебного дня и праздника урожая.

Сама Антонина Андреевна не показывалась в школе, демонстративно отказалась возглавлять родительский комитет, хотя бы как-то принимать участие в жизни школы, но никто не расстроился. За несколько дней родители организовались, выбрали новый комитет и вздохнули счастливо. Запашная допекла не только меня, но и всех вокруг.

К тому же моральный облик и лицо родительницы пострадали в неравном бою с женой Степана, которая оказалась дородной русской женщиной, стать которой воспевал ещё Некрасов, и не стала дожидаться, когда мужа-телка уведут из семьи.

С фонарём под глазом, под всеобщие смешки не покомандуешь другими родителями – односельчанами.

Я начала убираться в классе, расставлять стулья, поливать цветы. Удивительное дело, в начале четверти я была уверена, что несчастные обречены на погибель с такой-то хозяйкой, а они стояли весёлые, довольные жизнью.

– Не помешаю? – на пороге появился Захар, не дожидаясь ответа, зашёл в класс, прикрыв за собой дверь. – Бог в помощь.

– Спасибо, – ответила я. – Было бы неплохо, если бы помог не только бог, но и ты, – показала рукой на тумбу с принтером, которую нужно передвинуть.

– Я здесь именно за этим, – подмигнул в ответ Захар, сияя улыбкой из-под подстриженной бороды.

Нет, борода у него осталась, совсем сбривать он бы не стал – не положено, – я бы и не просила невозможного, но стала значительно короче и ухоженнее.

Эдакий ламберсексуал от сохи.

– Это, кстати, тебе, лёка просила передать. Переживает, чтоб ты с голоду не умерла…

Занёс огромную корзину с овощами, украшенную искусственными осенними листьями, зеленью и вкраплениями соцветий брокколи. Яркие болгарские перцы, нарядные тыквы, банальность типа белокочанной капусты, моркови и свёклы.

Что Ольга Борисовна могла передать такой продуктовый набор, я верила. В последние время складывалась впечатление, что крёстная Захара принимала меня за неразумного хомяка, который не понимал, что ему необходимы запасы на зиму, но творить из борщевого набора икебану точно не стала бы.

– Лиза постаралась, – понял моё молчаливое разглядывание произведения искусства Захар. И как прикажите это пускать под нож? – У вас праздник урожая, – показал взглядом на надпись и картинки на школьной доске. – А я, выходит, без подарка. Она считает, что я бесчувственный чурбан и не умею ухаживать за девушкой. Цветов не покупаю, подарков не дарю, – ухмыльнулся он.

– Чего, блин? – протянула я, как в старом-престаром меме.

Вообще-то Захар мне подарил… дом. Вернее, часть дома, принадлежавшую Роману. Выкупил, оформив полностью на меня.

– У тебя должно быть своё имущество, место, куда ты в любой момент можешь вернуться, – твёрдо заявил он.

Как он уговорил моего дядю, тем более Аллу, я не знаю. Возможно, они не спорили сильно или побоялись перечить самому Абакумову. Цену Захар предложил честную, на которую можно выделить жильё Ване или Марине, или купить не одну голову скота, а это потенциальная прибыль. Но в конце сентября мы все вместе отправились в райцентр, где и оформили сделку купли-продажи.

Так я стала владелицей дома и небольшого участка земли в сибирском селе. Дом не фешенебельный, не особняк за много миллионов, не двухэтажный терем из бруса, вроде того, что стоял на соседней улице, но очень приличный, крепкий, со всеми удобствами.

И что немаловажно – это был дом, в котором я родилась, в котором пусть короткое время, жила моя мама. Пусть в нём ничего не осталось от её присутствия, это казалось ниточкой, связывающей нас.

– Не романтичный я мужик, – наигранно горестно проворчал Захар. – Того и гляди потеряю тебя, осёл безмозглый, а вот это, – выудил из корзины несколько пучков зелени в листьях порея, перевязанных нитью, – должно спасти ситуацию. Букет гарни или гариньи, – вручил он… пусть будет букет.

Гарни, да. Или гариньи.

– Передай Лизе, что ты очень, очень романтичный, – прижала я зелень к груди, изображая экзальтированную парижанку. – Я не брошу тебя, особенно после таких даров. – Вот как не почувствовать себя драконом, а? – Этой белой моркови, например, – ткнула я пальцев в корзину.

– Это пастернак, – загоготал Захар.

– Неожиданно для Бориса Леонидовича… – растерянно проговорила я, разглядывая корнеплод.

Нобелевский лауреат по литературе на досуге занимался земледелием и назвал в честь себя морковь?

– С чем его едят?

– Лиза расскажет, – обнял меня Захар, настойчиво притягивая к себе. – Из готовки я уверенно справляюсь только с полуфабрикатами и макаронами по-флотски.

– Это хорошо, у нас есть реальный шанс не умереть от голо… – дальше договорить не смогла.

Рот накрыли жаркие губы, и любые мысли сразу же покинули голову.

Захар редко проявлял чувства на людях, в местах, где нас потенциально могли увидеть, лишь наедине – там-то он не стеснялся, хоть и сдерживался.

После недельного отсутствия не сдержался, чему я была рада. Не только он соскучился, я тоже. Тем более, теперь мы имели полное право на… на всё.

С религиозной точки зрения нет, а с моей – да. И это отпускало тормоза у нас обоих.

Захар ездил за благословением на брак со мной, оказалось, это действительно непростая задача. Сложно у них всё, мудрёно, но и понятно в то же самое время.

Настоятель в Кандалах упорно отказывался благословлять. Настаивал на том, чтобы я ходила к нему на «занятия», чтобы понять, возможно ли меня принять в лоно церкви, достойна ли я.

Ходить-то я ходила, как не ходить, это было важно для Захара, значит, и для меня. Только эти посещения больше расстраивали, пугали даже, чем воодушевляли, что по идее должно происходить, насколько я понимала смысл религиозного учения.

Бог есть любовь, правильно?

На меня же сваливалось сплошным удушающим потоком:грех, грех, грех .

Это грех, то грех, буквально всё грех, без малейших исключений и поблажек, начиная с наших отношений с Захаром, за которые каяться и каяться, до самой смерти, а после душа моя точно не спасётся, потому что грех, грех, грех…

У меня за всю мою жизнь не было столько греховных помыслов, сколько приписывал настоятель.

А я не хотела так жить, просто не могла! До дрожи пугала такая жизнь…

Но как же Захар, наши отношения, любовь, в конце концов?

Хуже настоятеля были только прихожане, некоторые из которых смотрели на меня волком, будто я покусилась на их единоличное владение богом. Не все, но очень многие.

Одна, особо рьяная, постоянно одёргивала меня, говоря, что выгляжу я неподобающе, если уж решила жизнь праведную принять, соответствовать обязана. В храме же вовсе набрасывалась, тыча в ошибки и оплошности. Дошло до того, что я сбегала из церкви, лишь завидев её платок.

Слышала, как Ольга Борисовна разговаривала с вредной старухой. Убеждала держать язык за зубами, мол, научится Виталия, молодая ещё, но той хоть кол на голове теши.

Грех, грех, грех…

Брюки – грех. А как в ледяной ветер от реки в юбках расхаживать? Я в будущем детей хотела, а не хронический цистит.

Любой взгляд, брошенный на рандомного мужчину – грех. Блудила в мыслях, выходит, а это всё равно, что наяву. Особенно часто с нашим завхозом. Для своих шестидесяти семи лет и инфаркта в прошлом он просто секс-символом, любой фитнес-модели фору даст, да-да.

Что говорить про Захара, не грех – грешище глубиной с Марианскую впадину.

Интересно, как детей зачинать, если мысль о процессе приравнивается к смертному греху?..

Одним словом, не складывалось у меня со старообрядчеством. Совсем не складывалось.

Захару же было важно, чтобы сложилось. Я знала это, понимала, пусть он ни разу не сказал, не настоял, и из-за моих конфликтов с чокнутой бабкой переживал. Наверняка и из-за настоятеля.

Сейчас же Захар получил благословение в епархии у самого архиерея на брак со мной и на таинство венчания.

Выходило – в обход местного настоятеля.

Я считала это хитростью. Ольга Борисовна философски изрекла, смиренно опустив глаза: «На всё воля божья».

Захар же никак не комментировал свой стратегический ход. Пошёл против течения и справился, как тогда, в реке, выдернув заодно и меня.

А я что? Кто я, чтобы спорить с богом… не собиралась я спорить.

Я замуж собиралась.

Церковь можно не посещать. Достаточно дома читать несколько основных молитв, которые я выучила и прониклась, легче на сердце становилось.

Мы целовались долго. В этот раз я оторвалась первой, потому что школа не место для подобных проявлений. Мои второклашки ушли, но в любой момент в кабинет мог зайти кто угодно. Стыда не оберёшься.

Нет-нет-нет. Руссо педагого, облико морале.

Вышла на крыльцо школы, поминутно с кем-то здороваясь или прощаясь. Оставшаяся у школы малышня, не только мои ученики, но и многие другие, обступили меня, кто с обнимашками, кто с вопросами, будет ли на каникулах работать мой «литературный» кружок.

Я читала детям вслух, потом мы обсуждали прочитанное, такое элементарное занятие оказалось востребованным детьми, и мы с методистом решили открыть дополнительное занятие.

Заодно и мне часы прибавились, небольшая, но прибавка к зарплате. И вообще, приятно быть важной и нужной для самых чистых созданий, детей.

Захар подошёл чуть позже, задержался в классе, убираясь.

– Пап, я пойду сам, – сразу же подскочил Лёша, ставя в известность, не отпрашиваясь. – Настю провожу, и сразу домой. Я обещал, – заявил твёрдо.

– Раз обещал, нужно выполнять, – посмотрел внимательно на сына. – Но смотри у меня, – строго погрозил пальцем, молчаливо наставляя, чтобы не попал ни в какую историю.

Заодно удостоверился, что одет Лёша по погоде, не потерял в школе шарф, шапку, носки, не забыл натянуть тёплые штаны поверх школьных брюк, что делал регулярно. Увлечётся очередным проектом, забывает.

Зачем человеку шапка, когда в планах срочное покорение Эвереста, постройка двухэтажной резной избушки для кролика Капы и оседлать дракона.

Лёша побежал в сторону стоявшей в стороне Насти. Валера Семёнов с тоской посмотрел вслед парочке, покосился на всевидящего дедушку и понуро поплёлся в сторону дома. История с плотом мальчишке аукалась по сей день, одного его теперь отпустят не раньше средней школы.

Захар перехватил корзину с дарами осени, пошёл в сторону Нивы, показывая рукой, чтобы я следовала за ним. Я зябко поёжилась, дёрнула у шеи молнию пуховика, огляделась.

На улице лишь конец октября, а лужи уже покрыты льдом, на обочинах лежит снег, который, похоже, и не собирается таять, утром же деревья окутывал иней.

Праздник осени – снег. Восьмое марта – снег.

Рядом со мной остановился УАЗик с красным крестом на боку, из окна высунулась местный фельдшер Надежда, мама моего ученика, жена Митрофана. Поинтересовалась успехами Кирилла, есть ли домашнее задание на каникулы, или можно с чистой совестью отдыхать – конечно, отдыхать. И пригласила в гости нас с Захаром.

Я с радостью согласилась, во-первых, Захар дружил с Гучковыми – лёка аж хотела женить крестника на его дочери, – во-вторых, Надежда, как и я, приезжая, не староверка, может статься, даст пару советов, как прижиться в их сообществе… С бабкой ненормальной как справиться.

Дома я разобрала корзину, открыла холодильник, который больше не пугал пустыми полками, напротив, в нём всё чаще не хватало места. Ольга Борисовна старалась со своими передачками, будто я в подвале держу парочку взводов вечно голодных срочников. Лиза с уроками кулинарии, увы, совершенно бесполезными.

Надо ж было уродиться настолько безрукой… кошмар!

Захар стойко поглощал мои эксперименты, даже то, что я опасалась есть. Искренне хвалил, виртуозно делая вид, что страшно вкусно. Парочку раз я велась, ровно до момента, пока не брала в рот собственное… творение.

– Ты просто не представляешь, какую гадость готовила Лиза лет в девять, её первые сырники нанесли мне неизгладимую психологическую травму, – утешал он порой, с мягкой улыбкой, оставляя на губах лёгкий поцелуй.

– В девять… мне-то почти двадцать один, – отвечала я тоном, будто пенсионный фонд уже ставит мне прогулы.

– У неё было почти двадцать лет, чтобы научиться. К сорока и ты научишься, – уверенно заявлял он.

– Хорошо бы, – вздыхала я в ответ.

Я училась принимать образ жизни Захара. Он есть то, что я готовлю.

К вечеру мы отправились в гости к Гучковым. Я страшно волновалась, это был наш первый выход в свет в качестве пары, пусть уже все Кандалы перестали удивляться нашему союзу и шушукаться за спинами.

Прав был Захар, когда утверждал, что люди поговорят и перестанут. Осень не успела подойти к завершению, а жителей перестала интересовать моя скромная персона. Живёт учительница и живёт.

Сирота или нет – неважно. Вроде как замуж выходит, за старовера или буддиста – без разницы.

Сейчас другие новости актуальны.

Какая-то Кушнарёва Акулина сбежала с мирским горожанином, что невиданное дело для их семьи.

Визит в Кандалы генерала Калугина. Кто этот генерал, мне было неизвестно, но люди гудели, вспоминали какого-то Ермолина, стрельбу средь бела дня и младшего брата этого генерала, ещё более бедового.

Запашная, говорили, собирается открыть пункт «Озона», а всё та же жена Степана грозится его подпалить.

Чесать языками и чесать. Не до меня местным сплетникам стало.

У Гучковых мы были долго, засиделись до позднего вечера. Дети уже отправились спать, а мы всё не могли разойтись. Неловкость моя из-за разницы в возрасте постепенно испарялась, я не стала чувствовать себя равной – всё-таки мне двадцать лет, а хозяину дома около сорока, для друзей-приятелей огромная разница, – но изначальная сжатость испарилась, как ни бывало.

Или пара рюмок наливки так повлияли, больше пить не стала. Не очень-то вкусно и последствия купания в декоративном прудике свежи в памяти.

– Видел тебя в церкви, Вита. Нравится? – спросил Митрофан, внимательно глядя на меня.

– В церкви да, настоятель – нет, – ответила я, на ходу сообразив, что не стоило так отвечать, отчего густо покраснела.

– Строг отец Киприан, – спокойно ответил Митрофан, словно комплимент настоятелю сделал. – Ты не на него смотри, в душу свою.

– Когда в душу смотреть, если как бабку вижу, душа в пятки проваливается, – буркнула я.

Вдруг я бы и привыкла, может мне даже понравилось бы, только времени на подобную роскошь нет.

Сразу, с порога: грех, грех, грех.

Не такая юбка, кофта не того фасона, платок не так повязан, расцветка неподходящая: грех, грех, грех.

Не в той религии двадцать годков прожила: грех, грех, грех.

Посты не держала: грех, грех, грех.

С детьми на сцене выступает: грех, грех, грех.

На мужчину смотрит горящим взглядом: грех, грех, грех.

Просто смотрит: грех, грех, грех.

– Всем известный церковный бабуллинг, – засмеялся во всё горло Митрофан, его поддержала Надежда. – Что за бабка?

– Дубова Галина, – ответил за меня Захар. – Непробиваемая старуха. Не лупить же её.

– Непробиваемая, – уверенно заявила Надежда. – Вита, относись к ней, как к больному человеку, необратимые изменения личности, когнитивных функций и поведения. Поверь, я знаю, о чём говорю. У меня она крови выпила три ведра, продавщицу из магазина напротив школы, Настасью, до трясучки регулярно доводит, председатель на другую сторону улицы перебегает, когда видит.

Ясно, но, увы, не проще. Нужно в церковь ходить, а там бабуллинг с нарушением когнитивных функций.

Потом мы ещё немного посидели, и я даже пригубила ещё одну рюмочку настойки на морошке, попробовала маринованный папоротник, солёные грибы и котлеты из щуки, которые, оказывается, готовил сам Митрофан, потому что Надежда с готовкой дружит, но не любит.

Не я одна, оказывается, с поварёшками-сковородками не лажу.

Хорошо посидели и пешком отправились домой. Вернее, я домой, а Захар меня провожать.