Текст книги "Против течения (СИ)"

Автор книги: Наталия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Глава 3

– Ты на Аллу не сердись, её понять можно, – говорила Раиса Степановна, подталкивая в мою сторону тарелку со свежеиспечёнными ватрушками, аромат от которых кружил голову.

Я зашла, чтобы отдать деньги, и была сразу же усажена за стол. Возражений хозяйка дома слушать не стала.

– Бабушка твоя, Зинаида Макаровна, скандальная, страх какая была. Село у нас две с лишним тысячи душ, плюс приезжие, дачники – не найдёшь человека, с кем бы она не поругалась. Ребятишки – и те дом по противоположной стороне улицы обходили, – скривилась Раиса Степановна. – А на невестке отыгрывалась без всякой жалости, будь та послабее, давно бы со света белого сжила. Они потому с Романом отсюда и уехали. У Аллы родители здесь живут, дом от деда хороший достался, живи и радуйся, Макаровна житья не давала. И ей, и всей родне… каждый день приходила, каждый день скандалила. Такой характер у человека, что поделаешь, – вдруг смягчилась она. – Так-то человек неплохой, труженица, у начальства смолоду на хорошем счету, хозяйка, красавица, но… – оборвала она себя. – Лучше расскажи, ты-то чего в глухомань нашу пожаловала? Из интереса или по делам каким?

– На жильё своё единственное посмотреть, – вздохнула я, не сдержав горечь. – Посмотрела, – горько усмехнулась.

Что оставалось, только принять всё как есть, поделать ничего нельзя.

– Что ж, тебе от государства ничего не полагается? – нахмурилась Раиса Степановна. – От матери, может, чего осталось?

Я отрицательно покачала головой. Ничего мне государство не должно. Кормило, поило, пенсию по потере кормильца платило, образование дало, и на том спасибо… а жильём меня, выходит, отец родной обеспечил.

У мамы же ничего не было. Я смутно помнила, что жили мы в съёмной квартире, точно сказать не могла.

В детский дом я попала в пять лет, воспоминаний осталось мало.

– Заниматься-то чем планируешь? Школу должна была закончить, тебе же… девятнадцать? Учишься где-нибудь?

– Двадцать, – поправила я. – Я колледж педагогический окончила, учитель начальных классов. Должна была выйти на работу, мне первый класс давали, сейчас не знаю, что делать. Зарплата маленькая, на съём комнаты не хватит, а жить где-то надо… Официанткой устроюсь, курьером, нейросети освою… чтобы на съём хватало, – выдохнула, проговаривая вслух планы, которые успела построить за ночь.

Мне искренне хотелось работать учителем, пусть это непрестижно и плохо оплачивается, но если вышло, как вышло, придётся искать более высокооплачиваемую работу, чтобы хватало на основные нужды.

– Учительница, говоришь? – сощурилась Раиса Степановна, оглядев меня скептически. – Диплом есть?

– Всё у меня есть, и диплом, и справка об отсутствии судимости, и медицинская справка… жить только негде.

– Как сказать, как сказать, Виталия Генриховна, – загадочно протянула соседка. – Жильё смотри какое по соседству, – показала в окно на дом, в котором я ночевала, и в котором у меня аж целая часть. – Макаровна скандальная была, но аккуратистка, какой поискать, хозяйственная, да и сын помогал постоянно, чинил-ремонтировал, дом в отличном состоянии. Оставайся и живи.

– Позволят мне, как же, – грустно улыбнулся я, представив «радость» родственничков от моего присутствия.

– Позволяет тебе в первую очередь закон – это первое. И второе, Роман матерью с самого детства маленько забитый, но мужик неплохой, совестливый, не выгонит, поворчит, но всерьёз возражать не станет, да и Алла угомонится в итоге. Глядишь, постепенно сблизитесь. Всё-таки вы родные, нужно рядышком держаться.

Я отвернулась, не желая, чтобы соседка прочитала всё, что я думаю о «родне» по моему лицу.

– Как здесь жить? – буркнула я, переводя взгляд на часы.

Автобус должен был прийти в полдень, времени хватало, но так засидишься и останешься до завтра.

– Получше, чем ты в городе своём жила бы, – уверенно заявила Раиса Степановна. – Жильё у тебя есть, притеснять никто не станет, у дядьки твоего свой домина в соседнем посёлке, работа, хозяйство – не до козней, не переживай. Кандалы село благоустроенное, сама посуди: Дом Культуры, библиотека, почта, банкоматы, несколько магазинов, а что не купить в магазине, есть Озон и Вайлдберрис, ФАП – это медпункт, – пояснила, заметив мой непонимающий взгляд. – Школа, садик, спортивные площадки, автобус в райцентр ходит дважды в день, музей даже имеется, – завершила она торжественно перечислять достоинства Кандалов. – И тебе работа найдётся, не переживай, с зарплатой всяко больше, чем у себя получала бы. Региональная доплата, компенсация коммунальных платежей, подъёмные хорошие выпишут, можешь не сомневаться, а то и в программу «Земский учитель» попадёшь, как переехавшая – там аж миллион, слышала, дают.

– Но… – не нашлась я, что ответить.

– Давай-ка, времени не теряя, позвоним Маргарите Павловне, завуч это твоя, – заявила так, словно я уже работала в местной школе. – И председателю!

Через несколько часов, сама не понимая, как это произошло, почему и зачем я согласилась, меня трудоустроили в местную школу педагогом начальных классов.

Оставались небольшие формальности, но факта того, что с завтрашнего дня я – учитель второго класса средней школы в селе Кандалы, не умоляло.

И как так вышло?..

Мне должны были выплатить подъёмные в несколько окладов, плюс председатель села обещал помощь в благоустройстве доме, а если не надо – дом бабушки был действительно крепкий, со свежим ремонтом, – то он готов помочь материально, морально, как угодно.

Машину, например, выделить, когда я свои вещи перевозить надумаю, или со ссудой помочь в местных магазинах, на одежду, мебель, надобности женские.

И материально помогут, конечно. Не миллионы, но «штаны поддержат»...

Сама того не желая, не понимая, как так вышло, я осталась в Кандалах – сибирском селе посреди тайги на берегу полноводной реки.

В прострации я шагала по селу, в растерянности оглядывая окрестности.

«Центральная улица» – гласили надписи на домах.

Широкая, спокойно могли разъехаться два грузовика, с большими расстояниями от заборов до проезжей части. Где-то раскинулись клумбы, засаженные разноцветными шапками цветов, где-то росла густая трава, у некоторых заборов прохаживались гуси, утки или куры, у одного из домов вальяжно разлеглась свинья…

Свинья, самая настоящая живая свинья!

Я шла от нового места работы к дому и не могла поверить, что всё это происходит со мной.

Не получалось радоваться – а было бы логично, в одночасье я трудоустроилась и решила вопрос с жильём, – но и печалиться не выходило.

Лишь отрешённо смотреть по сторонам, пытаясь принять новую реальность, не ощущая ни страха, ни радости.

Знакомое чувство, подобная резкая перемена в жизни уже случалась со мной, ничем хорошим не закончилось. Тогда я была ребёнком и не могла в полной мере нести ответственность за себя, сейчас была обязана… вроде как.

Однако чувство, что всё происходит не со мной, как и в прошлый раз, не покидало.

Зашла в магазин, расположенный в одноэтажном здании с колоннами, на фронтоне которого красовалась надпись барельефом «Сельпо 1956». На удивление, помещение было заполнено покупателями – почему-то я думала, что торговые точки в деревне пустуют, – а полки забиты товарами.

Наверное, я была почти уверена в этом, в продаже отсутствовали какие-нибудь деликатесы, вроде трюфелей, устриц или сыра Белпер Кнолле, только я понятия не имела, как это выглядит, и с чем его едят.

– Здравствуйте! – поприветствовала меня продавщица. – Ищите что-нибудь локальное? Есть сыр из местной сыроварни, травяные сборы – укрепляющий иммунитет, грудной, с Иван-чаем. Ягоды: брусника, клюква шоковой заморозки, разморозите, от свежей не отличите, морошка свежая, только пошла. Берите, не пожалеете! Молочная продукция ещё, тоже наша, – гордо продолжила она. – Только если вы с экскурсией, вас всё равно в фермерскую лавку завезут, там возьмёте, а у нас лучше вот – ягоды возьмите, грибы или хариуса солёного. Свежий завоз!

– Нет, спасибо! – попятилась я, растерявшись от такого напора. – Мне хлеб нужен, – вспомнила я, что из еды у меня дома лишь пара дохлых мух на подоконниках, сметана и йогурт, купленные с утра. – И пельмени, – назвала я то немногое, с чем умела справляться из полуфабрикатов.

В детском доме не приходилось готовить, никто нас не учил, даже самым простым блюдам, в колледже кормили в столовой. На моей совести оставался один выходной в неделю и вечера, в которые я обходилась доставкой дешёвых обедов, фастфудом, полуфабрикатами или сухомяткой.

Любая «домашняя» девушка в нашей общаге готовила лучше, чем мы, несколько девчонок из детского дома, вместе взятые.

– Этот можно? – показала я на деревянный лоток с хлебом-кирпичиками, стоящий на витрине.

– Этот бесплатный, для нуждающихся, – пожала плечами продавщица.

– В смысле бесплатный? – удивилась я.

Не так много я знала о жизни, но то, что бесплатного нет ничего, за годы учёбы усвоила крепко-накрепко.

– Есть у нас один меценат, – запнулась она на слове «меценат», будто долго не могла запомнить. – В общем, фермер местный каждое утро привозит три лотка хлеба для нуждающихся, кому надо – берут.

– А как вы проверяете, кому надо? – опешила я.

– Никак. Люди сами знают, кому надо, – пожала плечами продавщица. – Хотите, вы возьмите.

– Спасибо, не стоит, – отошла я подальше от бесплатного. – У меня есть деньги, – не соврала я.

Деньги у меня всё-таки были, на хлеб с маслом и пачку пельменей точно хватит.

Нагрузила сумку продуктами, расплатилась, вышла на улицу, замерла, вспоминая, куда идти. Кажется, я пришла слева…

Точно, в той стороне виднелся забор спортивной площадки рядом со школой, там же ровно подстриженные кусты и игровая площадка с горками, качелями и скамейками. Справа – небольшая церквушка.

Нужно пройти эту церковь, сразу свернуть, потом идти до самого конца, до последней улицы, как раз Полевой. Дальше, как несложно догадаться, только поле.

И тайга, конечно же. Здесь вообще, куда не глянь – тайга.

У забора возле церквушки – а это была именно церквушка, небольшая, деревянная, как на фотографиях русского зодчества, – толпились люди, заглядывали с интересом через забор, переговаривались о чём-то своём.

Когда я поравнялась с толпой, калитка церкви неожиданно открылась, оттуда вышел священник, с неприкрытым раздражением посмотрел на людей и двинулся в мою сторону, игнорируя вопросы со стороны любопытствующих зевак.

Картина настолько странная, что я невольно остановилась. Я ничего не знала о религии, кроме базовых понятий, но единственный священник, которого мне приходилось встречать, был приветливым, этот же казался хмурым, если не злым.

– Говорила же, нас не пустят, – громко сказала одна из стоящих женщин.

– Чего, прям не пустят? – всполошено ответила ей другая. – Что мы, права не имеем войти? В свободной стране живём, между прочим!

– Не имеем, – каркнул один из мужчин рядом. – Сказала же экскурсовод, в храм чужаков не пускают.

– Тоже мне… нашлись особенные, – фыркнули ещё две девушки. – Пойдёмте, а то автобус скоро. Нам кафешку на ферме обещали, пироги домашние.

– Точно, точно, есть уже охота… – поспешили куда-то в сторону всей компанией, огибая меня волной.

Я же продолжила свой путь, рассуждая про себя про загадочную ферму, рядом с которой лавка и кафе, куда завозят экскурсионные автобусы из местного музея, а я так и не удосужилась узнать, что это за музей…

Этнографический или краеведческий вряд ли, нет ажиотажа в таких местах. Редкому природному явлению, метеориту какому-нибудь? Метеориты падали в Челябинске и в Красноярском крае… о, так может, здесь Тунгусский метеорит упал? Ну, или кости мамонта нашли.

Перекинула пакет с продуктами из одной руки в другую, вздохнула, обругав себя за жадность. Не нужно было столько нагребать, теперь тащить приходится. И главное, зачем?..

Да, с завтрашнего дня на работу, в летний школьный лагерь, но можно в магазин зайти после занятий, не обязательно набирать столько… мясо, например, зачем я купила? Ведь я готовить не умею. Продавщица сказала – я и взяла. Растерялась.

– Здравствуйте! – услышала за своей спиной звонкий мальчишеский голос.

– Здравствуй, Лёша, – отозвалась я, обернувшись, увидев уже знакомого парнишку.

– Давайте, я вам помогу, – протянул он руку к моему пакету. – Да вы не смотрите, что я худой, на самом деле я сильный, а вы вон какая… молодая. Вам тяжёлое поднимать нельзя.

– Разве? – опешила я.

– Папа говорит, женщинам нельзя тяжёлое носить, для этого бог мужчин создал. Вы же на Полевую идёте? Мне туда же, папка там, на поле.

– А ты один? – нахмурилась я, оглядываясь.

– Ну да, с кем мне быть? – равнодушно пожал он плечами. – Со школьного лагеря иду. – Это он после того, как с утра помогал отцу, отправился в лагерь, а не домой отсыпаться? С ума сойти! – Маргарита Павловна сказала, что завтра к нам новая учительница придёт, наша на пенсию ушла, – вздохнул Лёша.

Я покосилась на него.

Выходит, мой ученик… От неожиданности расправила плечи, приосанилась.

– Вот бы она доброй оказалась, – мечтательно закатил глаза Лёша. – Уроков совсем не задавала и оценки только хорошие ставила. Так, наверное, не бывает? – посмотрел на меня вопросительно.

– Не бывает, – пришлось согласиться с будущим учеником.

– Жаль… – вздохнул Лёша. – Вон папка, – показал он свободной рукой, другой держал ручку моего пакета – вторую придерживала я, так и несли парой, как слаженная команда. – Сейчас я ему крикну, что проведу вас, и сразу к нему, и пойдём. Папа, па-а-а-ап! Батя!

Глава 4

Глава 4

Я работала уже целую неделю, наконец-то пришла пятница.

Наконец-то – потому что я невероятно устала, наверное, как никогда в жизни. Хорошо, что до каникул оставалось всего ничего.

Не успела устроиться – и отпуск. Повезло!

Устала не столько от работы, учеников, сколько от перемен в жизни, к которым оказалась не готова. И как бы психика ни игнорировала реальность, она, реальность, пробивалась сквозь невольную защиту и изматывала.

На самом деле мои новые ученики оказались единственным светлым пятном во всей этой авантюре под названием «деревенская» или «новая» жизнь, как точно назвать этот этап, я пока не решила, как и не решила, надолго ли он задержится.

Задержится ли в принципе.

Ведь к ученикам – славный девочкам и мальчикам, в большинстве своём открытым, добрым, какими чаще всего бывают «домашние» дети, – прилагалась бытовые трудности, с которыми приходилось сталкиваться едва ли не ежедневно, и взрослые – родители учеников, коллеги, односельчане.

– Виталия Генриховна, а вы точно будете нашей учительницей во втором классе? Не уйдёте на пенсию, как Раиса Степановна? – доверчиво заглядывая в глаза, спросила Васнецова Маша – аккуратистка и тихоня, которая предпочитала шумной компании одноклассников чтение книжек.

Огромная редкость в нынешнее время и в моё. Я не помнила, чтобы кто-то из моих ровесников читал что-то, помимо школьной программы, большинство же и её не читало. А ведь в нашем детском доме была большая библиотека – хоть зачитайся.

– На пенсию точно не уйду, – засмеялась я, решив не уточнять, что идея остаться в Кандалах с каждым днём мне кажется более и более непривлекательной.

Не хотела я оставаться здесь, и учительницей быть не хотела. Вернее, учительницей хотела, но где-нибудь в городе, подальше от бытовых неурядиц и пересудов соседей.

– Виталии Генриховне рано на пенсию, – окинул меня оценивающим взглядом Игнат Силантьев – задумчивый толстячок, основная и бесконечная проблема которого сводилась к поискам сладкого. – Она, как моя мама, – уверенно добавил он. – А ей до пенсии ещё работать и работать.

Вот спасибо! Игнат – третий ребёнок в семье, его мама по возрасту могла быть моей мамой.

– У нас во вторник последний день, и сразу каникулы, – громко крикнул Валера Семёнов – шебутной парнишка, глядя на которого сразу понимаешь – головная боль учителя: СДВГ в полный рост.

На практике нам говорили, что раньше таких учеников было мало, максимум один на класс, сейчас семь-десять, а это почти каждый третий.

В моём классе такой всего один, и ещё, может быть, Лёша – мой знакомец, хотя на самом деле я не совсем разобралась, есть у него какие-то проблемы, или он просто живой парнишка с подвижной нервной системой. Эдакий живчик-непоседа, находящий приключения не ежедневно, а ежечасно.

За короткое время, что я была педагогом в их классе, он дважды уходил с территории летнего лагеря для начальной школы – отдельно стоящего небольшого здания, рядом со спортивной площадкой, – просто, потому, что так захотелось.

Трижды залезал на дерево за котом, который, кажется, от Лёшки там и прятался, и спасать его совершенно было не нужно.

Завёл на спор трактор «Беларус», на беду припарковавшийся напротив лагеря, прибавив седых волос трактористу, завучу Маргарите Павловне и мне.

Откуда-то притащил деревянный поддон, объявил, что сделает плот и отправится в путешествие. Вообще, он тысячу раз уже так делал, на байдарках, правда, но на плоту-то интересней. В завершении стащил у завхоза топор, дабы осуществить гениальный план постройки плавсредства.

Седому по возрасту завхозу оставалось частично облысеть и потребовать призвать к ответу отца горе-Колумба.

– Отец твой, Алексей, уважаемый человек, а ты топоры таскаешь, – выговаривал Сергей Андреевич, он же Андреич, он же завхоз. – А если бы поранился?

– Не поранился, меня папка научил с топором справляться, и с бензопилой тоже, – пожал тот равнодушно плечами. Ведь каждый восьмилетний мальчик умеет обращаться с бензопилой. – У мужчины руки из плеч расти должны – так и Лёка папина говорит.

– Вот отрубил бы Семёнову руки, – назвал Андреич имя «подельника» Лёшки (того самого Валеры с СДВГ), – было бы вам «руки из плеч». Виталия Генриховна, вызовите отца нашего несостоявшегося Конюхова, будьте добры, – посмотрел на меня строго.

– Хорошо, – кивнула я, не понимая, как реагировать.

На каком основании завхоз школы распоряжения мне даёт и насколько он серьёзен?

И что вообще мне делать, как поступить?

Воровство – это, конечно, плохо и требует внимания, но попытка стащить топор с целью смастерить плот, воровство ли?

После окончания рабочего дня, когда все дети разошлись по домам – именно разошлись, сами, лишь за Валерой Семёновым заехал дедушка – его строго-настрого было запрещено отпускать одного, – я решилась подойти в Маргарите Павловне. На счёт Алексея и злосчастного топора.

Кабинет завуча находился на первом этаже школы, как и все четыре класса началки. Само трёхэтажное, кирпичное здание было построено довольно давно, в шестидесятых годах двадцатого века, и выглядело неказисто, а вот ремонт был свежий, мебель новая. В некоторых классах красовались интерактивные доски, спортивный зал мог похвастаться новеньким инвентарём, а скромный актовый зал – хорошей подсветкой, что откровенно удивляло. И это в далёком сибирском селе.

– Маргарита Павловна? – постучала я в дверь.

Мне ответила тишина.

Потоптавшись под дверями кабинета, я постучала ещё раз и решила, что всё к лучшему. За выходные наш несостоявшийся Конюхов забудет свой план, завхоз остынет, а там и каникулы, за которые я скорей всего уеду из этого села.

Не нравится мне здесь, не нравится, и всё…

Опустив голову, я брела по широкому коридору вдоль череды открытых окон. Уборщицы намывали стёкла и подоконники.

– Тонь, скажи добром, что ты хочешь от меня? – услышала я голос Маргариты Павловны в распахнутое окно.

Бегло выглянула, хотела было дать понять, что она мне нужна, но замерла.

Рядом с завучем стояла мама одной из моих учениц – Насти Запашной – это я знала наверняка, потому что Настю в лагерь привозила мама на дорогом автомобиле.

Почти сразу мне шепнули, что один из магазинов в Кандалах принадлежит именно ей, и хорошо бы с этой дамой держать ухо востро. Скандалистка со связями.

– Убери учителку новую! – ответила та завучу. – Серьёзно тебе говорю – убери! Иначе я за себя не ручаюсь.

– У тебя какие-то конкретные претензии?

– Что же, конкретные претензии ждать? – подпёрла руки в боки мама Насти. – Она – детдомовка! Чему она детей научит? Воровать, с мужиками якшаться, курить втихаря?

– И как это связано? – громко и недовольно выдохнула Маргарита Павловна. – Виталия Генриховна ни в кражах, ни в курении не замечена, а личная жизнь, пока в пределах нормы, на учебный процесс не влияет.

– Откуда у детдомовки пределы нормы? Ребёнок со здоровыми генами там не окажется, всяко родители позаботятся, а больные обязательно дадут о себе знать. У неё же алкогольный синдром на лицо.

– Какой ещё синдром? – фыркнула Маргарита Павловна.

– Который у детей алкоголиков бывает. Умерший сын Макаровны пропойца последний был, вспомни. Её потому и не забрали из детдома, что с синдромом девчонка. А тут надо же… учительница! Поступают по льготам, нормальным детям мест не остаётся, потом работают, нормальным людям не устроиться. Живут, как пиявки, сначала за счёт государства, потом честных людей, которые о себе и детях своих думают, жилы рвут.

– Нет у неё никакого фетального алкогольного синдрома, не выдумывай. Я, по-твоему, детей, да и взрослых таких не видела? Посмотри на детей Васильковых, например, вот там – ФАС, а здесь – обычный молодой специалист, без опыта работы. И где ты «нормальных» людей видела, рвущихся в школу? Хоть каких-нибудь людей? Местные уезжают, заканчивают колледжи-институты, и никто не возвращается, все в городах остаются.

– Не будешь убирать, значит?

– Не буду! Только если случится чудо и найдётся замена.

– Я петицию напишу, всех родителей подниму, в комитет по образованию дойду, так и знай!

– Ой, иди куда хочешь. Пришлют подходящего учителя – хорошо, нет – учить будет эта. Неоткуда взять другую.

Я стояла у стены, у окна, не зная, куда себя деть от жгучего стыда за себя самою.

С одной стороны – не моя вина, что оказалась сиротой, выросла в детском доме. Не мой выбор, никто в своём уме не остановится на такой участи.

С другой – ведь это правда. Разве я могла что-то дать «домашним» детям, научить их чему-то хорошему?

С третьей – учить я должна школьной программе, с этим справлюсь. Не зря преподаватели бились с нами.

Если, конечно, Алёшка не будет носиться по деревьям с ворованным у завхоза топором наперевес за несчастным котом, с трудом держащим оборону.

А с четвёртой – не решение ли это моей дилеммы?

Не знак, что лучше собрать вещички и вернуться в родной город, плюнув на крошечных эпизод своей жизни – существование в селе Кандалы, где по утрам будило мычание, блеяние, квохтание, гогот, безудержный лай и работа сельхозтехники на поле напротив моих окон, потому что местный фермер спешил заготовить какой-то силос.

Пять утра – тут тебе и щёлканье кнута, и блеяние коз, и мычание вечно недовольных коров, и грохот комбайна – или как этот гремящий монстр называется?..

Прибавьте ежедневную борьбу с газовым бойлером, чтобы включить горячую воду, пляски с бубнами вокруг насоса для воды. И новость, что ока-а-а-азывается, оказывается, канализацию нужно выкачивать ассенизаторской машиной, потому что в центральной части села, той, что строилась каким-то леспромхозом, был водопровод, а по окраинам, в частных домах – нет.

В итоге-то все удобства в доме, туалет, ванная, отопление, даже тёплые полы, оказывается, были, но со всем этим добром ещё разбираться и разбираться.

А если сломается?

Только система насосов и водоразводки вводила в ступор своим видом, а был ещё газовый котёл, бойлер, краны на батареях, счётчики на газ и свет…

Нет, точно, дождусь Маргариты Павловны, извинюсь, уволюсь и уеду.

Стыд, я слышала, не дым – глаза не выест. Лучше пять минут позора в кабинете завуча, чем бесконечный ужас существования в селе.

– Захар Дорофеевич! – услышала я голос возмущающейся мамаши. – Слышали, что новая учителка наших детей – детдомовка? Вот скажите, нормально это?

– Учительница, – поправил Захар. Дорофеевич. – Не слышал. Детдомовцы – дети, находящиеся под опекой государства, живущие в детском доме. Виталия Генриховна, насколько мне известно, совершеннолетняя и живёт на Полевой.

– Уже знает, где живёт эта Генриховна, – в ответ выплюнула моё отчество, словно кислятину, набившую оскомину. – Видишь, Маргарита Павловна, а я что говорила!

– Всякая ложь, какой бы она ни была, как бы она ни говорилась – пагуба, – спокойно ответил Захар. – Не разносите сплетни, Антонина Петровна – грешно.

– А что тебе не грешно, Захар? – огрызнулась Антонина Петровна. – Петицию составлю, пришлю, почитаешь?

– Присылайте, – вздохнув, ответил он. – Маргарита Павловна, что опять Алексей сотворил? Слышал, топор у завхоза стащил?

– Не стащил, а взял взаймы, чтобы построить плот, – засмеялась завуч. – Но, – сделала она паузу. – Поговорить обязательно надо.

– Поговорю, – глухо ответил Захар.

– Вот и хорошо, но я не за этим вас позвала, Захар Дорофеевич, я по поводу байдарочного похода в июле…

Голоса начали отдаляться, я же осталась стоять у стены, глотая горькие слёзы обиды.