Текст книги "Против течения (СИ)"
Автор книги: Наталия Романова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Против течения
Глава 1
– Автобус ушёл час назад, – огорошила меня кассирша в полукруглом окошке автовокзала. – Следующий завтра в семь утра и час дня, – добавила равнодушно.
– Как же?.. – растерялась я, оглядываясь в слепой надежде, что кассир ошиблась, и прямо сейчас материализуется автобус.
Я преодолела немалый путь – несколько часов перелёта, после душный плацкарт, – чтобы уткнуться в «автобус ушёл час назад»? И что теперь делать?..
В райцентре, куда я приехала, есть гостиницы хотя бы? Не похоже.
Такси? Больше ста километров ехать, если верить картам, стоить будет, как билет в Анталию.
– Девушка, сходите в туристическое бюро, всяко дешевле, чем… – показала в сторону таксистов, кружащих вокруг вокзалов – авто и железнодорожного, – как стервятники в ожидании добычи. – Обычно одна экскурсия в день, но сегодня воскресенье, вдруг.
– Экскурсия? – удивилась я.
Какая экскурсия? В обыкновенное сибирское село экскурсия? Интересно, что показывают, какие экспонаты? Я имела смутное представление о сибирских поселениях, Сибири вообще, да и о мире в целом.
Представить, зачем ехать в глухую (в моём представлении глухую) деревню не могла, вообразить, что там смотреть – тоже.
– Ну, вы же в музей? Туда и возят.
– В музей, – кивнула я на всякий случай. – Где бюро находится?
Какая разница, зачем ездят на экскурсии, главное, добраться в нужное место, а дальше… о «дальше» я не задумывалась.
– Переходите на другую сторону, один перекрёсток и увидите. Мимо точно не пройдёте.
Я поблагодарила, подхватила сумку, дёрнула небольшой чемодан на колёсиках, и поспешила в сторону загадочного экскурсионного бюро. У киоска, торгующего пирожками здесь же, на автовокзале, остановилась. Ужасно хотелось есть.
Беляши, сосиски в тесте, пирожки с картофелем, с яблоками… аппетитно.
– Пирожок с картошкой! – опередил меня мальчишка лет восьми.
Взлохмаченный, светловолосый, загорелый, в однотонной футболке, демонстрирующей острый локти. В тренировочных штанах, убитых почти в хлам кроссовках.
Выхватил протянутый пирожок, схватился в упаковку и потянул в рот, кажется, намереваясь затолкать в рот целиком.
– Алексей! – услышала грозный окрик за своей спиной, аж сжалась, будто бы это я – Алексей.
Мальчишка, стоявший в паре шагов от меня, отшвырнул от себя пирожок, вылупившись на того, кто окликнул.
Невольно я оглянулась, несмотря на то, что единственным желанием было убраться подальше. Рефлекторным желанием.
Поверх меня, прямо на мальчишку, очевидно Алексея, смотрел мужчина. Высокого роста, в сравнении с моим – так и вовсе гигантского. С широкими плечами, при этом худощавый, загорелый почти до черноты, с коротко стриженными, тёмными волосами, зелёными глазами, смотревшими исподлобья. В футболке с длинными, закатанными до локтей рукавами, трикотажных брюках и сникерсах.
Главное же – борода, закрывающая добрую половину лица, от чего определить возраст говорящего было невозможно.
Не старый, но и молодым не назвать. Если смотреть на глаза – не старше тридцати, а то и младше, но всё равно по сравнению с моими двадцатью – много. А если на бороду, то все сорок или вообще шестьдесят!
– Подними, – отдал приказ мужчина, глянув строго на мальчишку. – Ну? Ты сажал этот хлеб? Растил? Пёк? Нет? Не смей кидать еду на землю, тем более хлеб, – припечатал он, наблюдая, как Алексей поднимает пирожок, извалянный в пыли, заворачивает в салфетку и передаёт в руки бородатому.
– Пойдём, – спокойно проговорил мужчина, огибая меня, словно не видел.
– Пап, тётеньке в Кандалы нужно, подвезём? – вдруг выдал пацан, показывая на меня пальцем. – Автобус ушёл, и экскурсионного тоже нет, – уверенно добавил.
– В музей? – скользнул по мне хмурым, упрекающим взглядом бородатый.
Сразу стало стыдно, хоть я и в не музей ехала. Интересно, что за музей-то такой?
– Нет, – кашлянув, ответила я. – У меня там дом… часть дома. Полевая семнадцать.
– Па-а-а-ап? – заныл Алексей. – Давай подвезём! Сам же говорил, людям нужно помогать.
– Пусть запотеет милостыня твоя в руках твоих, прежде чем ты узнаешь, кому даёшь, – назидательно выдал бородатый.
– То милостыня, а это помощь! Автобуса, правда, нет. Куда ей теперь? – как-то снисходительно глянул на меня Алексей, будто это мне восемь, а ему мои двадцать.
– Пойдёмте, – заявил мужчина, глядя на меня, предварительно окинув недовольным взглядом, будто я… не знаю, в поясе для чулок без нижнего белья стояла, а не в оверсайз футболке, велосипедках и кроссовках. – Мы мимо Кандалов едем, – Алексей закивал, подтверждая. – Довезём до Полевой.
– Поехали, – протянул Алексей.
Ситуация…
С одной стороны, не настолько я не социализированная, чтобы не понимать, что в чужом регионе, где никто меня не знает, садиться в машину с незнакомым мужчиной – верх глупости. С другой, складывалось впечатление, что жест доброй воли от взъерошенного парнишки не что иное, как крик о помощи.
Может моё присутствие поможет выгадать время и бородатый сменит гнев на милость… он явно сильно разозлился из-за копеечного пирожка. На нищих ни тот, ни другой похожи не были, но после практики в школе, посмотрев на родителей, я перестала удивляться чему бы то ни было.
– Если возможно, – промямлила я, неуверенно глядя на бородатого…
– Захар, – заявил он, легко подхватил мой чемодан, сразу же шагнув в сторону выхода с вокзала.
– Виталия…, – выдохнула я, спеша за своим… визави? Спасителем? – Вита.
На улице я судорожно оглянулась в поисках легкового автомобиля или чего-то такого, но ничего не увидела, кроме здоровенного Урала с прицепом, на котором стояло нечто не менее здоровенное, какая-то аграрная техника.
– Прошу, – заявил Захар, распахивая передо мной дверь, предварительно громыхнув металлической ручкой.
Алексей ловко юркнул вперёд, устроился рядом с водительским сидением, игнорируя ремень безопасности.
Я беспомощно оглянулась, раздумывая, не отказаться ли мне. Водитель, машина, ситуация в целом вызывали чувство тревоги. Было в происходящем что-то неправильное или, наоборот, слишком правильное для моей жизни круглой сироты.
Неуютное что-то, как предзнаменование чего-то, что изменит мою жизнь.
В итоге я оказалась в потёртом салоне, рядом с взъерошенным Алексеем. Лёшей, или Лёшкой, как представился он сам, когда мы тронулись.
Перед его лицом, на панели, лежал несчастный пирожок, как немой укор, назидание, вызывая меня повышенное слюноотделение.
– Есть хочешь? – спросил Захар у Лёши, услышал отрицательный ответ: – Зачем тогда купил? – показал взглядом на пирожок.
– Да я… – замялся Лёшка.
– Ешь, – мужчина сунул ему в руку пергаментную бумагу, откуда сногсшибательно пахло бужениной.
Мамочки… кажется, я сейчас упаду в обморок. Последний раз ела в железнодорожном вокзале, успев купить в ларьке на перроне шоколадку. В поезде взять ничего не удалось, цены в вагоне-ресторане не просто кусались, а грызли заживо, а у проводницы продавался только чай и кофе. На автовокзале же поесть не успела.
Лёшка развернул бутерброд с огромным куском буженины, свежим помидором, листом салата, соусом. Посмотрел скорбно, повёл недовольно носом, тяжело вздохнул.
– Ешь, если купил пирожок, значит, хочешь есть. Ешь! – твёрдо заявил Захар, в это мгновение перевёл взгляд на меня, пребывающую почти в полуобмороке.
Мамочки… мамочки… в жизни не чувствовала голода острее, а это чувство мне знакомо не понаслышке.
– Угощайтесь, Вита – вдруг сказал он вполне дружелюбно, заодно удивив тем, что запомнил моё имя. Протянул точно такой же бутерброд в пергаментной бумаге.
– Спасибо! – не стала отказываться я.
«Дают – бери, бьют – беги», – то, что пришлось мне выучить в крохотные пять лет, когда не стало мамы, папы же… папы у меня не было никогда, только отчество и досталось, да такое, что лучше бы прочерк стоял в графе «отец».
Генриховна.
Вцепилась зубами в сочный кусок мяса. Обалдеть, какая вкуснятина! Съела, едва не вместе с пальцами, в запале облизала бумагу, где оставался соус, вперемешку с соком от помидора и зелени. Ум-м-м-м!
Ехали мы долго, в основном по лесу, самому настоящему, густому, высокому, пугающему.
Кое-где проглядывали поляны, усыпанные травами и цветами, по обочинам колосился кипрей, он же иван-чай, яркими всполохами проглядывала пижма.
Не так я себе представляла Сибирь, впрочем, никак не представляла. Буквально несколько дней назад вся Сибирь целиком и Красноярский край в частности, были для меня чем-то безликим.
Не думала, что когда-нибудь в жизни окажусь здесь, вообразить такого не могла.
У меня был план, куда точно село Кандалы – ну и название – не входило: получить, полагающуюся мне квартиру от государства, выйти на работу на должность учителя начальных классов в школу, где проходила практику.
И жить свою лучшую жизнь.
Всё моё детство, начиная с пяти лет, после смерти мамы, прошло в детском доме, кроме короткого пребывания в приёмной семье. Отец мой, о котором я знала только имя, умер ещё раньше.
Так что у меня были все основания считать себя круглой сиротой и рассчитывать на помощь государства, тем более другим выпускникам активно давали квартиры, строились целые кварталы под эти нужды.
После девятого класса я поступила в педагогический колледж, как многие из нашего детского дома. Жила в общежитии, питалась в столовой, всё ещё находясь под опекой государства, а после выпуска рассчитывала на собственное жилье.
Выпуск случился, жильё – нет.
Оказалось, мой родной отец Генрих оставил мне в наследство часть дома в Сибирском селе Кандалы Красноярского края, а значит – ничего мне государство не должно.
Я – наследница недвижимости, а что наследство моё находится где-то на краю задницы мира – неважно. Формально жильё есть.
Целые сутки я приходила в себя, бесконечно рыдая. А кто бы не ревел, лишившись возможности получить отдельную квартиру в двадцать лет, наблюдая, как все планы на благополучную жизнь улетают в тартарары?
Моя зарплата на будущей работе не предполагала возможность снять жильё, из общежития нужно было съезжать. Я оставалась на улице!
У меня была приличная сумма на счету, доставшаяся мне по выходу из детского дома – скопившаяся пенсия по потере кормильца, – но не настолько большая, чтобы позволить себе первый взнос по ипотеке, да и кто мне её даст?.. Без опыта работы, без родных и поручителей, сироте.
– И чего ревёшь? – спросила мама моей соседки по комнате, с который мы прожили все годы учёбы.
После окончания она возвращалась к себе в посёлок, где её ждала должность учителя и льготы, как сельскому учителю.
– Езжай, пока есть время, посмотри, что за дом, что за село. Может, денег каких можно снять с продажи-то, – услышала я. – Если и нет никакого дома, развалины одни, то земля чего-то стоить должна. Знаешь, как бывает… у нас на дачах стояла халупка у дороги, никому не нужная, предпринимателю одному именно этого участка не хватило для постройки магазина, так он две цены заплатил, ещё и сверху дал немного. Езжай и разбирайся, до учебного года время есть. Не выгорит ничего, тогда и будешь думать, пока посмотреть нужно, что к чему.
Я и приехала смотреть «что к чему».
– Полевая, – заявил Захар, показывая на ряд домов из белого кирпича в селе, по которому мы ехали, вернее, крались – так ощущалась скорость.
С высоты кабины Урала я с интересом смотрела по сторонам.
Обычные дома, где-то старые деревянные срубы, потемневшие от времени, с покосившимися резными наличниками с облупившейся краской, где-то обшитые сайдингом, симпатичные, под новыми крышами, какие-то кирпичные, глядящие на улицу современными стеклопакетами. Встречались и современными дома из клееного бруса, в скандинавском стиле, но большинство – самые простые, коих множество на просторах страны, которая отказала мне в жилье в законном порядке и с чистой совестью.
– Семнадцать, – выдернул меня из оцепенения Захар.
– Приехали, – провозгласил Лёша. – А вы теперь жить здесь будете? – показал глазами на зелёный забор из профнастила и виднеющийся красный, кирпичный дом.
– Не думаю, – честно ответила я.
Выбраться из машины мне помог Захар, подав руку, правда при этом странно отодвинулся всем телом, но значения я не придала. Смотрела на своё наследство, отмечая, что дом не выглядит так, словно в нём не жили семнадцать лет – именно столько не было в живых моего отца.
Огород, та часть, чтобы была видна, был запущен, но вдоль протоптанной тропинки от калитки к крыльцу возвышались ярко-жёлтые цветы, растущие высокими охапками, и торчали собирающиеся зацветать флоксы. За старыми оконными рамами виднелись шторы. Газовая труба, подходящая к дому, была окрашена пару лет назад, не раньше.
Может быть ошибка?
У «моего» дома, вернее, части дома, есть законный владелец, а мне всё-таки положена квартира? – закралась у меня надежда.
– До встречи, – огорошил меня Захар, ставя мой чемодан на землю у забора, поросшую травой.
– До встречи, – машинально ответила я, внезапно смутившись от пронзительного взгляда, какого-то неуместного что ли.
Неуютного.
Будто самому носителю зелёных глаз стыдно за собственный взгляд, а я в этом виновата. Должна быть виновата, как минимум.
Урал уехал вниз по улице, громыхая на всю округу, я осталась у калитки, мысленно сбрасывая с себя морок.
«До встречи»...
Не будет никакой встречи. Негде нам встречаться и некогда.
Сейчас убежусь, что произошедшее ошибка, вызову такси, не жалея средств, и уеду в город, где меня ждала работа учителя начальных классов, квартира и счастливая жизнь.
– Гляньте-ка! – услышала я протяжное, женское. – Макаровна как в воду глядела, когда говорила, что не успеет остыть, как наследница явится!
«Наследница» было произнесено с такой ехидной желчью, что стало откровенно не по себе, будто поймали на чём-то незаконном, противоестественном даже, постыдном.
– Чего мелешь, мало ли, зачем человек стоит… девушка, вы чего тут? – отозвалась высокая, дородная тётка в ситцевом халате сильно ниже колена, сложив натруженные руки на груди.
Та, с кем она беседовала, не появилась, просто продолжила вещать из-за забора:
– Чего, чего, а то не ясно – чего!
Глава 2
Глава 2
– Документы в порядке, Шульцева Виталия Генриховна имеет право проживать здесь, – выдал участковый, подняв взгляд от моих документов. – Часть дома по закону принадлежит ей, – развёл он руками, расписываясь в собственном бессилии.
Неизвестно, кто больше расстроился, я или мои родственники, примчавшиеся через полтора часа после того, как мне пришлось представиться тётке в ситцевом халате – соседке, как оказалось позже.
Я перевела взгляд на мужчину, сидевшего на деревянном стуле, сложив руки на груди, и смотревшего на меня, как на привидение.
По комнате, назову её гостиной, курсировала его жена, Алла, хаотично хватая то одно, то другое. Переставляла вазы, двигала книги с потёртыми корешками, поправляла рамки семейных фотографий с моими, выходит, родственниками…
Всю сознательную жизнь я считала себя круглой сиротой. Верила, что родных у меня нет, и именно поэтому я оказалась в детском доме, иначе бы умственно и физически здорового ребёнка обязательно забрали.
А вышло, что у меня была родная бабушка, которая жила в этом доме.
Спала на кровати в этом доме.
Полола огород, виднеющийся из этого окна.
И думать не думала обо мне, хоть и знала о моём существовании.
Был дядя – родной брат моего отца. Была его жена. Были их дети – мои двоюродные братья и сёстры.
Ещё двоюродные, троюродные, один бог знает какие ещё родственники – всевозможные тёти, дяди, племянники, бабки, деды.
И все они спокойно жили, ели, спали, зная, что на другом конце страны в детском доме находится маленькая девочка – их родная кровь.
Открытие оказалось горьким. Сиротой быть в миллион раз проще, чем понимать, что всем этим людям ты просто-напросто была не нужна, и сейчас не нужна.
И никогда нужна не будешь. Чужая, лишняя!
Не знаю, чему я удивилась и почему обиделась, ведь постоянно встречалась с подобными ситуациями. Со мной в детском доме росло много девчонок и мальчишек, от которых отказались родственники и даже родители, – но боль от понимания, что я могла бы расти в семье, а не в детдоме затапливала меня с макушкой.
– Пусть докажет, что она Генриха дочь! – взвилась жена дядьки Романа.
Братья Генрих и Роман – ну и сочетание.
Бабка моя, Зинаида Макаровна, оказывается, была оригиналкой.
– Может, мошенница! – продолжила распаляться Алла. – Документы подделала и примчалась чужое добро делить.
– Генкина она, не видать, что ль, – вставила соседка. – И на Макаровну смахивает, конопатая.
– Веснушки не показатель! – взвизгнула жена Романа.
Назвать его мысленно дядей не получалось.
– Алл, хватит уже, – вздохнул он. – Виталия это, Генриха дочь, и экспертизы никакой не надо, на глаз видать.
– Твоя мать всегда говорила, что нагулянная девчонка, не его.
– Нашла кого слушать… она и на Ваньку говорила, раз на тебя похож, значит, нагулянный. Если всё по закону, пусть живёт, дальше видно будет.
– Ро-о-о-ома, – взвыла в ответ Алла, заламывая руки, натужно выдавливая слёзы.
– Всё, довольно представления! Спасибо, Михаил Анатольевич, – пожал руку участковому. – Вам, соседи дорогие, спасибо за бдительность. Дальше мы сами, по-семейному.
Участковый тяжело вздохнул, крякнул и направился к выходу. Соседи потянулись гуськом за представителем власти, обсуждая новость.
Моё неожиданное появление в доме бабки и вообще на свет божий.
Придумала тоже… мало того родилась, ещё и приехала, будто ждал кто.
– Ты надолго сюда? – увесисто помолчав, спросил Роман, сверля меня угрюмым взглядом. – Навсегда или так, из интересу?
Мой шанс! – решила я.
Вышло, что бабка умерла около месяца назад. До последнего часа опасалась, что детдомовка – нагулянная дочь Генриха, – явится и заявит права на имущество.
Генрих смолоду бестолковый был. Пил – ладно, кто не пьёт, мягкотелый уродился, бесхребетный. Спутался с моей матерью, дитя признал неизвестно от кого зачатое, а когда та сбежала, прихватив ребёнка, зачем-то свою часть дома завещал тому ребёнку. Мне, выходит.
Вовремя значения не придали, кто мог подумать, что молодой мужик богу душу отдаст… когда спохватились, выяснилось, что поделать ничего нельзя. Владелица несовершеннолетняя, под защитой государства, не поспоришь.
Предлагали, правда, девочку взять, когда та без матери осталась, только кому довесок в доме нужен?
А довесок сам припёрся.
– Вы не хотите мою часть дома купить? – выпалила я.
Жить здесь, среди «родных и близких», не собиралась. И село меня пугало, никогда раньше не бывала в деревне, не понимала, как здесь существовать.
– Могу и купить, тысяч за пятьдесят-семьдесят, – важно кивнул Роман.
– Но это раз в десять меньше рыночной стоимости…
Цены на недвижимость в Кандалах я посмотрела, когда ехала в поезде. Невысокие, но хоть шерсти клок, если поднатужиться, можно замахнуться на ипотеку, тем более бюджетным работникам в моём регионе полагались льготы.
– Больше у меня нет, – заявил дядька. – Ищи, кто купит за пятьсот, раз умная такая, но знай, дом продать не позволю.
– Тогда давайте, я у вас куплю вашу часть?
Небольшой запас средств есть, если сторговаться… а после продать дом целиком проще, чем часть.
– За пару-другую миллионов, может, и подумаю… – выдал в ответ, глядя на меня с ухмылкой. – Есть у тебя такие деньги? Так я и думал, – оглядел свысока ошарашенную меня. – Дом я продавать не собираюсь, Виталия. Тебе кирпичная коробка, мне – родные стены. Приехала жить – живи, выгонять права не имею, но помни, что ты не хозяйка. Алла, покажи, что здесь, как. Кастрюли там, простыни, чего надо-то ещё, – растерянно огляделся, будто впервые видел дом матери.
– Ром!
– Что «Ром»?! – раздражённо гаркнул. – Законная владелица недвижимости у нас, слыхала?! Закон у нас, выходит, кого угодно защищает, а не порядочных людей.
– Владелица недвижимости, а не кастрюль с простынями, – категорично заявила Алла. – Часть дома принадлежит – хорошо. Какая именно часть? Сени с кладовкой, кухня, зал? Которая из двух спален? Баня, может, сарай? Пусть в пристройке живёт, и кастрюли сама себе покупает!
– Хватит, – буркнул Роман. – Покажи, чем можно пользоваться, а что себе приглядела из материнского добра. И поехали, пора. На выходных приедем, добром поговорим, – глянул на меня.
Алла фыркнула, всем своим видом демонстрируя недовольство. Махнула рукой, показывая, чтобы я шла на кухню.
– Вот здесь бери, что хочешь, – открыла кухонный стол, заставленный старой эмалированной посудой. – На это даже не гляди, приеду – заберу, – ткнула пальцем на ряд кастрюль из нержавеющей стали. – Тарелки бери здесь, а к тем, что в серванте в зале – не прикасайся. Не про твою честь мать покупала, берегла. Надумаешь уезжать, ключ соседке отдашь! И гляди мне, Виталия, – усмехаясь, назвала моё имя, будто смешное что-то произнесла, – я здесь каждую тряпку знаю, каждую рюмочку хрустальную, пропадёт что – мигом в тюрьму отправишься. Цацкаться с тобой, детдомовкой, никто не станет.
Не станет… а до этого цацкались, выходит. И жизнь со мной, конечно, церемонилась.
Первым порывом, после того как родственники уселись в недорогой внедорожник и убрались с глаз долой, стал отъезд.
Что мне делать в абсолютно чужом доме, пусть по документам он частично мой?
Смотреть на фотографии людей, которые предали меня, не дрогнув, отправили в детский дом? Готовить в чужих кастрюлях, есть из чужой посуды? Глядеть из окна на пугающий огород с несколькими чахлыми грядками и увядшие цветы в палисаднике?
Ещё соседки собрались у забора, не стесняясь обсуждали мой приезд во всё горло.
Кто-то вздыхал, сочувствовал моим родственникам, особенно Алле – говно ей досталось от свекрови, а добро, выходит, с безродной делить придётся.
Явилась – не запылилась, бесстыжая!
Кто-то парировал, что бесстыжей всю жизнь была Макаровна. Извела жену Генки – моего отца Генриха так называли, для удобства, – выжила из дома и села, считай. Потому Генка и спился, потому и помер, что мать ни вдохнуть, ни выдохнуть младшему не позволяла, удушила заботой. От внучки родной отказалась, хоть и в силах была, не старая, шестидесяти не исполнилось, когда из опеки приезжали. Ромке запретила девочку забрать, а ведь он собирался, тем более за опеку пособия полагались.
А кто-то просто слушал, вздыхал, в сторону моего приоткрытого окна поглядывал, в ожидании, когда появится новость номер один, чтобы поглазеть.
Уехать сразу не получилось бы, если только на такси, что было слишком дорого для моего бюджета, оставшегося без призрачной надежды на собственное жильё.
Ночь я провела в Кандалах. Ворочалась в чужой кровати, вдыхая посторонний запах вещей, к которым никогда не имела отношения и не хотела иметь. Слушала пугающие звуки: лай, квохтанье, гогот и, кажется, заунывный волчий вой.
Господи, рядом бродят волки? Волки? Живые волки?!
Что село стоит посреди тайги, на берегу реки, я знала, из окна видела полоску сине-зелёного леса, но волки… это слишком!
Под утро проснулась от оглушающего щебета птиц, мычания, щёлканья кнута и блеяния коз. Открыла один глаз, уставилась на тусклый свет, льющийся из приоткрытого окна.
Шести утра нет…
Что происходит?
Быстро переоделась, благо лето, заморачиваться с гардеробом не нужно. Трикотажные шорты, футболка, шлёпанцы.
Поспешила на улицу. Неужели что-то случилось?
Пожар, ураган, наводнение, землетрясение – пусть Сибирь, откуда знать, вдруг?
Ничего особенного, однако, не происходило.
Хозяйки соседних домов выгоняли на улицу коров, их было совсем немного, но шума рогатые издавали столько, что казалось, будто стадо бизонов движется вдоль тянущихся заборов.
Мимо пробежало сборище коз, которое гнала палкой жилистая старуха в цветастом платье и меховом жилете, и это среди лета. Горлопанил пастух на высоком коне, время от времени щёлкал кнутом, поднимая столбы пыли. Отчаянно громко верещали птицы, наблюдая за происходившей вакханалией.
Рядом с соседкой всё в том же цветастом халате остановилась просто одетая женщина.
– Раиса Степановна, подумайте.
– Оставь меня, Маргарита Петровна, Христом богом молю, оставь!
– Куда я второклашек ваших дену?! В летнем лагере, считай, бесхозные слоняются…
– Куда хочешь, туда и девай, Маргарита. Я когда соглашалась первый класс взять, прямо сказала – до конца учебного года. Точка! Сил моих больше нет! Я сколько на пенсии уже, а ни дня не отдыхала. Время найти замену было. У меня давление, внуки! Хватит!
– Раиса Степановна!
– Я помирать на работе не нанималась! – почти завизжала соседка, скользнула за свою калитку, плавно качнув огромными бёдрами.
Не успела я отвести взгляд от представшей сцены, как в конце улицы показался небольшой грузовик с прицепом, медленно прокрался и остановился как раз напротив меня.
Из соседних домов потянулись люди, выстраиваясь в небольшую очередь перед распахнутым прицепом, где мелькала высокая стройная женщина в длинном платье, с платком, причудливо накрученном на голове. Или это головной убор такой… необычный?
Из кабины грузовика выскочил бородатый мужчина, в котором я сразу узнала вчерашнего водителя – Захара. Следом появился Алёшка, шустро забрался в прицеп, начал переставлять небольшие коробки, споро подавая женщине.
Я уставилась на грузовик, заостряя внимание одновременно на всём.
На изображениях жизнерадостных коров в окружении ромашек и клевера.
На плавных движениях женщины, она словно плыла, а не шустро открывала картонные коробки.
На странном головном уборе, приковывающем внимание необычностью, и длинной юбке, украшенной кружевом.
На лихо помогающем Лёшке, видно, приученном к труду с самого маленького возраста.
На Захаре, ставящем тяжёлые ящики на землю с лёгкостью, будто пустую тару переставлял.
Мышцы под рубашкой с длинным, закатанном рукавом заметно напрягались, ткань натягивалась, а после ослаблялась, чтобы натянуться снова, обхватывая сильные руки.
Из лицезрения, почти транса, меня вывел голос Раисы Степановны, появившейся рядом.
– Деньги-то взяла? – посмотрела она на меня. – Фермер это наш, продукцию свою дважды в неделю продаёт. Молоко, йогурт, сметана, сыворотка хорошая. В местных магазинах тоже в наличии, при ферме есть лавка, но так дешевле, без магазинной накрутки, плюс многодетным скидка, пенсионерам, вот, – показала на себя. – Сиротам… – оглядела меня с сочувствием.
– Захар Дорофеевич, не сочтите за наглость, скиньте жительнице нашей новой. Внучка Макаровны, в детском доме жила, сейчас приехала.
– С радостью, Раиса Степановна, – отозвался Захар, уважительно глянул на мою соседку, на меня же поглядел как… на насекомое. На клопа в коротких шортах и футболке, открывающей полоску кожи на пупке, которому почему-то должно стать за это стыдно… – Елизавета, скинь Виталии, – повернулся в сторону женщины в длинном одеянии, показал на меня рукой и сразу отвернулся, возвращаясь к своим делам.
– Конечно, – кротко улыбнулась в ответ Елизавета, посмотрела на меня. – Что вам?
– Сметаны двадцатипроцентной подай, Лизавета, – ответила за меня Раиса Степановна. – Йогурта сладкого пару упаковок и молока, а мне… – продолжила она перечислять, пока я моргала, приходя в себя от подобного напора. – После деньги занесёшь, соседи же – не чужие люди, – сунула мне в руки полупрозрачный пакет с покупками, чеком внутри и поспешила к себе домой.
Я же осталась, будто на булавку нанизанная взглядом Захара… Дорофеевича.
Почему он так смотрит, что ему нужно? И вообще, у него Елизавета есть.
