Текст книги "Против течения (СИ)"

Автор книги: Наталия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Глава 21

Я написала заявление на увольнение, сидя дома, за кухонным столом, дав себе время на обдумывание, чтобы не пороть горячку. Положила в сумочку и отправилась напоследок прогуляться по селу, к которому успела привыкнуть и уже считала своим домом.

Скорей всего, меня заставят отрабатывать две недели. Ничего страшного, как-нибудь справлюсь, а после… после «чемодан, вокзал, на фиг».

Но именно эту прогулку, когда я приняла твёрдое решение уехать, я посчитала прощальной.

Как ни крути, Кандалы – моя родина. Именно сюда мама привезла меня из роддома. Именно здесь я сделала первые шаги, сказала первое слово. Здесь похоронен мой непутёвый отец и вредная бабушка.

Наверное, действительно, место может не принять человека. В детстве меня увезли, бросив клочок сибирской земли, а сейчас уезжаю уже я сама, по собственной инициативе.

Не приняли меня Кандалы, второй раз не приняли. Ну что ж…

Красиво здесь всё-таки.

Природа могучая подступает прямо к домам, окутывает густым запахом тайги, реки, осенних трав. Из дворов доносится перебранка дворняжек, редкое мычание, зато споры неугомонных кур слышны повсюду, как и возмущения зазнаек петухов. И кот рыжий, холёный, на мышах отъевшийся, сидит на опорном столбе забора, щурится на вечернее солнышко, ещё тёплое, почти летнее.

От осени пока лишь вкрапление ярко-золотого на деревьях и охапки астр почти у каждого дома. А я ведь тоже хотела посадить, чтобы на следующий год радовали, и флоксы эти дурацкие, что завяли моими стараниями.

Напоследок решила сходить на кладбище, ведь больше не выдастся случая. Скорее всего, я никогда не вернусь в это село, спрятанное средь бескрайних лесов, дышащее стылой влагой реки даже средь жаркого лета.

Ожидаемо ничего не почувствовала стоя у двух могил. Здесь – отец, Генрих, которого все звали просто Генка, а здесь – бабушка. Надо бы хоть что-то ощущать, родные же люди, у меня же в душе полнейшая пустота. Обиды – и той не осталось.

Кладбище расположилось на пригорке, в относительной близости от самих Кандалов. Идти полчаса-час, если совсем не спеша.

Торопиться было некуда, решила дойти до реки. Берег здесь высокий, вид на излучину потрясающий, сюда даже туристов привозили любоваться природой. Чуть поодаль плавный спуск по усыпанному разнотравьем пригорку, переходящий в плоский, каменистый берег, с убегающим вдаль камышом, рогозом и стелющейся осокой.

Свежие автомобильные следы по лугу не смутили. Местные могли приехать, купальный сезон закрыт, но посидеть на берегу, пожарить мяса найдутся желающие. Или гости туристической базы, что поодаль расположилась, прикатили красотами любоваться.

Местным река и река, приезжим – на редкость живописный вид.

Сначала вышла на высокий берег, сделала несколько фотографий на память, посмотрела в сторону пологого, замерла в удивлении. Недалеко от серых камней в окружении густого камыша застыл УАЗ, он же «буханка» с изображением мультипликационных, жизнерадостных коров.

Захар? Кто-то из работников? Что им здесь делать?..

Раздался громкий собачий лай. Пёс словно возмущался на всю округу, настойчиво пытаясь донести какую-то свою мысль окружающим.

Посмотрела в сторону брани вперемешку с рычанием. Сердце пропустило несколько ударов, спина покрылась ледяным потом, руки похолодели, солнечное сплетение же обдало кипятком.

Трое детей, два мальчика и девочка толкали по траве в сторону реки что-то вроде плота, громко переговариваясь между собой, вокруг бегал пёс Захара Ральф, оглашал округу лаем, явно не соглашаясь с происходящим.

– Стойте! – закричала я, выглядывая путь, как быстрее добежать до ребят, что не так-то просто было сделать.

Короткого пути от моего места не было, делать круг – потерять время. Дети же почти дотащили плот к берегу, и вряд ли они приложили столько усилий, чтобы посидеть на свежеструганных досках и полюбоваться тёмно-синей гладью реки.

– Лёша! Лёша Абакумов! – узнала я своего ученика, рванув в сторону тропинки, которая должна была привести меня к берегу, куда троица упорно толкала плот. – Валера! Семёнов, стой!

Господи, ладно Лёшка – парень самостоятельный, этот-то поросёнок с СДВГ как умудрился ускользнуть от бдительного дедушки, тот же ни на минуту не выпускал непоседу из виду?

И Настя… Настя Запашная!

Совершенно же беспроблемная девочка, таких в музее показывать, в разделе «идеальные дети».

Что здесь происходит?

В целом понятно что. Непонятно, какого чёрта, и где все взрослые? Каким образом юные Конюховы раздобыли ключи от машины, заволокли плот, никем не замеченные проехали всё село?

Здесь же каждая собака знает, что «буханка» эта с фермы, ездит лишь в часы развозки. Да и не обратить внимания, что за рулём ребёнок, попросту невозможно!

– Сейчас же остановитесь! – орала я со всей мочи, перебирая ногами настолько быстро, насколько получалось.

Уже задыхаясь, понимая, что не успела, не удалось остановить троицу, подлетела к берегу. В ужасе наблюдала, как упрямцы и Ральф отплывали на плоту, попутно поднимая синий парус на установленной в центре палке и напяливали на себя спасательные жилеты.

Ральф продолжал истошно лаять, то глядя на попутчиков, то на меня, как бы взывая к помощи.

А что я могла? Что? Неважно. Что-то точно могла и должна была сделать.

Не думая о последствиях, я рванула в реку, оказавшуюся холодной, не ледяной, но обжигающей. Вода достигла пояса, когда я, игнорируя холод и выводящие дробь зубы, безостановочно вопила, требовала, просила, умоляла, чтобы ребята сейчас же вернулись на берег.

Немедленно!

Господи, что же делать, что?

Дальше по течению, насколько я знала, река стремительно набирала бег, пополнялась несколькими входящими притоками, делала крутой изгиб, а после резко сужалась, стремясь втиснуться между нависающими скальными берегами.

– Лёша, сейчас же! – сделала я ещё одну попытку вразумить упрямцев.

Если они утонут, я сама его убью, честное слово, Абакумову не оставлю и хладный труп на растерзание, – билось в голове, вперемешку с жуткой паникой, истерикой, страхом.

Абакумов, точно!

Резко развернулась, помчалась к берегу со всей мочи. Несколько раз свалилась плашмя, нахлебалась воды, пока не выбралась.

Схватила сумочку, достала телефон, набрала номер Захара. Ответил почти сразу. Удача!

– Лёшка! Плот! Река! – заорала я, надеясь, что меня поймут с первого раза.

Зуб не попадал на зуб. Объяснять подробно, вдаваться в детали я попросту не могла, хоть как-то сформулировать свои мысли, превратив их в осознанные предложения, не получилось бы. Лишь короткое: Лёшка! Плот! Река!

– Где именно? – мгновенно отреагировал Захар.

– Излучина у кладбища!

– Понял.

В это время собачий лай, разносившейся над рекой, стал громче, истошнее, раздался отчаянный детский визг и громкий всплеск воды.

Быстро перевела взгляд от телефона на реку, увидела картину, от которой кровь буквально застыла в жилах.

Плот, сильно покачиваясь, уносил две мальчишеские фигурки. В воде же бултыхалась Настя, размахивая руками, светлые хвостики намокли, прилипли к личику, глаза в ужасе смотрели на высокое небо. Рядом же наматывал круги пёс, толкал носом крохотную фигурку, на глазах превращающуюся в безвольную куклу, в сторону берега.

Раздумывать долго времени не было. Вообще не было времени ни на что. Два стиля плавания, один из которых по-собачьи, в теории должны были мне помочь добраться до ученицы.

Или не должны. Неважно, всё неважно, форменная ерунда по сравнению с тем, что прямо здесь, сейчас, на моих глазах тонет ребёнок.

Маленькая девочка, которую ждала долгая, благополучная, счастливая жизнь, иначе случиться попросту не может. Иначе слишком нечестно. Несправедливо.

Иначе не могло быть. И не будет.

Преодолевая собственное неумение, я доплыла к Насте, изо всех сил не думая, что подо мной настоящая глубина. Схватила небольшое тельце за спасательный жилет, потянула на себя, от чего малышка заколотила руками, забарахталась с отчаянной силой, завертелась юлой и выскользнула из чёртового жилета.

Прямо из моих рук выскользнула!

Как я нырнула, схватила детскую руку, выдернула Настёну на поверхность. Как сумела – впоследствии вспомнить у меня не получилось.

Боже моя, я нырнула! Совсем недавно я едва не утонула в декоративном прудике, сейчас нырнула в Сибирскую реку, полноводную, холодную, тёмную, страшную.

Мы болтались, как два поплавка вдали от берега. Одной рукой я со всей силы держала обмякшую Настю, другой хваталась за спасательный жилет. В спину мне упирался собачий лоб, безуспешно подталкивая в сторону берега.

Почти сразу услышала всплеск воды за своей спиной. Попыталась обернуться, ничего не получилось – страх отпустить ребёнка оказался сильнее инстинкта самосохранения.

Будь там сом размером с аллигатора, мне оказалось всё равно, главное – держать детское, беспомощное тельце.

Кто-то поволок нашу троицу – меня, Настю и Ральфа, – к берегу, подталкивая, с силой хватая меня за шею. Через несколько секунд пришло понимание, что рядом пыхтит Лёшка, преодолевая сопротивление реки.

Ещё через несколько бесконечно долгих минут на берег прилетела Нива на огромных колёсах, а иначе как «прилетала» такую скорость охарактеризовать не получится.

Захар выскочил из машины до того, как та остановилась. Несколькими сильными гребками добрался до нас против течения, подхватил Настю, меня, проследил за Лёшкой, никак не комментируя происходящее, и доставил нас на берег.

– Валерка, там, – прохрипел Лёша, неопределённо махнув рукой в сторону реки, где уже вдали виднелся плот с единственным членом экипажа, оставшимся на борту.

Захар посмотрел на удаляющийся плот. Рванул что было мочи вдоль берега, в какой-то момент стремительно вошёл в воду, нырнув торпедой, быстро достиг цели, и перехватил уплывающие доски с колышущимся на ветру парусом…

Почти сразу примчалась машина МЧС, появилась скорая помощь, УАЗ местного ФАПа, из которого выпрыгнула Надежда, несколько автомобилей местных мужиков, которые высыпались как горох, на ходу раздеваясь, готовясь прыгать хоть в воду, хоть в огонь.

Никто меня ни о чём не расспрашивал, заволокли в скорую вместе с Настей и Лёшей, закутали в спасательное одеяло всех троих и повезли в сторону райцентра, в больницу…

Глава 22

Глава 22

В больничной палате я находилась одна, да и во всём отделении терапии почти не было пациентов.

Не удивительно, лето – горячая пора для жителей деревень, не до болезней.

Меня обещали выписать на следующий день. Я никак не пострадала, температура и давление в норме, уровень кислорода, рентген, остальные показатели.

Единственное, что не в норме – настроение. Но от чувств таблеток не придумали, рентгеном эмоции не просветить, электроэнцефалографией от мыслей не избавиться.

Хотели сразу отпустить. Врач пошёл навстречу, оставил, зная, что автобус в Кандалы ходит с утра и после обеда, вечером только такси или частник.

Из посетителей первым у меня оказался Лёша. Он появился на пороге палаты, как только я переоделась в казённое – сменной одежды у меня не было, – и уселась на кровать, уставившись в окно.

– Зачем вы в воду полезли, если плавать не умеете? – тяжело вздохнув, спросил он.

– А ты как думаешь? – попыталась я выдавить из себя улыбку.

– Папка говорит, обязательно надо помогать ближнему, ещё апостол Павел сказал: «Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя». Возлюбить ближнего – это всё равно, что помогать.

– Правильно папа говорит, – кивнула я, хоть и были у меня аргументы против слов апостола, и вопросы имелись к такому подходу.

Только не мне решать, как отцу воспитывать ребёнка, к тому же Лёша теперь не мой ученик. Через две недели точно.

– Всё равно нельзя в реку лезть, если плавать не умеешь.

– А ты, значит, всегда поступаешь только так, как можно? – покосилась я на бывшего ученика. – И машину тебе можно было брать, и без прав ездить, и сплавляться папа разрешил, и родители Насти и Валеры разрешили?

– Ну-у-у-у… – ожидаемо замялся Лёша.

Нечего сказать, дружок? Вот и мне нечего. Полезла в воду, потому что иначе не могла.

– Молодой человек, ваше место в педиатрическом отделении, – заявила медсестра, зашедшая в палату. – Детском, – поправилась, увидев непонимающий взгляд пациента.

Не часто Лёша попадал к врачам, слова «педиатрический» не было в активном словарном запасе. Пусть так и останется.

– Прошу, – показала на дверь.

Пришлось неудавшемуся Конюхову удалиться, понуро опустив голову.

Потом заявилась та, кого я видеть не хотела, только Антонина Андреевна меня не спросила. Влетела в палату, похожая на фурию, взлохмаченная, будто из сеновала вылезла, метала молнии из глаз, размахивая руками, как в конвульсии.

– Я тебя не просто уволю, я тебя посажу, отродье детдомовское! – завопила она, встав над моей кроватью. – Что ты делала у реки? Зачем детей туда потащила? Какое право имела?! Забыла, кто ответственен за жизнь и здоровье учеников? Так я напомню, так напомню, мало не покажется!

– Что? – опешила я. – Никого я никуда не тащила! За детей я несу ответственность в рабочие часы, что, кстати, не касается вашей дочери! Насколько помню, Антонина Андреевна, вы перевели Настю на онлайн обучение, взяв тем самым круглосуточную ответственность за жизнь и здоровье своего ребёнка на себя! Так что все вопросу зеркалу!

Сама не поняла, откуда взялись силы. Я даже подскочила, вытянулась в полный рост, громко и чётко отвечая, глядя ровно в глаза.

Я детдомовка, да. Совратительница неразумных тридцатилетних фермеров-староверов, да. Пусть.

И не имею права учить домашних детей, потому научить могу лишь разврату. Хорошо.

Но приписать мне вину, которой нет, не получится. Хватит!

– Что здесь происходит?! – громыхнул от дверей голос Захара.

Он вошёл в палату, которая сразу же уменьшалась в размерах. Здесь, среди пустых, окрашенных в персиковый цвет стен, маленьких тумбочек и одноместных медицинских коек стать Абакумова стала заметней, как-то вопиюще очевидней. Он показался не просто атлетически сложенным, сильным, привыкшим к физическому труду, а огромным.

– Захар! – закричала Антонина Андреевна, понеслась в его сторону, тот в ответ посторонился, выставив впереди себя руку, будто отгораживался от чумной. – Это что же делается, что происходит?! До коли мы будем терпеть?

– С Алексеем я поговорю. Строго, – ответил Захар, поджав бледные губы.

– Причём здесь Алексей? Он ре-бё-нок! За ним следить надо, а не… не… не… в школьное время, между прочим!

– Тоня, а ты знаешь, что произошло? Настю видела, говорила с ней? – нагнул голову в бок Захар, сощурившись, разглядывая вопящую, как умалишенную.

– Я сразу сюда, как узнала! – подбоченилась в ответ Антонина Андреевна. – Мы должны предпринять меры. Обязаны!

– Ты к ребёнку-то сходи для начала, – обхватил женскую руку у локтя и подтолкнул к двери из палаты. – Позже поговорим, – окончательно вытолкнул из палаты и демонстративно закрыл дверь.

– Вы Лёшу только сильно не ругайте. Дети в его возрасте не всегда могут просчитать последствия своих действий, нести полную ответственность. Лобные доли головного мозга, отвечающие за планирование, самоконтроль, оценку последствий, формируются долго. Окончательное созревание завершается в двадцать-тридцать лет.

– Приложу все усилия, – скупо ответил Захар. – Вот, – протянул он мою сумочку. – На берегу была. Я заглянул внутрь, чтобы узнать, чья… – Он сложил руки на груди, окинул меня оценивающим взглядом, будто прикидывал, созрели ли у меня лобные доли.

– Спасибо, – кивнула я в ответ, забирая сумку.

– Почему увольняешься? – негромко, но как-то хищно спросил Захар, вытащив из своего кармана моё заявление. – Здесь с работой плохо, другую не скоро найдёшь.

– Уеду, найду что-нибудь… – неопределённо взмахнула я рукой.

– Учебный год начался, учителя почти везде набраны.

– Какой из меня учитель, с выговором? – перебила я, не скрыв горечи, раздражения и обиды.

– Выговором? Это за что тебе выговор влепили?

– Запашная петицию написала. Аморальное поведение, нарушение нравственных и этических норм, переход троих учеников на онлайн-обучение из-за меня. Нарушение конституционных прав…

– Писала она, видел… сейчас каждый дурачок что-то пишет. Кто-то исторический облик условной русской деревни защищает, кто-то с контактными зоопарками борется, всякий по-своему с ума сходит. Деревни стоят, зоопарки работают, а тебе выговор, значит?

– До Краевого комитета по образованию дошло, фотографии тоже, которые дура эта показывала, – не сдержалась я.

Дура и есть дура. Неэтично, и плевать.

Мне, пропащей, за этикой не угнаться. Нижнее бельишко бы по пути не потерять, соблазняя каждый столб на своём пути.

– Вот, значит, как? – нахмурился Захар.

– Вот так… – развела я руками. – Уезжаю я, и хорошо. Начну новую жизнь.

– Ты горячку-то не пори, Вита Генриховна, – глухо ответил Захар. – Новую жизнь начать никогда не поздно, тебе бы со старой разобраться. Сиди здесь, не уходи никуда.

А куда я пойду, в казённом халате шестидесятого размера и тапочках сорок второго? Людей пугать если только. Вещи высохнут, тогда и уеду, из больницы, а после из Кандалов.

Подошла к приоткрытому окну, уставилась на небольшой сквер под окнами. С моего бельэтажа были видны густые кустарники с алыми вкраплениями – листья и ягоды. Окрашенные в бежевый цвет старенькие лавочки, аллея с новыми, под сенью высоких деревьев, росших здесь лет сто, наверное, детская площадка с ярким городком. Редкий, спешащий медперсонал в накинутых поверх формы ветровках.

Осень уже не на пороге стояла, а вовсю хозяйничала. Жаль, что буйство красок в тайге не увижу… а может, и не случится никакого буйства. Просто раз – и опадут листья под проливным, ледяным дождём.

И всё равно жалко.

– Я понять не могу, ты действительно идиотка или прикидываешься? – услышала голос Захара, говоривший на повышенных тонах, с заметной злостью. – Что тебе девчонка сделала, что ты такие гадости пишешь?

– Я правду написала, всё как есть! То, что тебе её молодость да раздвинутые ноги глаза застят, не значит, что люди ничего не видят и со мной не согласны!

– Значит, всё же идиотка. Слышала что-нибудь о праве человека на защиту чести, достоинства и деловой репутации? А о статье уголовного кодекса, подчёркиваю для особо одарённых, уголовного, о клевете, считай – распространении заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство или репутацию другого лица? Наказание, на случай, если не знаешь, от штрафа до пяти миллионов рублей до лишения свободы сроком до пяти лет, как повезёт. Ну и за нарушение неприкосновенности частной жизни тоже не поощрение предусмотрено, вплоть до тюрьмы. Фотографии, которые ты без ведома Виталии Генриховны распространяешь, и есть нарушение неприкосновенности частной жизни.

– Херню несёшь!

– Херню или не херню доказывать в суде будешь. Ты ведь не думаешь, что у меня пары-другой юристов не найдётся, чтобы на пару лет тебя закрыть, и штраф впаять такой, что магазин твой закроется? Каково Насте без отца, с матерью-уголовницей жить будет? А?..

– Да ты!.. Ты!..

– Да, я! Ты, Тоня, попутала меня с другими своими мужиками. Пока ты на шее у меня висла, вообразив себе что-то, чего быть не может, я делал вид, что не вижу, верил, что образумишься или найдёшь новую цель. Но, когда ты на ни в чём не виноватую девчонку вызверилась, я ветошью прикидываться не стану. Или ты петицию свою, заявления, что ты ещё где писала, отзываешь, или я тебя посажу. За оставление несовершеннолетнего в опасности тоже, или хотя бы неисполнение обязанностей. Перевела дочь на онлайн-обучение – следи.

– А ты не оставил? Все обязанности исполнил?!

– Не все, раз Лёшка такое сотворил, ещё и друзей подбил, пакостник! Придётся – отвечу. И Семёнова родные ответят, все ответим, раз не уследили за собственными детьми, только и ты из того дерьма, что замутила, сухой не выйдешь.

– Захар!

– Слушай, Тонь, отстань ты от меня! Промелькнуло между нами сто лет назад, всё давно забыто. Быльём поросло! Николай к тебе ходит, Степан заглядывает… мало тебе? Успокойся!

– Степан… – усмехнулась Антонина Андреевна.

Степан – это тот, который «в завязе», которого жена отправила на сплав, чтобы детям внимание уделил?

Ничего себе, высокая мораль у главы родительского комитета.

– Три дня тебе, чтобы исправить всё, что наворотила. Я за Лёшкой и выпиской. Отвезти вас с Настей, или останетесь на ночь? Вяленькая она совсем… эти два балбеса носятся по отделению, а Настюшка в уголочке сидит.

– Я на машине, – фыркнула Антонина Андреевна.

Ещё что-то сказала, не расслышала, говорящие отошли от окон и вскоре разошлись. Захар поспешил в сторону крыльца, там, справа у входа, находилось педиатрическое отделение. Глава родительского комитета нервно схватилась за телефон, кого-то начала набирать, о чём-то говорить, активно жестикулируя.

Первым порывом, как ни странно, стало спуститься вниз, поговорить с Настей.

Малышка была испугана, плакала всю дорогу в больницу, боялась не только реакции мамы, последствий своего поступка – просто стало скучно, и напросилась в путешествие с соседом Валерой, тот похвастался планами, – но и врачей. А вдруг будут делать уколы и кровь брать? Из вены! Иголкой!

Но я осталась в палате… От того, что Антонина застанет меня с её дочерью и поднимет вопль, сродни иерихонским трубам, Насте точно не полегчает.

Не такая она и плохая мама. Отношения же с мужчинами, в том числе с Захаром, никакого отношения к родительским чувствам и обязанностям не имеют.

Я легла на кровать, закуталась в одеяло, закрыла глаза и попыталась переварить то, что услышала.

Выходит, я могла защитить себя от нападок главы родительского комитета. Могла сказать всё это директору. Могла постоять за себя, но ничего не сделала, потому что даже в голову не пришло, что у меня есть права.

Научусь я когда-нибудь существовать в этом мире?.. Справляться с жизнью?

– Вита, – открыла глаза от того, что чья-то твёрдая, тёплая, чуть шершавая рука трогала меня за запястья, пуская нечаянных мурашек по всему телу. – Вита, вставай. Отвезём с Алексеем в Кандалы, – глухо произнёс Захар.

– Не надо, – отбрыкнулась я.

– Надо. Нечего тебе здесь делать, дома и стены помогают.

Приподнялась, запахивая халат, который можно было обернуть вокруг меня пару раз.

– Мне не в чем ехать.

– Лиза привезла одежду. Велико, конечно, её платье, но и эта кольчужка тебе не шибко по размеру, – показал на то, что считалось халатом, по существу напоминало огромную пелёнку, обёрнутую вокруг тела.

В растерянности я взяла пакет, протянутый Захаром. Заглянула внутрь, выудила платье, почти такое же, как в прошлый раз. Сложно скроенное, многослойное, с кружевным подъюбником.

– У вас все женщины должны носить… такое? – вздохнула я.

Нет, платье интересное. Необычное точно, как на подиуме высокой моды. Переосмысление народных традиций, сочетание славянского стиля и актуальных силуэтов. Нечто… ближе к искусству, чем к одежде.

Только всё это от-кутюр, прет-а-порте в стиле фолк бесконечно далеко от меня.

– Нет, – спокойно ответил Захар. – Это Лиза шьёт, на любителя. Любители находятся, покупают. Собирайся, позже расскажу тебе, что у нас должны, а что нет.

– Когда придёт время? – ухмыльнулась я, вспомнив недавний диалог.

– Считай, что уже пришло.