Текст книги "Против течения (СИ)"
Автор книги: Наталия Романова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 11
Глава 11
Захар не спал всю ночь. В дремоту он проваливался, усталость давала о себе знать, но полноценным отдыхом это назвать невозможно даже с огромной натяжкой. Вставать же нужно с рассветом, лучше раньше, а это чуть перевалит за три часа.
Ждал нескончаемый поток дел, который останавливаться не собирался, наоборот, рос день ото дня.
Не жаловался, конечно, радовался.
Что дело его шло в гору. Тяжело, через сонмы преград, но шло. Ферма вышла на уверенную самоокупаемость, прибылью запахло, не миллиардами, но всё впереди.
Никаких сомнений.
Что Лёшка рос смышлёным и здоровым, хулиганистым немного, ну а каким его сыну расти. Увы, не в кого примерным поведением пойти, сам Захар в детстве, да и в юности похлеще коленца выписывал. Как жив остался, и мать не поседела раньше времени – загадка.
Что домашние при нём. Ни в чём не нуждались, все сыты, при деле, и здоровы, опять же. Капа в последнее время вроде получше стала… Лиза занималась с дочкой, старалась следовать рекомендациям врачей – не только краевых, они в Москву ездили – глядишь, и найдётся выход. Лёка держалась молодцом. Крепка верой его крёстная, пример им всем для подражания.
Что у родителей всё хорошо, хоть не общаются они, только через Лёшку или лёку с Лизой, но сердце не на месте всё равно, не молодые ведь уже.
В общем, выходило, что сон у Захара должен быть крепкий.
Упал – уснул – проснулся. А не спалось, совсем.
Девочка ещё эта в его доме…
Не пускал он обычно людей в своё жильё, старался не подвергать себя и домочадцев скверне. Специально для гостей дом отдельный построил, с тремя комнатами, если кто большой семьёй надумает приехать.
Хотя кто к нему, отшельнику, приедет-то?
Со старыми приятелями не общался, разошлись пути-дорожки, новыми почти не обзавёлся.
От семьи, считай, отвернулся, или она от него отмежевалась, теперь не разобрать, и не хочется.
Не пускал никого в дом, а Виталию, вот, пустил, ещё и на ночь позволил остаться, а ведь куда проще было отвезти её домой.
И время было, и возможность, ан – нет. Оставил.
Теперь не спал, ворочался с бока на бок, в окно таращился, как полоумный, бесами одержимый, мысли нездоровые гонял. Грешные мысли, которых быть не должно, тем более в отношении той, что никакими путями мысли эти в жизнь воплотить не сможет.
Вернее, она-то может и сможет, ей кто указ?
А он – нет. Не для того жизнь новую начал, чтобы из-за девицы залётной благие намерения в прах обратить. Да, были за его душой грехи, и по сей день водятся – кто безгрешен? – но жить старался по совести, по слову божию, по законам истинной православной веры, как предками завещано.
До праведного поведения ему далеко, искушения слишком сильны. Молитвы старцам помогают, а не молодым мужикам, когда кровь огнём горит, сила наружу просится, да похоть одолевает.
Рассвет только забрезжил, а Захар уже был на ногах. Завтракать не стал, выскользнул из дома раньше, чем домашние начали движение. Вдруг Вита ранняя пташка, или шум разбудит, её он видеть совершенно не был готов.
И без того засела в голове, как заноза. Не вытащить, не выкорчевать… аж до противного зуда по всему телу.
Ведь обычная девушка, в прежнее время бы сказал – глазу зацепиться не за что.
Разве такие женщины его раньше интересовали? Сейчас понятно, сейчас вопрос свободных связей закрыт – иногда хотелось верить в силу собственного духа и веры, вот так, без особых на то оснований, – а когда-то своего не упускал. Вкус на баб имел отменный, на Крошечек-Хаврошечек типа Виталии Генриховны, и не глядел.
Росточек средний, фигурка ладная, улыбка приятная, манящая какая-то, искренняя, глаза, распахнутые миру, словно чудо в каждом миге видела, веснушки на хорошеньком личике не портили, наоборот, прелести придавали, но так, чтоб глаз не отвести, шею сворачивать при случайной встрече – нет.
Не было в ней шика, лоска не было. Всего того, на что раньше вёлся Захар, как сорока на блестящее.
Да и откуда взяться блеску у девочки из детского дома?
Последний факт биографии Захар узнал помимо своей воли. Собственно, мало кто его не знал, только те, кто местными сплетнями совершенно не интересовался. Сам Захар не любитель почесать языком – грех это, – да и некогда ему чужими жизнями заниматься, своих дел по горло, но здесь невозможно оказалось пропустить.
На второй день, как появилась Вита в Кандалах, и узнал.
Тоня ещё с петицией этой. Всё неймётся ей, всё не успокоится, врагов на пустом ищет…
Неделю с хвостом проработала Виталия Генриховна с их второклассниками, не учителем, считай, вожатой в лагере школьном. Невозможно за это время понять, хороший она педагог или так… профанация ходячая. Неясно чему может научить детей, чему нет.
Судя по рассказам Лёшки, учительница всему детскому коллективу понравилась. Молодая, добрая, самую чуточку строгая, совсем-совсем немножечко.
Вот и славно. Дальше видно будет.
Зачем палки в колёса вставлять? Будто очередь в шляпах на место учительницы в сельской школе стоит…
Это что касается рабочей деятельности, а если положить руку на сердце, Захар многое бы отдал, чтобы Вита укатила из Кандалов. Слишком часто попадалась ему на глаза, будто судьба искушала, на крепость духа и веры проверяла.
Учебный год начнётся, что ему делать? Как от мыслей грешных избавиться?
И сплав ещё впереди.
Не для того он жизнь новую начал, не для того бог ему испытания послал, чтобы все свои установки и принципы под ноги какой-то девчонке бросить.
Загруженный тяжкими мыслями, заявился на ферму.
Первым делом проверил, как дела. Заглянул в сектора ремонтного молодняка, первотёлок и производства. Вроде пора отпустить ситуацию, всё работало как хорошо налаженный механизм, без погрешностей и оплошностей, но привычка всё контролировать не позволяла.
Пробыл в секторе производства не меньше двух часов, у молодняка долго не задерживался, особенно в профилактории – у новорожденных телят, дабы поберечь. После отправился в «офис» – скромное, отдельно стоящее одноэтажное здание вдали от производственных, расположенное между фермой и ремонтной базой.
Заниматься бумажной волокитой Захар не любил, всё, что мог делегировать, сплавил с рук, но всё равно приходилось держать руку на пульсе. Чуть расслабишься, непременно какой-нибудь сюрприз выползет, не от подчинённых, так от родного государства, которое меняло законы и нормы быстрее, чем среднестатистический человек моргал.
Устроился в кабинете, погрузился в работу, буквально вынудив себя выкинуть из головы Виту. Улыбку её лучезарную, не детскую, нет, а какую-то наивную…
Откуда такая улыбка у выпускницы детского дома? Взгляд светлый у сироты откуда?
Загадка, на которую ответ Захару был не нужен. И незачем о непотребстве думать, тем более, Петровский пост шёл – о спасении души нужно думать, а не плевать в неё. Молиться, о душе радеть, а не распутство в сердце пускать.
А как его не пускать-то?..
За дверями послышались шаги, начал собираться народ. Рядом находилась бухгалтерия, отделы логистики и кадров, ветеринарный врач со всей епархией.
– Захар Дорофеевич, можно? – заглянула в дверь Лариса… как там её, Михайловна. Дождалась сдержанного кивка. – Вы по Народному договор посмотрели?
– Да, всё отправил, – ответил, коротко глянув на зашедшую.
Мало ему ночной гостьи, ещё и это.
Это .
Всё лучшее сразу решила показать? Ноги мясистые, грудь налитую, бёдра широкие. Ох, Лариса, Лариса, твоё рабочее место в отделе логистики, а не в секторе производства среди бурёнок.
– Я пойду тогда? – хлопнула ресницами.
Захар промолчал, уставился в монитор, чтобы лишний раз не смотреть на женское тело… не вводить себя в искушение.
Хватит с него, без того мысленно столько раз согрешил, что каяться и каяться ему. А был за ним грех и не мысленного прелюбодеяния.
Дверь за Ларисой Михайловной закрылась, Захар с облегчением выдохнул.
– Ты чего, Лариск, в таком виде? – услышал всплеск эмоций за дверью. – Совсем с ума сошла? Забыла, у кого работаешь? Уволит же. Не он, так тётка его.
– Давно мать ночной грелки тёткой стала назваться? – ядовито протянула Лариса.
Уволить, похоже, придётся…
– Дура! Будешь снова дома торчать, курей на продажу ро стить, а не в конторе чистенькой сидеть, да денежки получать. Соображалку включай, а не только… – дальнейший поток возмущения Захар не услышал, голоса удалились.
– Софья Валерьевна, – назвал имя эйчара, «кадровичики» по-здешнему, поднося телефон к уху. – Подготовь документы на увольнение Ларисы из логистического. По собственному, – не он же на неё непотребство натянул и под нос себе же сунул. Сама, по собственному желанию принарядилась, ещё и язык поганый распустила. – Отрабатывать не нужно. Сегодня всё выплатить, всего наилучшего пожелать и распрощаться.
Ну вот, выходит, злится Захар на себя, а под раздачу Лариса попала. Женщина, ясно, недалёкая, только в какой среде воспитывалась, где жила, такой и выросла. Откуда ориентиры взять человеку, если сызмальства ни образования толком не дали, ни духовным развитием не занимались?..
Только и он не подписывался взрослых баб уму-разуму учить.
После обеда отправился в ремонтный цех. В том году купил два комбайна, решил своими силами силос заготавливать. В итоге один пашет днём и ночью, второму ума дать не могут. Впечатление, что гайки с болтами рандомно насыпали, сверху шильду присобачили и продали.
По гарантии ремонтировали, своими силами, Роман – старший слесарь, – готов был уже шамана вызвать или палочку Гарри Поттера прикупить, чтобы ведро это заработало.
Захар, что интересно, не возражал… Бесовщина, конечно, греховно, но второй комбайн сейчас ох как нужен, можно и прикрыть глаза на бесчинство.
– Ты скажи мне, Захар Дорофеевич, для чего ты этот драндулет купил? – встретил его Роман, бросая в сердцах замасленную тряпку в сторону горе-комбайна.
Мужик дельный, работящий, слова дурного от него не слышали, перегара не чуяли, курить – и то не курил, что нравилось Захару.
– Есть же нормальные агрегаты, старые, но проверенные. Толку, что этот новый, только с конвейера взял, по гарантии? Стоит теперь, гниёт!
– Ты мне субсидию на «старый, зато проверенный» дашь? – горько усмехнулся Захар. – А на них государство дало. Один-то пашет… выходит. Лучше по субсидии два взять, чтоб один работал, чем один за кровные, которые откуда-то взять нужно.
На нём кредитов и ссуд висит по самое горло. Доильный зал, например, ещё не запустил, а деньги банку уже отдаёт. Проценты не конские, но бесплатно ни одной копейки не перепало.
Есть ещё свои нужды. Дом никак до ума не доведёт. Участок – вечная стройплощадка, если бы не Лиза с её бесконечной жаждой украшательства, так бы и жили они с Лёхой среди груд щебня и песка. Машину Лизе, кстати, обещал, нужно купить.
Хватит пешком бегать и его Ниву брать, застанет как-нибудь ливень, придётся, как Вите, под листвой защиту искать. Лиза сообразительней, в опасную ситуацию себя не поставит, только беда приходит, откуда никак не ожидаешь, сообразительность и реакция не всегда помогают.
Захару ли не знать…ему ли не ведать, как жизнь за пару секунд кульбит делает. Не отыграть потом, не вернуть.
Остаётся лишь принять урок, понять, для чего бог испытания послал, выводы сделать и дальше жить.
– Ты, Захар Дорофеевич, не сердись, если что не так скажу… – вдруг, после обсуждения производственных проблем, сказал Роман, отведя начальство чуть в сторонку от рабочих. – Девушка у тебя сегодня ночевала… племянница моя, выходит. Нехорошо это, не по-людски как-то. Она ж силявка совсем, ума как у кошки, порядков здешних не знает, напридумывает себе лишнего. Как потом жить? Оно, конечно, никто не помер от такого, но всё же племянница.
– Виталия Генриховна? – Захар от неожиданности потёр нос.
Роман из соседней деревушки, которая к сельскому поселению Кандалы относится, как и Вяткино, а Вита в самих Кандалах живёт. Да и сирота она, если верить разговорам.
– Она самая.
– Дурь из головы выкинь, Роман Сергеевич. Племянница твоя – учительница Лёшки, на место Раисы Степановны пришла. Отправили её жилищно-бытовые условия учеников проверять, не нуждается ли в материальной помощи, психологической или ещё какой. Она по незнанию через чащу пошла, напрямик, попала под ливень, промокла, продрогла. Не выгонять же, сам подумай. Переночевала в свободной комнате, домой утром уехала. Вот и вся история, – развёл руками Захар. – Живи спокойно, не нуждаюсь я в твоей племяннице, – поглядел на замершего, стоящего по стойке смирно главного механика.
Понятно всё. Репутация у Захара среди работающих на него не лучшая. Запросто мог уволить одним днём, как сегодня Ларису, чья провинность лишь грудь и ляжки напоказ. Сейчас же и вовсе, подчинённый, считай, ответа требовал у начальства.
Захар дал, посчитал правильным. Кому как не родному дядьке переживать о племяннице, призывать к ответу, хоть начальство перед ним, хоть дуболом с рогатиной.
Почему только при родном-то дядьке, полной его семье, племянница в детском доме росла?
Может, врут люди? Или была она под опекой государства лет с шестнадцати, учась в колледже или институте? Не в деревеньку же к родне ехать, когда образование нужно получать… чёрт-те что.
Откуда только мысли о ней в голову лезут? Своих дел мало, подумать не о чем?
– Как жилищно-бытовые условия проверять? – проморгавшись, прохрипел Роман. – Это что за придумка такая новая? Это теперь всех проверять будут? Моя младшая-то в школу ещё ходит… напридумывают ерунды!
– Если и ерунда, то не Виталия Генриховна её придумала, – спокойно ответил Захар. – Подшипники поменял? – посмотрел на Ниву.
Машина была нужна. Захар мог буханку взять в гараже, ГАЗель, кей-кар у него стоял, пара грузовиков, помимо Урала, но Нива привычней и проходимей, если в расчёт легковушки брать, что после дождей важнее любых удобств.
Мало ли, куда дела забросят.
– Само собой, Захар Дорофеевич, – встрепенулся Роман, полез в карман, вытащил ключи.
– Отлично, – кивнул Захар. – А за племянницу не беспокойся, никто её не обидел в моём доме. И не обидит, – добавил зачем-то.
К вечеру заехал к Гучковым. Митрофан был одним из первых, кто хорошо отнёсся к появлению Захара в Кандалах. Сказалось ли то, что они принадлежали одному согласию в старообрядчестве, или то, что мужики цельные, придерживающиеся исконной, православной веры и традиций, определить было сложно, но дружба выходила крепкая, семейная, даже несмотря на разницу в возрасте и семейного положения.
Лёка со старшей сестрой Митрофана сдружилась. Лиза нашла поддержку в лице Надежды – жены Митрофана, врача местного ФАПа, что в ситуации с Капой стало истиной отдушиной для материнского сердца. И Захару было с кем словом обмолвиться, поговорить по душам, поделиться наболевшем, совета спросить, если вдруг нужда случалась.
Они хоть и разные люди с Митрофаном, Захар в сравнении с ним дитя несмышлёное, только вставшее на дорогу, которой собирается пройти, но всё же чувствовалось единение, понимание какое-то, какого в прошлой жизни ни с кем не было и быть не могло.
Что там было-то?..
Бабы, алкоголь, себялюбие, да сребролюбие.
Единственное хорошее вынес из прошлого Захар – Лёшку.
Для того бог его и остановил тогда. Отхлестал по щам, тряхнул, как щенка за шкирку, натыкал носом в собственные прегрешения, чтобы сына человеком растил, по законам божьим и людским, а не свиньёй.
У Гучковых пробыл несколько часов. Сначала с мальчишками играл, потом Митрофану помог по хозяйству, просто так, чтобы без дела не сидеть, после дружно ужинали, жалко стало, что не взял Лёшку с собой. Ему видеть такие дружные, сплоченные семьи ох как важно.
Он мать свою практически не помнит. Мелькают воспоминания, скорей ассоциации, сколько ему было, когда последний раз виделись… года четыре, не старше, а времена, когда они трое были семьёй и того младше. Мальчишке мать нужна, только где её взять-то, мать, если ту, что родила так назвать язык не повернётся.
Всё потому, что выбирать жену нужно было умом, сердцем, по вере, по традициям, а не членом и назло всему человечеству.
Выбрал. Молодец!
А сын теперь расплачивается за упрямство бестолкового отца.
Ехал домой, купаясь в невесёлых думах, раздражающих. Снова в мысли заявилась Виталия Генриховна.
Имя интересное, конечно… Вита. Вроде удивляться нечему, сейчас, как только детей не называют, чудаки одни назвали сына БОЧ рВФ 260602, здесь же проще простого: Виталия.
Правда, в святцах имени такого нет… Святой Виталий Александрийский есть, а Виталии – нет.
Хотя… какая разница? Вита эта если и крещёная, то в никонианской церкви, и, судя по поведению в храме, знает о собственной религии примерно ничего.
И опять же – ему какая разница?
В свете фар мелькнули три покачивающихся силуэта. Понятно всё, молодёжь празднует вечер.
Не Захару осуждать, не его дело. Свои бы грехи отмолить, с искушением справиться, душу спасти.
Стоп.
Это же Василиса, старшенькая Митрофана, на первых курсах меда учится, если Захар не ошибался.
Стоит, качается, подружку под локоток держит. В их согласии не было категоричного запрета на употребление алкоголя, но настоятельно рекомендовано воздерживаться, тем паче в пост.
Кофе – и тот лучше не пить, энергетики под запретом, про курению и другой дурман говорить нечего – отлучат.
А здесь молодая девчонка идёт, красуется на весь белый свет.
Ладно – красуется, полбеды. Влипнет в историю, сама рада не будет.
– Василиса?! Ты пьяная, что ли?! – выглянул он из машины.
Оп-па-чки!
Пьяная-то у нас не богобоязненная Василиса, а Виталия, свет, Генриховна.
Ещё и обзывается…
Глава 12
Глава 12
Просыпалась я медленно, словно из ада поднималась, с самой чёрной его глубины. Настолько плохо мне не было никогда в жизни, даже… Нет, никогда не было.
У меня имелся опыт употребления алкоголя, я не дожила до двадцати лет совсем уж «тёмной», но это всегда были слабоалкогольные напитки в небольшом количестве, символическом. Наутро после употребления я всегда чувствовала себя отвратительно, сегодняшнее же утро, если на улице утро, конечно, просто ужасно.
Медленно повернула голову в сторону окна, откуда лился сизый предрассветный свет.
Не закат же, нет?
В голове, словно раскалённый свинец, разлился, ужас! Почему-то болело правое бедро, ныли нога и рука.
Я попыталась встать. Первое что увидела – пластиковый таз у кровати с водой на дне, в районе моей головы. Интересно…
Направилась в ванную комнату. Она в доме бабушки была отдельно от туалета, и довольно просторная. Там помещались не только привычные ванна, раковина и стиральная машина – благо, в общежитии я научилась пользоваться этим чудом техники, – но и пара шкафов, до которых у меня не дошли руки.
Идти нужно было через кухню. Я и шла, вернее – с трудом перебирала ногами, держась за стены. Каждое движение отдавалось болью в голове и почему-то в бедре. В какой-то момент остановилась, чувствуя, как кровь стремительно отходит от лица.
Да что там, вообще испаряется из моего бренного тела.
Совсем. Навсегда. В никуда.
Замерла, уставившись на Захара Дорофеевича – отца собственного ученика, между прочим, – стоявшего у открытого холодильника, скептически разглядывая мои запасы еды.
Ну как запасы… Остатки сметаны, несколько глазированных сырков и хвостик засохшей колбасы ведь можно считать едой?
– Утро доброе, – хмуро проговорил он, глядя на меня в упор, поджимая недовольно губы.
Я в ужасе уставилась в ответ, потом быстро перевела взгляд на себя, сообразив, что на мне точно нет платья, но во что-то я одета.
Во что, а?
Ситцевая рубашка до середины икры в маленький красный цветочек с крупным кружевом на груди, с плечом, съехавшим вбок, демонстрирующим всему миру в лице конкретного фермера ключицу и острое плечо.
А как бы она ни съехала, эта неизвестно откуда взявшаяся ночнушка, аж пятьдесят второго размера, не меньше, тогда как мой размер был сорок вторым. И это когда я не худела от перегрузок или волнений.
На мне рубашка бабушки? Господи, какой ужас!.. А где моё платье?
– Доброе, – выдавила я из себя, пытаясь понять, что происходит.
Неужели я, то есть мы с Захаром… Дорофеевичем… Сил не находилось, чтобы облечь собственные мысли в слова.
Мы занимались сексом, и поэтому у меня болит бедро?
Мы, извините, трахались?
Но тогда болеть должно другое место, насколько я понимала в процессе…
А если я забеременею?!
Вот так, от первого встречного, ещё и в пьяном состоянии! Не только Маргарита Павловна встречала детей с ФАС, я тоже их видела в детском доме, и совершенно точно я не хотела подобной участи своему ребёнку.
– Ты очень громко думаешь, Вита Генриховна, – снисходительно поднял брови Захар Дорофеевич. – Не было у нас ничего и быть не могло, – рубанул он так, что стало обидно.
Не то, чтобы я мечтала оказаться в такой ситуации с бородатым старовером, но «быть не могло» прозвучало как-то оскорбительно.
Будто дело целиком и полностью во мне, словно я дефективная какая-то, с очевидным браком, а он – Великий князь, не меньше.
Я резко развернулась, покачнулась, удержала равновесие и, задрав голову, прошлёпала в ванную. Закрылась там с демонстративным щелчком, кинула взгляд на себя в зеркало и сразу же пожалела.
Половина лица в грязи, зелёных разводах от чего-то непонятного. У уголка рта… понятно теперь, что делает тазик у кровати и почему у меня чувство, что во рту кошки в туалет сходили.
Мамочки…
Я забралась под струи воды, с трудом победив бойлер. Схватилась за мочалку и начала себя оттирать, заодно проводя ревизию собственного тела. На бедре действительно растекался синяк, ниже, у колена, царапина, след на локте, тоже с правой стороны.
Лицо, благо, отмылось, синяков не было, и больше нигде никаких последствий вчерашних приключений не обнаружилось.
Схватила полотенце, замотала волосы тюрбаном, второе обернула вокруг тела, уселась на край ванны, принялась вспоминать, что же вчера было. Голова постепенно прояснялась, боль медленно отходила, если бы не заметный дискомфорт в желудке, было бы совсем хорошо.
Всплыло в памяти, как я дефилировала по дорожке от калитки к крыльцу, после того как вывалилась из Нивы Захара – тогда он меня поймал, поставил прямо и велел идти домой.
Идти у меня получалось плохо. Дорожка стремительно убегала из-под ног, небо качалось, насмехаясь сверху огромными звёздами, звуки ночной деревни отдавались звоном в голове. Не дойдя несколько шагов до крыльца, я полетела в сторону чахлых флоксов, едва не свалившись поперёк клумбы.
Поймал меня снова Захар. В этот раз я отчётливо услышала мат, извилистый такой, причудливый.
Вообще-то, я в детском доме росла, удивить обсценной лексикой невозможно, у меня на неё выработался иммунитет, а здесь замерла, ошарашенная словесной конструкцией.
– А тебя твой боженька не накажет за мат? – спросила я, цепляясь за рубашку Захара, дыша на него перегаром. – Вам же нельзя сквернословить, пить, курить, вступать во внебрачные связи, – перечислила я то, что услышала от «собутыльников», когда поинтересовалась староверами в их селе.
Оказалось, здесь много живёт старообрядцев. Два больших течения, и ещё одно – поменьше, но тоже староверы, а вообще течений этих – море разливанное.
Сейчас же в Кандалах старообрядцев становится больше и больше. Люди приезжают из городов, стремятся к истокам, к экологии, обосновываются большими семьями. Уже мест под строительство домов не хватает, не смотри, что кругом тайга.
По закону строить можно в черте населённого пункта, а пункт все свои возможности исчерпал. Председатель и главы общин обивают чиновничьи пороги, ищут выход.
В Кандалах и музей старообрядчества открыли, который в связи с близким расположением природного парка – места паломничества туристов, – стал популярной точкой на карте.
– А тебя не накажет за то, что за цветами не ухаживаешь? – протянул он, заставив меня замереть.
Это что, какой-то новый грех, помимо озвученных семи, или сколько их?
– У меня насос не работает, – вдруг заныла я, желая исправиться и искупить хотя бы этот грех.
Достаточно того, что я детдомовка, сирота, владелица части дома аж в целом сибирском селе – описаться, какое счастье! – и приехала учить домашних детей разнузданности и разврату.
Жалко себя стало невозможно.
За что мне это всё? Насос этот дурацкий за какие провинности?
Я отправилась чинить насос, или хотя бы окончательно сломать, чтобы боженька увидел, что насоса нет, а значит, и греха нет.
Нету ручек – нет конфеток!
Так-то!
И если у меня была хотя бы крошечная надежда на то, что я думала тихо про себя, лишь дыша на Захара, я бы смогла с этим жить, но думала я вслух.
С выражением, практически декларируя, будто на сцене стояла.
До насоса я не дошла. Свалилась в декоративный прудик, обнесённый камнями, с сидящими на них фигурками лягушек, который когда-то наверняка красовался кубышками и водокрасом. Сейчас же на поверхности цветущей воды колыхалась ряска.
Ободрала коленку, локоть, ударилась бедром, наглоталась воды, и чуть не захлебнулась, вспомнив, что плохо плаваю.
Выловил меня, нетрудно догадаться кто.
Он же заволок в дом, доставил в ванную, в недрах шкафа откопал ночнушку бабушки, наверняка её ровесницу, стащил платье с меня и надел вот это… в цветочек.
Потом меня выворачивало так, что я всерьёз думала, что умру. Не от грязной воды, хотя и от неё наверняка тоже, от «дедовой настоечки» вперемешку с шампанским… и держал меня, очевидно, тот же герой.
Он же поил чем-то, кажется раствором марганца, но точно сказать я не могла.
Теперь же мне предстояло умереть от стыда.
С добрый утром, Виталия Генриховна!
И как не вспомнить великолепные слова Nicole Hugo из песни «Goeiemorgen, morgen», не то, чтобы я знала нидерландский язык, только случаются моменты, когда все русскоязычные им владеют.
В надежде, что Захар Дорофеевич ушёл, я выбралась из ванной комнаты. На цыпочках двинулась в спальню, в которую путь лежал через кухню.
Надежды, увы, не оправдались.
Захар оставался на том же месте, холодильник был закрыт, на плите стоял закипающий чайник.
Он резко обернулся, быстро скользнул по мне взглядом, я же в панике вцепилась в полотенце, прикрывающее лишь небольшое расстояние от декольте до середины бедра, или того выше, мгновенно перевёл глаза к окну, уставился на тюль, сквозь который пробивался уже оранжевый солнечный цвет.
Я рванула в спальню. В панике натянула широкую футболку, нацепила юбку ниже колена, хоть она и не была предназначена для дома. Не шорты же едва прикрывающие попу надевать.
Без того нарисовалась, хоть сквозь землю провались, а лучше не показывайся на глаза незваному гостю…
– Спасибо, что помогли, Захар Дорофеевич, – выдавила я из себя, когда выползла на кухню.
Именно выползла, потому что тянула я до последнего, надеясь, что всё как-то само собой рассосётся.
Осёл сдохнет, падишах помрёт, Земля сойдёт с орбиты – любой из вариантов подошёл бы.
– Как чувствуешь себя? – оценивающе посмотрел на меня. – Хотел завтрак тебе приготовить, хотя бы кашу, или бульон сварить, ты ведь не постишься, – уверенно заявил он, да так, что стало стыдно, что не держу пост. Будто мало мне стыда, ещё и это присовокупил. – Только у тебя нет ничего, кроме чая, – развёл он руками, будто упрекая в пустоте холодильника.
– Простите... Может, чаю, Захар Дорофеевич? – внезапно я решила поиграть в радушную хозяйку. – У меня сырки есть, глазированные, – отрапортовала.
– Спасибо, не ем в чужом доме, – отрезал он в ответ. – Можно на «ты» и по имени, если тебе удобно, Вита… Генриховна, – последнее прозвучало со скрытой издёвкой. – Вообще-то мы перешли на «ты» ночью, но боюсь, ты не помнишь.
– Не помню, – нахмурилась я. Интересно, что ещё я не помню? – Не ешь в чужом доме? – подняла я глаза.
Готовить я не умела, да, но сырки не я делала, отравиться шансов почти нет.
– Нам не полагается, – спокойно ответил он.
В это время пространство тесной кухни прорвал рингтон телефона. Захар поднёс его к уху, предварительно выудив из заднего кармана джинсов.
– Да, Лиза? Прости, так получилось. Скоро буду. Нет, нет, не у неё, – огрызнулся он.
Интересно, у кого «у неё»? И какое мне дело до этой «неё»?
Единственный мой интерес – чтобы Захар поскорее уехал, а по дороге к Лизе его настиг приступ внезапной амнезии, потому что я понятия не имела, как жить со всем, что случилось сегодня ночью.
– А телефон полагается? – выпалила я, глядя на гостя.
Помнила, как Филипп рассказывал, что староверам нельзя пользоваться техникой, хотя постепенно и в их домах появляется бытовые удобства. Большая часть детей посещает школы, некоторые даже в институты поступают, вот как Василиса – на медицинский замахнулась!
– У меня все отчёты в электронном виде, предлагаешь голубиной почтой с налоговой, поставщиками и банками общаться? – усмехнулся он.
– Ну, не знаю… – промямлила я, совсем запутавшись.
Вчера, кажется, всё было понятно.
Старообрядцы – это такие древние люди, которые совсем недавно признали плуг, сеялку, двигатель внутреннего сгорания и документы, живущие по своим строгим законам, не пьющие, не курящие, не ругающиеся матом.
В общем, почти святые, не хватало холщовой рубахи и лаптей для полноты образа.
А здесь и мат, и телефон, дорогой модели, между прочим, ультрасовременной.
– Староверы, как себе их представляет большинство, живут только в воображении этого большинства. В Москве, как ты помнишь, столице нашей родины, существуют действующие старообрядческие церкви, больше десяти, разных согласий. В Рогожской слободе находится сердце старообрядчества-поповства, а на Преображенском кладбище в церкви Воздвижения Креста Господня – центр беспоповства. Я тебя уверяю, люди туда приезжают на общественном транспорте или своих машинах, и все пользуются телефонами. Так по всей стране, есть центры на Урале, В Московской области, Ленинградской, Поволжье, храмы, молельные дома, за границей тоже. У нас есть отшельники, сильные верой и духом, живущие строго по канонам и заветам, но в такой глубинке, в сравнению с которой Кандалы – оплот цивилизации. Ничего не знать о собственной стране, верить ереси, рождающейся в головах малообразованных людей, должно быть стыдно, Вита Генриховна.
Я открыла рот от неожиданности. От того, что меня отчитывали, как первоклашку, нашкодившую во время урока.
– Выпей чай, я заварил, поспи ещё, и приготовь чего-нибудь, если сможешь, – продолжил он занудствовать, глядя на меня сверху вниз во всех смыслах. – Насос я починил, – добавил. – До свидания, я спешу.
– До свидания, – выдохнула я, глядя на стремительно удаляющуюся высокую фигуры, которая быстро скрылась за входной дверью.
Это что сейчас было?..
