Текст книги "Развод. Реанимация запрещена (СИ)"

Автор книги: Натали Лин

Соавторы: Оксана Рэй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Глава 14

Вероника

Я молча смотрю на него. Встаю с кровати. Медленно, плавно, как кошка. Прохожу мимо него, выхожу в коридор, иду на кухню. Слышу за спиной его тяжелое дыхание и топот.

На кухне включаю свет. Беру стакан из сушки. Открываю холодильник, достаю бутылку воды. Наливаю полный стакан. Пью маленькими глотками, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло.

Он стоит в дверях кухни, смотрит на меня, и в его глазах бессильная ярость.

Я ставлю стакан на стол. Поворачиваюсь к нему. Смотрю в упор.

– Ты бы поберег себя, – говорю я заботливо, но таким ледяным тоном, от которого, наверное, даже у покойников пошли бы мурашки. – А то там, наверное, до сих пор болит. Или уже отпустило? – взглядом указываю на его пах.

Он дергается, как от пощечины. Дышит тяжело.

– Или, может, примочку сделать? – продолжаю я. – Холодный компресс? Хотя тебе сегодня его уже делали. Говорят, это очень эффективно. Снимает отек и спазм.

– Заткнись, – шипит он, но голос уже не такой уверенный.

– Или, может, мазь какую? – я задумчиво смотрю в сторону аптечки. – У нас есть “Спасатель”. Или “Фенистил”. Хотя я не уверена, что это помогает после застреваний. Надо будет в инструкции почитать.

– Ты…, – он задыхается от злости.

– А Света твоя как? – продолжаю я, склоняя голову набок. – Отошла от наркоза? Не звонила? Не писала? Либидо случайно в ноль не скатилось? А то я не уверена, что после такого, хоть кто-то сможет его восстановить.

Он молчит. Сжимает кулаки и смотрит на меня с такой ненавистью, что, кажется, воздух вокруг накаляется.

А я стою, прислонившись к холодильнику, и чувствую, как внутри разливается странное пьянящее чувство свободы.

– Знаешь, Стас, – говорю я тихо. – Ты пришел сюда орать на меня. Обвинять меня в том, что твой позор стал публичным. Но давай начистоту. Ты сам выбрал этот путь. Сам решил, что имеешь право сношаться на рабочем месте, только потому что тебе захотелось экстрима. А я просто оказалась зрительницей в первом ряду.

– Ты…, – он делает шаг ко мне.

– Я что? – я не двигаюсь с места. – Я фригидная? Я холодная? Я не понимаю? А ты понимаешь, что через неделю вся больница будет травить анекдоты про хирурга, который застрял? Что твой авторитет теперь опустился на самое дно? Что пациенты будут просить другого врача?

– Это все из-за тебя!

– Ах, ну да, конечно. В этом виновата именно я. Лучшая защита – нападение, не так ли? – я качаю головой. – А если посмотреть правде в глаза, то это из-за твоего члена. Который, кстати, теперь войдет в историю медицины. Как единственный случай, когда потребовался целый консилиум врачей, чтобы разъединить любовников.

Он замирает. Смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Я не плачу. Я не прошу прощения.

– Ты... ты просто…, – он не может подобрать слов.

– Я просто пью воду, – я беру стакан и делаю еще глоток. – А ты иди проспись. Завтра тяжелый день. Надо будет объяснять главврачу, почему ты опозорил больницу на всю область. И, кстати, заявление на развод я подам в ближайшие дни.

– Ника! – орет он.

– Можешь не благодарить. Я же понимаю, что тебе сейчас будет не до этого. А лед все же приложи. Мало ли.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Потом разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что дверцы в шкафчиках гарнитура начинают ходить ходуном.

Я остаюсь одна на кухне. Допиваю воду. Мою стакан. Ставлю в сушку. И вдруг понимаю, что впервые за сегодняшний вечер могу дышать полной грудью.

Глава 15

Глава 15

Вероника

Я стою на кухне, прислушиваясь к тишине. Наверное, он переживает свой позор. Или уже строит планы, как выкрутиться.

Я мою стакан. Вытираю руки. И вдруг слышу шаги за спиной. Я чувствую его присутствие раньше, чем он касается меня. Руки ложатся на плечи, скользят вниз, обхватывают за талию. Знакомое движение. Так он делал тысячу раз. Раньше это значило: “Я люблю тебя”, “Я соскучился”, “Давай мириться”.

Сейчас это значит: “Я хочу сохранить удобную жизнь”.

– Ника, родная, – мягко тянет он. – Прости меня. Я дурак. Это была ошибка. Страшная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значит.

Он прижимается щекой к моей спине, и меня пронзает током. Но это не электричество страсти. Это омерзение. Физическое, животное отвращение. Кожа покрывается мурашками, но не от удовольствия, а от желания содрать с себя его прикосновения, как грязную одежду.

– Родная, ну пожалуйста, – он тычется носом мне в шею. – Давай забудем это недоразумение. Я все исправлю. Я подарю тебе такой день рождения, что ты ахнешь.

Я беру его за запястья. Сжимаю. И сбрасываю. Резко. Сильно. Так что он отшатывается. Разворачиваюсь. Смотрю на него.

– Хватит с меня подарков, Стас. Лучше скажи, у тебя кислородное голодание? – говорю я с вызовом. – Вроде кислород не поступал к другой голове, а помутнилась та, которой раньше думать надо было. Или ты остался с эректильной дисфункций и теперь боишься, что никто на тебя не посмотрит?

– Ника, я же правда сожалею, – тянет он, но в голосе звучат нотки раздражения.

Игнорирую его слова. Не хочу ничего слышать. Иду в спальню. Открываю шкаф, достаю чемодан. Ставлю на кровать.

Он влетает следом, и на секунду застывает.

– Ты куда? – его голос теряет просительные нотки. – Ты с ума сошла? Ночь на дворе! Ника, не глупи. Я же переживаю за тебя. Куда ты пойдешь? – он хватает меня за руку, останавливая, но я с силой вырываю ее и продолжаю.

Молча открываю его створку. Сгребаю стопку рубашек, те самые, которые я сотню раз стирала, гладила, приводила в идеальный вид, достойный должности моего мужа.

– Вероника, ты… ты что собираешь мои вещи?! – в его голосе недоумение.

– Бинго! – четко отвечаю я. – Значит, все же не кислородное голодание.

– Ника! – рычит он и снова хватает меня за руку. Сжимает запястье так, что на утро там точно останется синяк. – Одумайся! Кому ты нужна в тридцать пять?

Я выдергиваю руку. Смотрю на него. Спокойно. Холодно.

– Я нужна себе, Стас. Так что… тебе пора на выход.

Он непонимающе моргает.

– Я никуда не уйду, – шипит он, пока я швыряю его вещи в чемодан. – Эта квартира общая. Я плачу за нее половину.

– А вторую половину плачу я, – спокойно отвечаю, и у меня даже получается натянуть на лицо высокомерную улыбку. – Так что, Стасик, собирай вещи и освобождай помещение.

– Ты охренела? – его голос срывается на фальцет. – Это моя квартира! Мы вместе ее покупали!

– Вот именно. Вместе, – я кидаю в чемодан его свитер. – Поэтому ты сейчас или уходишь, оставив ключи, или идешь в зал и ложишься там. Или на кухне. Или в ванной. Мне все равно. Но в этой спальне ты больше не спишь.

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Он злой, красный, униженный. Я, как ледяная статуя, не знающая, что такое сочувствие.

– Ты забыл про мой день рождения. Ты спал с той женщиной прямо в больнице. Ты застрял в ней, как собака, на глазах у всего отделения. А теперь ты пришел говорить, что ошибся. Ты в своем уме вообще? – он открывает рот, но я не даю сказать. – Не позорься, Стас.

Он стоит. Смотрит на меня. Ждет, когда я прогнусь. Когда сжалюсь. Когда во мне проснется сочувствие. Но его нет. И уже никогда не будет к этому человеку.

– Уходи, Стас. Прямо сейчас.

Он хватает свой чемодан и оставляет спальню. Я закрываю дверь. Ноги трясутся, колени дрожат. Сердце колотится где-то в горле. В висках стучит. В груди пустота и боль одновременно.

Я закрываю глаза.

– Не смей, – приказываю себе. – Не смей плакать. Не смей жалеть. Ты все сделала правильно.

Глава 16

Глава 16

Вероника

Я сажусь на кровать. Просто сижу. Минуту. Пять. Десять. Смотрю в одну точку.

– Ника, будь человеком, – слышу из соседней комнаты, полный боли стон мужа. – Принеси обезболивающее. Меня отпускает. Уже нет сил терпеть. Врач ты или где?

Игнорирую его слова. Представляю, как ему больно, но он это заслужил. Пусть немного пострадает. Умереть точно не умрет, но на всю жизнь, возможно, запомнит. Если еще этого не сделал.

– Принеси хотя бы лед, Ника! Я встать не могу.

Поворачиваюсь на другой бок. Накрываю голову подушкой. Меня не должно это волновать.

Несколько минут, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от солнца. Луч бьет прямо в лицо, наглый, яркий, весенний. Я щурюсь, тру глаза, и вдруг реальность обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Сегодня мой день рождения. Мне тридцать пять. Беру с тумбочки телефон. Зачем – не знаю. Просто кручу его в руках, смотрю на экран.

7:47. Мой день рождения официально наступил сорок семь минут назад.

Что теперь делать?

Я прислушиваюсь. В квартире тихо. Слишком тихо. Встаю, открываю дверь, выхожу в коридор. Заглядываю в гостиную. Диван пуст. Чемодан, который я собирала, стоит в дальнем углу. Но Стаса нет.

Он ушел. Не попрощался. Не поздравил.

Телефон, который я все это время сжимала в руке оживает. Подруга.

– Вероника! – голос Ленки бодрый, радостный. – С днем рождения! С тебя торт, ресторан и море! Во сколько встречаемся?

Я молчу секунду. А потом говорю быстрее, чем успеваю подумать.

– Лен, а давай прямо сейчас? Встретимся где-нибудь. Только без ресторанов, без шума. Просто посидим, кофе попьем.

– Что случилось? – она сразу сбавляет тон. Мы знаем друг друга сто лет, её не обманешь. – Вероник, ты плачешь?

– Нет, – я удивляюсь сама себе. – Не плачу. Но у меня правда кое-что случилось. Я расскажу тебе все при встрече.

– Через час в нашем кафе на набережной, – отрезает Ленка. – Жду.

Я собираюсь быстро. Джинсы, свитер, минимум косметики. Смотрю в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени, но в глазах что-то новое. Жесткое. Решительное.

Выхожу. Двадцать минут в дороге, и я на месте.

Ленка уже сидит за столиком у окна. Перед ней две чашки кофе и коробка с тортом. Увидев меня, она вскакивает, обнимает, прижимает к себе.

– С днем рождения, родная, – шепчет она. – Что у тебя случилось? Осознала, что стала на еще один год шикарнее?

Я сажусь напротив. Смотрю на неё и вдруг понимаю, что не знаю, с чего начать.

– Лен, – говорю я. – Ты не поверишь.

И рассказываю.

Всё. По порядку. Про запах, про усмешку, про заявление на отгул, про сюрприз с кофе, про то, что я увидела за дверью. Про спазм. Про консилиум. Про то, как Стаса везли по коридору в крайне непрезентабельный позе, в простыне, с чужой женой на прицепе. Про его ночные крики.

Ленка слушает, открыв рот. Глаза становятся всё больше и больше. Когда я дохожу до момента со льдом на промежность, она давится кофе.

– Ты… ты серьезно? – хрипит она, вытирая рот салфеткой. – Он настолько серьезно застрял? Прям вот вообще ни туда ни сюда? На глазах у всей больницы?

– Насчет туда не уверена, но обратно он точно не мог вынуть, – киваю я.

– Господи, – Ленка закрывает лицо руками. – Да ему от этого позора век не отмыться.

– И не только ему, к сожалению. Как бы я не старалась сгладить острые углы, но это заденет и меня.

Ленка отнимает руки от лица. Смотрит на меня внимательно.

– А знаешь что? Давай загадаем желание, – спокойно говорит она.

– Какое?

Она пододвигает ко мне торт. Втыкает свечку. Зажигает.

– Загадай, чтобы козлов в твоей жизни было поменьше, – говорит она серьезно. – А оставшиеся чтоб сразу отсеивались. Как твой муженек.

Я смотрю на свечку. Огонек дрожит, отражается в глазах.

– Поменьше козлов, – повторяю я. – И побольше льда на промежность всем, кто ими уже стал.

Ленка фыркает.

– Правильно! Пусть он катится куда подальше. Кстати, а та баба? Что с ней?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг за спиной Ленки вижу знакомую фигуру.

Высокий мужчина в дорогом костюме. Усталое красивое лицо. Седые виски. Он стоит у стойки, заказывает кофе и вдруг поворачивает голову.

Наши глаза встречаются.

– А вот об этом мы сейчас и узнаем, – отвечаю я.

Глава 17

Глава 17

Вероника

Валерий стоит в нескольких метрах от нас. Я смотрю на него. Он замирает, узнавая меня. Потом медленно идет к нашему столику.

– Вероника? – голос хриплый, удивленный. – Вы?

Ленка переводит взгляд с меня на него и обратно. В её глазах загорается неподдельный интерес.

– А это кто? – шепчет она.

– Это…, – я не знаю, как объяснить так, чтобы не задеть ничьи чувства. – Это…

– Да говорите уж как есть. Тут нечего скрывать. Об этом знает каждый второй, и если узнает кто-то еще, то ничего не изменится.

Я слегка улыбаюсь. Он прав.

– Это муж той женщины, Лен.

– Какой женщины?

– Той самой, – говорю я. – Светы. С которой мой муж застрял.

Ленка округляет глаза. Валерий тем временем кивает, смотрит на меня сверху вниз.

– Можно? – он указывает на свободный стул.

– Садитесь, – я киваю. – Судьба, видимо решила, что нам мало одной встречи.

Он садится. Заказывает еще кофе. Некоторое время мы сидим молча, и в этом молчании, странное понимание.

– Это точно. Как вы? – спрашивает он наконец.

– Нормально, – пожимаю плечами. – Сегодня у меня день рождения как вы видите. Вот отмечаем с подругой.

– С днем рождения, – он смотрит серьезно. – Сочувствую такому подарку.

– Да не стоит. Лучше так, чем не узнать никогда. А вы как? – я смотрю на его лицо. Под глазами тени, вид уставший, но в глазах спокойствие.

– Развожусь, – говорит он просто. – Вчера приехал домой. Собрал ее вещи и отправил к маме. Сказал, чтобы не возвращалась.

– Быстро, – удивляюсь я. – А она?

– А что она? – в его голосе злость, но не ненавидящая, а усталая. – Я её полностью содержал десять лет. Она не работала, сидела дома. Имела всё, что хотела. И вот результат. Я не стал устраивать скандал, а просто отправил ее. Знаю, что она еще ни раз попробует вернуться, но я не готов принять ее обратно.

– И она ушла? Так просто? – Ленка подается вперед.

– Ушла, – кивает Валерий. – Куда ей деваться? Я адвоката уже нанял. И она получит ровно столько, сколько положено по закону, и ни копейкой больше.

– Жестко, – говорю я.

– А как с ними иначе? – он смотрит на меня в упор. – Вы же не собираетесь прощать? Небось думаете: “Он оступился, он любит, надо дать шанс”?

– Нет, – качаю я головой. – Я тоже подам на развод. Завтра утром позвоню адвокату. Не хочу портить свой праздник подобными вещами.

Валерий кивает. Смотрит на меня с уважением.

– Редкая женщина, – говорит он. – Обычно сначала слезы льют, потом прощают, потом снова слезы.

– А вы, значит, уже…, – Ленка не может успокоиться. – Решили, что только развод? Прямо так быстро?

– А чего тянуть? – пожимает плечами он. – У меня жизнь продолжается. Мне жена нужна, а не женщина, которая по чужим кабинетам скачет. Я высказал ей всё вчера, когда она вернулась. Собрал вещи, вызвал такси и отправил. Она рыдала, просила прощения, клялась, что это ошибка. Но какие тут могут быть ошибки?

Я смотрю на него и чувствую странную гордость. За него. За себя. За то, что мы не сломались.

– Вы замужем? – вдруг спрашивает Валерий у Ленки.

– Была, – Ленка усмехается. – Развелась три года назад. С тех пор одна. И знаете, не жалею. Лучше быть одной, чем с козлом.

– Мудро, – кивает он. Потом снова смотрит на меня. – Знаете, Вероника, мне кажется, мы с вами сегодня сделали правильный выбор. Тяжелый, но правильный.

– Знаю, – отвечаю я. – Спасибо за поддержку. Хоть мы и чужие люди.

– Теперь не чужие, – он протягивает руку. – Буду рад дальнейшему общению.

Я пожимаю. Ладонь у него теплая, сухая, крепкая.

– Взаимно, но сомневаюсь, что сейчас у меня будет на это время.

– И то верно, но если вдруг понадобится помощь…, – он искренне улыбается впервые за всё время. – Может, выпьем за ваш день рождения? И за наш общий... как бы это назвать... день освобождения?

Ленка смотрит на нас, и в её глазах мелькает довольная кошачья улыбка.

– А давайте, – говорит она. – Торт есть, кофе есть. И повод у нас отличный.

Глава 18

Глава 18

Вероника

Просыпаюсь от солнечного луча, который бьёт прямо в глаза. Щурюсь, отворачиваюсь к стене, и первые несколько секунд в голове блаженная пустота. Я просто лежу, чувствуя тепло одеяла, слыша птиц за окном.

Смотрю на часы. 7:30. Сегодня на работу к девяти.

Прислушиваюсь. В квартире тихо. Встаю, накидываю халат, выхожу в коридор. Заглядываю в гостиную. Там пусто, диван не заправлен, на полу валяются его носки, но его нет.

Иду в душ. Стою под горячей водой долго, до красноты, будто пытаюсь смыть с себя весь этот кошмар. Вода стекает по лицу, смывая с меня следы усталости.

Потом стою перед зеркалом и смотрю на себя. Бледная, под глазами тени, губы искусаны.

Достаю косметичку. Сегодня броня должна быть идеальной. Тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами. Румяна, чтобы не выглядеть покойницей. Тушь, подводка, помада.

Смотрю на себя в зеркало. Из отражения смотрит женщина с холодными глазами и идеальным макияжем. Ни одной слезинки. Ни одной трещины.

– Ты справишься, – говорю я себе.

Одеваюсь тщательно: черные брюки, белая блузка, пиджак. Волосы собираю в гладкий пучок. Серьги длинные, серебряные. Каблуки. Сегодня я должна быть выше всех.

Выхожу из дома.

Через полчаса больница встречает меня привычным запахом хлорки и лекарств. Обычный день. Обычные люди. Но уже с порога я чувствую, как все изменилось.

Я иду к своему отделению, и каждый шаг отдаётся эхом. Медсестры, которые обычно здороваются, при моём приближении замолкают. Отводят глаза. Смотрят в пол, в стены, в бумаги. Куда угодно, только не на меня.

Я чувствую их взгляды спиной. Слышу, как затихают разговоры, когда я прохожу мимо. Как потом, когда я удаляюсь, шепот вспыхивает с новой силой.

Захожу в свой кабинет. Здесь пахнет кофе и стерильностью. Здесь все нормально. Здесь безопасно.

Кладу сумку, включаю компьютер. Надо взять карты в регистратуре. Выхожу, спускаюсь на первый этаж.

В регистратуре сегодня Валентина Петровна. Увидев меня, она заметно напрягается, но улыбается.

– Вероника Игоревна, с добрым утром, – ее голос звучит чуть громче обычного. – Как вы?

Я наклоняюсь к нижнему ящику за нужными картами.

– Нормально, Валентина Петровна, – отвечаю механически. – Все как обычно.

Ручка падает на пол. Я лезу под стойку, чтобы поднять её, и в этот момент дверь регистратуры открывается.

– ...и представляешь, стоит он со спущенными штанами! – голос звонкий, молодой, с хихиканьем. – А она на столе...

– Да ладно?! – выкрикивает второй голос. – А жена его где была?

– А жена, говорят, пришла и застала их за этим делом! Представляешь этот ужас? Она с кофе, стояла и смотрела на это зрелище...

– Ой, не могу! – хихикает вторая.

– Да вообще! Говорят,что она потом ещё и мужика того привела. Ну, мужа бабы той. Там вообще такое было. Еле спасли от неминуемой гибели нашего Самойлова...

Я замираю под стойкой. Пальцы сжимают ручку до хруста.

– А Самойлов-то! – первый голос с придыханием. – Такой видный мужик, правда? Высокий, красивый. Я всегда думала, чего он в ней нашёл?

– В ком? В жене?

– Ну да. Она у нас хоть и красивая, но согласись, что далека от всех этих расфуфыренных красоток. Еще и вечно на работе, вся в пациентах. А он красавчик. Конечно, он с легкостью нашёл кого-то помоложе, поярче.

– Да уж, – второй голос согласно хихикает. – Не уследила она за ним. Вот и результат.

Валентина Петровна издаёт какой-то странный звук, пытаясь их перебить:

– Девочки, вы бы потише...

– Да чего там, тёть Валь, – беззаботно отвечает первая. – Вся больница это обсуждает. Не мы первые.

Я медленно вылезаю из-под стола. Выпрямляюсь во весь рост.

Две медсестры из терапии стоят у стойки. Молоденькие, лет по двадцать пять. Одна блондиночка с кудряшками, вторая рыжая, с веснушками. Они замечают меня и у них на лицах застывают улыбки.

Я смотрю на них. Не отвожу взгляда.

– Может еще какими подробностями поделитесь? – спрашиваю я, глядя прямо на них.

Улыбки сползают с их лиц. Блондинка бледнеет так, что тональный крем становится виден островками. Рыжая открывает рот, но забывает закрыть. А я все стою и смотрю прямо на них.

Глава 19

Глава 19

Вероника

Я молчу несколько секунд. Даю им прочувствовать этот момент. Потом говорю тихо. Очень тихо. Но так четко, что каждое слово падает в напряженную тишину, как камень в воду.

– Я так понимаю, вы уже всё обсудили?

Они молчат. Блондиночка часто моргает.

– Или может вам подробности выдать? – продолжаю я. – Может, размер его достоинства интересует? Сказать сколько сантиметров? В эрегированном состоянии или в состоянии покоя? – начинаю злиться. – Я могу уточнить еще у уролога, или у любого в этой клинике, кто дежурил в тот день. Там все должны были хорошо рассмотреть каждую деталь. Или, может, вас интересует, как именно стонала его любовница? Какая у неё помада? Как пахнут её духи?

Блондиночка делает шаг назад и врезается в дверной косяк.

– Вероника Игоревна, мы... мы не…, – лепечет рыжая.

– Что вы? Не хотели меня обидеть? – я приподнимаю бровь. – Конечно, не хотели. Вы просто обсуждали мою личную жизнь. Обвиняли меня в позоре моего мужа. Говорили о том, что это моя вина. Потому что я, видите ли, не такая яркая, как та силиконовая кукла. Что я сама виновата в том, что мой муж загулял.

– Вероника Игоревна, мы не...

– А знаете что, девочки? – я улыбаюсь. Ледяной, страшной улыбкой. – Изменяла не я. Застревала не я. Всей клиникой глазели не на меня. И уж точно не я орала на весь коридор, когда меня разнимали с чужим мужем. Так что, может, вам стоит пересмотреть свои взгляды на то, кто тут должен чувствовать свою вину и ходить с опущенной головой?

Они стоят, вжав головы в плечи. Блондиночка готова провалиться сквозь землю. Рыжая кусает губы.

– Свободны, – говорю я. – И чтобы я больше не слышала ваших обсуждений. Ни за моей спиной, ни где-либо ещё. Ясно?

Они пулей вылетают из регистратуры, чуть не сбив друг друга с ног.

Тишина. Я поворачиваюсь к Валентине Петровне. Она смотрит на меня с круглыми от шока глазами и руками, прижатыми к груди.

– Вероника… Игоревна, – выдыхает она. – Ты... это было жёстко. Но правильно. Нельзя позволять вытирать о себя ноги. Разок дашь слабину, а потом вовек не отмоешься от этой грязи. Да и недалекие они, не обращай внимания.

Я пожимаю плечами. Сердце в груди колотится, как сумасшедшее, но броня держит.

– Я и не обращаю, Валентина Петровна. Пожужжат, как мухи, да стихнут.

– Так оно, но может, тебе в отпуск уйти? – предлагает она осторожно. – Или уволиться? Пока все не улеглось? А то будут ведь шептаться каждый день, будут травить...

Я смотрю на неё и вдруг чувствую странное спокойствие.

– Мне? – переспрашиваю я. – С чего бы это? Это не я оказалась в столь унизительной ситуации. Если кому и уходить, чтоб избежать позора, то моему муженьку. А я остаюсь. Я столько сил вложила, чтобы оказаться здесь, и уходить только потому что кто-то начал пускать сплетни, было бы крайне глупо.

Валентина Петровна качает головой, но в глазах у неё читается уважение.

– Ну ты даёшь, Вероника. Молодец. Так держать. Главное руки не опускай.

Я беру карты, собираюсь уже уходить, как в этот момент телефон в кармане вибрирует.

Достаю. Смотрю на экран.

Уведомление: “Срочное совещание, организованное главным врачом. Конференц-зал. 10:00. Явка всех, получивших уведомление, обязательна”.

Показываю экран Валентине Петровне. Она читает и её лицо вытягивается.

– Ну и прилетит же вам, – вздыхает она. – За такие-то дела.

– Нам? – я усмехаюсь, хотя внутри всё холодеет. – Думаете со мной, разбираться будут?

– А ты думаешь, они это так оставят? – она качает головой. – Тут не только твой муж опозорился. Тут больница опозорилась. Вся. На всю область теперь слава пойдёт. Им козёл отпущения нужен. И чует мое сердце, что не муженек твой страдать будет, а ты.

Я смотрю на экран. Время девять сорок пять. Совещание через пятнадцать минут.

– Значит, придется отстаивать себя, – говорю я. – Посмотрим, что они скажут.

Валентина Петровна провожает меня взглядом. Я иду к лифту, и каждый шаг даётся мне с трудом. Ноги ватные, внутри холодно, но лицо каменное.

Лифт открывается. Я захожу. Нажимаю третий этаж.

Двери закрываются, и я остаюсь одна в зеркальной кабине. Смотрю на своё отражение. Идеальный макияж. Идеальная броня. Ни одной слезинки.

Но внутри страх.

Что они скажут? Что сделают? Уволят? Накажут?

Я выдыхаю. Сжимаю кулаки.

– Ты справишься, – говорю я себе. – Ты справилась с изменой, справилась с позором, справишься и с этим. Тем более ты здесь пострадавшая сторона, а не виновница.

Двери открываются.

Я выхожу в коридор. Иду к конференц-залу. За пластиковой дверью слышу гул голосов. Все уже собрались.

Я делаю глубокий вдох и толкаю дверь. Захожу. И замираю.