Текст книги "Развод. Реанимация запрещена (СИ)"

Автор книги: Натали Лин

Соавторы: Оксана Рэй
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 40

Глава 40

Вероника

– Людмила Петровна, давайте договоримся сразу. Я не жалуюсь вам. Не пытаюсь давить на сочувствие или как-то использовать вас в своих целях. Я говорю это потому что прекрасно знаю, что вы сможете узнать это и сами, если пожелаете. Но тогда в клинике будет очередной скандал с участием моего имени, а я этого не хочу.

Она кивает. Делает глоток кофе.

– Выкладывай. Всё, как есть.

Я рассказываю про стакан с её помадой. Про то, как она стояла в регистратуре и требовала мужа. Про сюрприз с кофе. Про дверь, за которой я услышала стоны. Про то, что увидела, когда вошла.

Людмила Петровна слушает молча. Только пальцы сжимают чашку сильнее.

Рассказываю про его слова про ребёнка. Про “я готов, давай попробуем”. Про то, как он сказал это после того, как застрял в другой женщине.

– Застрял? – переспрашивает она, и в ее голосе появляются стальные нотки. – В каком смысле застрял?

Я рассказываю и про спазм. Про консилиум. Про то, как его катили по коридору голого, в простыне, с чужой женой на прицепе. Про то, как вся больница это видела.

Людмила Петровна бледнеет. Отставляет чашку. Откидывается на спинку стула.

– Продолжай, – выдавливает она.

Рассказываю про Татьяну Сергеевну. Про то, как она хотела меня уволить. Про то, как перевела меня, а потом передумала. Про то, что я крайняя.

– Она хотела тебя уволить? – голос Людмилы Петровны становится тихим. Опасным.

– Да, – киваю я. – Говорила, что так будет лучше для всех. Что я источник конфликта.

– Источник конфликта? – она усмехается, но усмешка выходит жёсткой. – Ты, которая пришла с кофе? Ты, которая застала его с другой? Ты источник?

– Я сказала ей, что не уйду, – продолжаю я. – Сказала, что буду бороться. Что дойду до министерства, до суда, до президента. Тогда она испугалась и оставила меня.

– Он что, спит с ней? – Людмила Петровна смотрит мне в глаза. – С Татьяной?

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Но она его прикрывает. Очень старательно.

– А девушка в лифте? – она наклоняется вперёд. – Ты сказала про девушку в лифте.

– Была такая, – я усмехаюсь. – Уже вторая после “той самой”. Он прижимал её в лифте, когда я зашла. Они не видели меня сначала. Она потом вылетела оттуда, как ошпаренная. А он предложил мне составить компанию. Я думаю, что он сделал это специально, чтобы задеть меня. Чтобы уколоть побольнее.

– Он…, – Людмила Петровна закрывает глаза. – Мне нужно выпить что-то покрепче.

– Увы, но здесь только кофе, – я развожу руками.

– И ты всё это время молчала? – она снова смотрит на меня. – Ничего не рассказывала.

– Кому? – спрашиваю я. – Вам? Чтобы вы переживали? Чтобы вы ругались с ним? Чтобы он потом пришёл домой и сказал, что я втянула вас в это все? Чтобы больница стояла на ушах? Я уже устала от всеобщего внимания, Людмила Петровна. Правда, устала.

– Будто я бы сама об этом не узнала, – фыркает она. – Это было делом времени. Я все равно бы все узнала. День, другой и “добрые” люди все равно бы мне рассказали. А что до тебя, Ника, – она кладёт свою руку поверх моей. – Я всегда была на твоей стороне. Ты же знаешь это.

– Я знаю, – киваю я. – Поэтому я больше не молчу. Поэтому я здесь. Поэтому я рассказала вам всё как есть.

– Спасибо, – она сжимает мои пальцы. – Это было... тяжело. Для тебя. Спасибо, что доверилась.

Я замолкаю. Смотрю на неё. Жду.

Людмила Петровна делает последний глоток кофе. Отодвигает чашку.

– Хорошо, – говорит она. – Я всё поняла.

– Людмила Петровна...

– Стас и его поведение…, – она качает головой. – У меня просто нет слов. Я с ним обязательно поговорю. И, милая, прости меня. Прости за него. За то, что он сотворил, за то, что “прославил” тебя на всю больницу. Ты не заслуживаешь этого.

– Это не ваша вина, – качаю я головой. – Он взрослый человек и сам принимает решения.

– Это моя вина, – она сжимает губы. – Потому что я его так воспитала. Потому что я позволяла ему слишком много. Потому что я всегда его защищала. С ним я разберусь.

Она кладёт руки на стол и наклоняется чуть ниже ко мне.

– Но скажи мне вот что, – её голос становится тихим, но от этого только более опасным. – Что сделала Татьяна Сергеевна, чтобы наказать Стаса? Скажи мне, милая. Он же понёс наказание? Таня же наказала его, как того требует медицинская этика?

Я молчу. Смотрю на неё.

– Ладно, я понимаю, что она не может его уволить, – продолжает Людмила Петровна. – Она бы не рискнула. Но она же лишила его премии? Или, может, провела беседу? Что-то же она сделала?

Я улыбаюсь. Горько, нервно.

– Нет, Людмила Петровна. Единственное, что она сделала – обвинила во всём меня. У меня же нет такой мамы, как у него, а значит, я наиболее уязвимое звено.

Людмила Петровна резко откидывается на спинку стула. Выдыхает. Её лицо искажает улыбка, но не радостная, а скорее опасная. Такая, от которой хочется спрятаться под стол и не высовываться.

– Значит, она испугалась меня? – спрашивает она, словно у самой себя. – Побоялась, что я вмешаюсь? Ну-ну.

Она смотрит в окно, но словно не видит ничего за ним. Она внутри себя, внутри своей злости.

– Только вот, – продолжает она, – она должна была мне позвонить и сообщить об этом инциденте в этот же день. Но, видимо, решила прикрыть задницу одному мерзавцу. Хорошо. Просто отлично.

Она проговаривает это с такой опасной интонацией, что мне становится не по себе. Мурашки бегут по телу от шеи до кончиков пальцев.

– Хватит, – она резко поднимается. Стул со скрипом отодвигается. – Вставай, Ника.

Я смотрю на неё, не двигаясь с места.

– Куда? – спрашиваю я, косясь на недоеденный обед. Я съела всего пару ложек плова, и желудок сейчас протестует. Он категорически не хочет никуда уходить.

– Добиваться справедливости, милая, – она протягивает мне руку.

– Справедливости? В каком смысле? – я не беру её руку. – Людмила Петровна, что вы задумали?

– Раз Таня не может наказать Стаса, занимая своё место, значит, это сделаю я, – её голос твёрдый, как сталь. – Вот ведь мерзавка. А я ещё ей... Ладно. Вставай. Пошли.

Я заталкиваю в рот ложку плова. Почти насильно, просто чтобы что-то попало в желудок, подхватываю компот и иду за Людмилой Петровной. Она уже направляется в сторону выхода своим уверенным, размашистым шагом.

И, честно признаться, я впервые вижу её в подобном состоянии. Она выглядит опасно. Глаза сузились, губы сжаты, плечи расправлены. Она идёт словно на войну. И в этой походке, в этом взгляде, в этом повороте головы столько власти, столько уверенности, столько желания наказать, что мне становится страшно.

Страшно не за себя. За Татьяну Сергеевну. За Стаса.

Мы проходим по коридору. Людмила Петровна идёт быстро, я едва успеваю. Мы поднимаемся на третий этаж. К кабинету главврача.

Людмила Петровна останавливается перед дверью. Стучит.

– Войдите, – слышится голос Татьяны Сергеевны.

Людмила Петровна толкает дверь и входит. Я за ней.

Татьяна Сергеевна сидит за столом, что-то пишет. Поднимает голову. Видит нас и мгновенно бледнеет. Причем так сильно, что я вижу, как кровь отливает от её лица буквально на глазах.

Глава 41

Глава 41

Вероника

– Людмила Петровна, – голос Татьяны Сергеевны дрожит. – Здравствуйте. Вы... вы не предупредили меня о своем визите.

– А я не обязана, – Людмила Петровна садится на стул напротив. Не ждёт приглашения. Не спрашивает, можно ли войти. – Татьяна… Сергеевна. У нас тут разговор назрел.

– Я... конечно…, – Татьяна Сергеевна сглатывает. Её взгляд мечется между мной и Людмилой Петровной. Затем устремляется на дверь.

– Можешь не искать выход, – Людмила Петровна усмехается. – Не отсюда. И не сейчас. Уйдешь только, когда я тебе позволю это сделать. А сейчас я жду.

– Ждёте? – откашливается она.

– Жду. Или ты думала, что я в гости забежала, чтобы чай с тобой попить? – Татьяна Сергеевна мотает головой. – Ну вот и отлично. Давай, рассказывай. Как ты прикрывала моего сына? Как хотела уволить его жену? Почему не наказала его за секс на рабочем месте?

– Я...

– Только не ври мне, Таня, – голос Людмилы Петровны становится тихим, почти ласковым. – Я терпеть не могу врунов. А ты и так уже нагадила по полной программе.

Я стою у стены, прижавшись спиной к прохладной краске, и сжимаю в руках стакан компота. Плов в желудке встал комом, и теперь этот ком медленно поднимается к горлу.

– Людмила Петровна, – её голос дрожит, но она старается говорить ровно. – Я понимаю, что ситуация вышла... не очень приятная. Но всё же то, что вам рассказала Вероника, не является полностью достоверной информацией. И ваш сын, то есть Станислав Эдуардович...

– Погоди-погоди, – перебивает её Людмила Петровна, и в её голосе появляются стальные нотки. – А ты, боюсь спросить, откуда знаешь, что сказала мне Ника? Ты что, у нас под столом сидела?

Татьяна Сергеевна смотрит на меня, бледнеет, потом снова на Людмилу Петровну.

– Я... я просто предположила...

– А я не прошу тебя предполагать, Таня, – её голос становится тихим, почти шёпотом. – Я тебе сказала, расскажи как есть. Мой сын понёс наказание? Дисциплинарное взыскание? Лишение премии? Нет, я не говорю про увольнение, тут всё понятно, ты бы не рискнула. Но что ты предприняла, чтобы наказать того, кто нарушает медицинскую этику?

Людмила Петровна подаётся вперёд, кладёт локти на стол, опирается на руки. Смотрит Татьяне Сергеевне в глаза так, что у меня по телу пробегают мурашки.

Татьяна Сергеевна молчит секунду, другую. Её губы дрожат. Она смотрит на Людмилу Петровну, потом на меня, потом снова на неё.

– Нет, – выдыхает она.

Она прикрывает глаза, поджимает губы. Так выглядит человек, который понимает, что обратного пути нет.

– Значит, не наказала? – Людмила Петровна отодвигается, барабанит пальцами по столу. – Тогда, может, ты ответишь на другой вопрос?

Татьяна Сергеевна поднимает глаза, но они пустые. Словно кто-то выключил свет внутри.

– Я тебя сюда зачем посадила? – спрашивает Людмила Петровна, и её голос становится громче. – Место тебе это отдала, когда твою карьеру похоронить собирались. Для чего? Чтобы ты продолжала делать это и дальше? Тебе мало было одного случая? Захотела повторения?

– Людмила Петровна, я бы не… Я же просто хотела выгородить вашего сына, – лепечет она. – Хотела, чтобы всё побыстрее стихло. Чтобы никто ничего не узнал. Да чтобы комар носа не подточил. Я же просто делала всё на пользу клиники. Чтобы...

– Стоп! – резко останавливает её Людмила Петровна. – Хватит. Таня, я давала тебе шанс, – голос Людмилы Петровны звучит устало, почти с сожалением. – Бог видит, что давала. Но таких, как ты, не исправить.

– Людмила Петровна, но вы же знаете, что я...

Татьяна Сергеевна вскакивает, хватает её за руку. Бормочет что-то бессвязное, быстро, испуганно. Я стою в стороне, сжимаю в руках стакан компота и ничего не понимаю.

– Таня, угомонись! – выкрикивает свекровь, и её голос эхом отражается от стен кабинета. – Прими уже правду. Нельзя изменить человека. Нельзя. Я дала тебе шанс. Ты опять всё испортила.

– Нет, я не...

– Я больше не буду тебя покрывать, – Людмила Петровна качает головой. – Ни потому, что знаю тебя с пелёнок. Ни потому, что Стас за тебя просил чуть ли не на коленях.

Я немею.

Вот в чём причина. Вот почему Татьяна Сергеевна его покрывала. Это он уговорил свою мать посадить её сюда. Он выбил ей это место. А она, конечно, делала всё, что он пожелает. Потому что он дал ей власть, он дал ей должность, он дал ей кабинет, в котором она сейчас сидит.

Людмила Петровна отворачивается от неё, смотрит на меня. В глазах усталость и сожаление. Словно она давно знала, что так будет.

– Ника, прости, – говорит она тихо. – Я не хотела, чтобы ты это слышала.

– Я…, – начинаю я, но не успеваю.

Татьяна Сергеевна краснеет, глаза становятся безумными, руки трясутся.

– Людмила Петровна! – кричит она, и её голос срывается на визг. – Да это же не я! Не Стас! Это же всё его жена! Она же устроила этот цирк! Она вам не рассказала? Она же застукала их вместе! Она могла всё сделать тихо, помочь, а потом выяснять отношения, но она устроила спектакль! Она всех созвала на это шоу! Да она...

– Таня! – Людмила Петровна пытается её перебить. – Прекрати немедленно!

Но Татьяна Сергеевна не слышит. Её словно прорвало. Слова льются из неё потоком. Быстрым, грязным, безостановочным.

– Вы не понимаете! – она мечется по кабинету, хватается за голову. – Она специально! Она хотела этого! Она хотела его опозорить! Хотела, чтобы меня уволили!

Я смотрю на свою начальницу и не узнаю её. Она словно не в себе. Глаза стеклянные, движения резкие, хаотичные. Так не бывает от простого стресса. Так бывает только, когда человек теряет над собой контроль. Когда внутри что-то ломается.

– Таня, соберись! – Людмила Петровна пытается до неё достучаться. – Соберись, пока у тебя не начался рецидив!

Рецидив?

Глава 42

Глава 42

Вероника

Я смотрю на свекровь, потом снова на Татьяну Сергеевну. Рецидив чего? Что с ней не так?

Татьяна Сергеевна не слышит. Она хватает Людмилу Петровну за руки, сжимает их.

– Я не могу потерять работу! – кричит она. – Не могу! Вы не понимаете! Если я потеряю это место, я всё потеряю! Всё, что у меня есть! Вы не имеете права!

– Таня, отпусти, – Людмила Петровна пытается высвободиться, но та держит мёртвой хваткой.

– Я здесь столько лет! – её голос срывается на плач. – Я отдала этой больнице всё! Всю жизнь! А вы хотите меня выгнать из-за какой-то... из-за неё?

Она кивает в мою сторону, и я вижу в её глазах такую ненависть, что у меня перехватывает дыхание.

– Из-за тебя, Вероника! – шипит она. – Из-за тебя я всё теряю! Ты пришла, ты всё разрушила! Если бы ты не устроила этот цирк, ничего бы не было! Никто бы не узнал!

– Таня! – Людмила Петровна повышает голос. – Прекрати!

– Я не прекращу! – она отпускает руки свекрови, отступает на шаг, но продолжает кричать. – Я ничего не сделала! Я просто хотела сохранить клинику! Я хотела, чтобы всё было тихо! А она... она...

Она замолкает, хватается за голову. Дышит тяжело, прерывисто.

– Таня, ты меня слышишь? – Людмила Петровна подходит к ней осторожно, как к раненому зверю. – Ты должна успокоиться.

– Я не могу…, – всхлипывает она, но уже говорит намного тише. – Я не могу успокоиться... Я потеряю всё... Всё...

Людмила Петровна смотрит на неё, потом на меня. В её глазах растерянность.

– Ника, – говорит она тихо. – Выйди. Позови кого-нибудь, кто может помочь, – она кивает на Татьяну Сергеевну, которая раскачивается на месте, обхватив себя руками. – Невролога. Психиатра. Кого угодно.

Я уже берусь за ручку двери, когда Татьяна Сергеевна вдруг бросается ко мне.

– Вероника! – кричит она. – Вероника, прости меня! Прости, я не хотела! Я не хотела тебя увольнять! Это Стас! Стас заставил! Он сказал, что тебе здесь не место. А потом он передумал. Попросил оставить. Людмила Петровна, я просто делала то, что просил Стас. Я бы… если бы не вы и не мое уважение к вам, то я бы его наказала. Я бы его уволила, но я не могла же так поступить.

– Таня, – Людмила Петровна хватает её за плечи. – Прекрати устраивать сцены. Ты должна взять себя в руки.

– Людмила Петровна! – выкрикивает она. – Вы же не…., – Татьяна Сергеевна открывает рот, но не успевает договорить.

Людмила Петровна выхватывает стакан с компотом у меня из рук.

А дальше всё как в тумане.

Холодная коричневая жидкость летит в лицо Татьяне Сергеевне. Компот сладкий, липкий.Он стекает по её щекам, по подбородку, капает на халат.

Она замирает.

– Таня, – голос Людмилы Петровны тихий, почти спокойный. – Остановись. Пожалуйста. Остановись. Успокойся и дыши. Легче?

Татьяна Сергеевна смотрит на неё секунду, другую, едва заметно кивает, а потом её глаза закатываются.

Она падает.

Я едва успеваю её подхватить прежде, чем она оседает на пол.

– Боже, – шепчу я. – Боже, что...

– Не паникуй, – Людмила Петровна уже открывает дверь и кричит в коридор. – Срочно! Врача!

Я опускаюсь на колени рядом с Татьяной Сергеевной. Проверяю пульс. Есть, слабый, но есть. Дыхание поверхностное, частое. Зрачки реагируют.

– Обморок, – говорю я. – У неё просто обморок.

Но внутри всё сжимается. Я видела таких пациентов. Когда психика не выдерживает, когда страх и паника переполняют чашу, то их тело отключается. Защитная реакция.

– Врача! – снова кричит Людмила Петровна.

Из коридора доносятся шаги, голоса. Кто-то заглядывает в кабинет, видит лежащую Татьяну Сергеевну, и поднимается крик.

– Срочно невролога!

Я стою на коленях в луже компота, смотрю на свою начальницу и чувствую, как внутри поднимается холод.

Что здесь происходит?

Кто эта женщина, которую я столько лет считала просто строгой, но справедливой начальницей?

В кабинет вбегают врачи. Кто-то отодвигает меня в сторону, кто-то проверяет пульс, кто-то уже разворачивает Татьяну Сергеевну на бок, чтобы она не захлебнулась.

Людмила Петровна стоит у стены, сложив руки на груди.

– Ника, – говорит она тихо. – Не подумай ничего плохого. Просто в свое время Таня очень сильно оступилась, во время лечения пациента и навредила ему. Так сильно, что он сначала остался инвалидом, а потом и вовсе скончался. Это была её родная сестра. Она нарушила всё, что могла нарушить, стараясь сделать как лучше, а в итоге…, – Людмила Петровна делает глубокий вдох, – В итоге Таню отстранили. Ни одна клиника не хотела ее брать на работу и Стас… когда-то давно они вместе учились, дружили. Она пришла к нему, зная кто я и попросила помочь. Он видя ее в таком состоянии начал уговаривать меня.

– Но… она же не стабильна и…

– Я знала, что это риск, но она прошла лечение. Все было хорошо долгие годы, но видимо вся эта ситуация…, – она смотрит на меня. – А теперь иди. Я дальше сама со всем разберусь.

Я поднимаюсь. Ноги не слушаются, руки трясутся. Как под гипнозом выхожу в коридор и тут же врезаюсь в мощную мужскую грудь.

Глава 43

Глава 43

Станислав

Сижу за столом в своём кабинете и смотрю в одну точку на стене. Ника не сдаётся. Она ходит по коридорам с прямой спиной, смотрит на меня так, будто я пустое место. Не плачет, не кричит, не умоляет.

Она просто живёт свою жизнь. Работает, принимает пациенток, улыбается. А вечером закрывается в спальне, и я слышу, как она разговаривает по телефону. Спокойно, деловито, без истерик.

Если она продолжит на меня давить, я сломаюсь. Я не выдержу её ледяного спокойствия, её презрительных взглядов, её колких фраз. Я сломаюсь и подпишу всё, что она попросит. А мне это вообще не на руку.

Тогда как я могу её задобрить?

Да никак.

Ответ приходит сам собой. Потому что это реально так. Она не поддаётся. Не слушает, не идёт навстречу. Ей просто плевать.

И это при том, что её муж едва не остался импотентом. Она должна была бегать вокруг меня с мокрыми тряпками, должна была ухаживать, жалеть. А она даже не спросила, как я себя чувствую после того... инцидента.

Хотя, может, и к лучшему. Не хочу, чтобы она знала, что у меня до сих пор иногда болит так, что аж зубы сводит. Что я вздрагиваю, когда кто-то неожиданно касается меня.

Чёрт!

Провожу рукой по лицу, тру глаза. Я не спал нормально уже несколько дней. Диван убивает мою спину, мою шею, моё терпение.

Резкий, громкий стук в дверь выдергивает из размышлений. Я вскакиваю на ноги. Хочу заорать: “Кто посмел войти в мой кабинет без стука”, но замираю.

На пороге стоит та медсестричка из лифта. Запыхавшаяся, взлохмаченная, глаза круглые, как блюдца. Та самая, которую я прижимал к стенке. Которая потом вылетела оттуда как ошпаренная, когда вошла Ника.

– Станислав Эдуардович! – выдыхает она, хватая ртом воздух. – Срочно!

– Что там? – мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. Басовито, командирски. Хотя внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

– Там... там…, – она заикается, не может выговорить. – Там у Татьяны Сергеевны какая-то посетительница. Невменяемая!

Я хмурюсь. Посетительница? У главврача?

– Я слышала от девочек, – продолжает она, – что она кричала на Татьяну Сергеевну, отчитывала её. Говорят, там чуть ли не до драки дело дошло! А Татьяна Сергеевна так перенервничала, что аж в обморок упала!

– Кто там такой смелый? – я уже хватаю халат со спинки стула, набрасываю на плечи. Чувствую, как внутри поднимается злость. Мало мне проблем с женой, так ещё и какая-то психованная решила устроить цирк посреди больницы.

Она семенит за мной по коридору, едва поспевая за моим размашистым шагом.

– Она кричала на Татьяну Сергеевну, – тараторит медсестра.

– Так, – перебиваю я. – Ты можешь уже сказать, кто она такая? Пациентка или родственница чья-то? На приём к Татьяне Сергеевне всегда идёт запись, там должны быть данные.

– В этом и проблема, – она закусывает губу. – У неё никого нет по записи. Эта... эта сумасшедшая сама ворвалась. Без стука, без записи, без приглашения.

– И что, охрана?

– А что охрана? – она пожимает плечами. – Она просто вошла и всё. Никто не успел среагировать. Девчонки говорят, она такая... внушительная. С характером. Сразу видно, что привыкла командовать.

Внушительная. С характером. Привыкла командовать.

У меня внутри всё холодеет.

– Она реально больная, – продолжает она, не замечая моего состояния. – Раз довела нашего главврача до такого состояния. Там уже врачи, медсестры... Ваша рука точно не повредит, вы же у нас заведующий, у вас голос поставлен. Она сразу умолкнет, когда вас увидит.

Я останавливаюсь посреди коридора. Поворачиваюсь к ней. Смотрю в эти круглые, напуганные глаза, в которых читается откровенная лесть. Она надеется, что я её похвалю. Что скажу: “Молодец, правильно прибежала”.

– Всё, – говорю я жёстко. – Умолкни.

Она замирает. Смотрит на меня, и её глаза становятся на мокром месте. Обиделась. Ну и пусть.

– Или работай, – бросаю я и разворачиваюсь.

Она что-то шепчет за спиной, но я не слушаю. Иду дальше, и каждый шаг даётся тяжелее предыдущего.

“Внушительная. С характером. Привыкла командовать”.

Твою мать.

Влетаю на нужный этаж. Кабинет главврача. Дверь открыта, и там толпится народ. Медсёстры, санитары, кто-то из врачей. Все стоят, заглядывают внутрь, шепчутся.

Знакомая картина. Что-то мне это напоминает, но лучше бы мне этого не вспоминать.

Расталкиваю всех локтями, прорываясь внутрь пока не врезаюсь в кого-то прямо перед собой.

– Кто посмел устроить цирк в моей больнице? – рычу я, а затем опускаю глаза, на препятствие из-за которого не могу войти.

Передо мной стоит Ника. Она поднимает на меня глаза. Доля секунды и растерянность в ее взгляде превращается в ненависть, а затем в отвращение. Опять она? Опять её рук дело?

Она отступает в сторону. Я смотрю поверх нее и тут же чувствую, как земля уходит из-под ног.

В кабинете врачи. Они хлопочут вокруг Татьяны Сергеевны. Она бледная, с закрытыми глазами, дышит тяжело. Кто-то держит её за руку, кто-то проверяет пульс.

А в центре комнаты, у стола, сложив руки на груди, стоит...

– Мама?

Слово вырывается само собой. Я ещё не осознал, что сказал, а шепотки уже пошли.

– Мама? – слышу за спиной. – Это его мама?

– Что она здесь делает?

Я ругаю себя за несдержанность. Надо было промолчать. Надо было сделать вид, что не узнал. Надо было...

– И давно это твоя больница, боюсь спросить? – мама смотрит на меня с таким спокойствием, что мне становится не по себе.