Текст книги "Развод. Реанимация запрещена (СИ)"
Автор книги: Натали Лин
Соавторы: Оксана Рэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 5
Глава 5
Вероника
Щелчок замка звучит как выстрел в тишине коридора. Толкаю дверь вперед, пытаясь не уронить стаканы, а сердце уже бьется так, что пора вызывать кардиолога.
Она открывается медленно, со скрипом. Первым моему взору открывается шкаф. Взгляд скользит дальше, как в замедленной съемке. Бумаги, карты пациентов, все разбросано, стул опрокинут. Я поднимаю голову и вижу… стол, беспорядок на столе.
И мой муж. Он стоит сбоку стола, штаны спущены до самого пола. Рубашки нет. Халата нет. Пресс так напряжен, что я вижу, как по нему стекают капельки пота. Он всем телом нависает над столом, упершись руками в столешницу.
Под ним, на столе, распластавшись ягодичными мышцами к верху, лежит ОНА. Ее платье задрано до пояса. Кружевные чулки сползли до колен. Ее бедра бьются об опору стола.
Мир останавливается. Звуки исчезают. Я слышу только нарастающий, как сирена, гул в ушах. Кофе становится невероятно тяжелым в моей руке, но я его держу.
Ее голова запрокинута, глаза закрыты, губы приоткрыты и на них размазанная тёмная вишневая помада. Та самая, что была и на том стакане, который я отправила в урну. Она не видит меня. Она сейчас где-то в своем мире, полном нереального наслаждения.
А он видит.
Сначала он видит меня лишь в отражении стекла шкафа, но не реагирует. Ему не до меня. Он так поглощен этой женщиной, во всех смыслах слова, что просто не отражает то, что я стою прямо в его кабинете.
Я смотрю на его лицо в этом мутном стекле и вижу, как оно постепенно меняется. Удовольствие и расслабленность постепенно рассеиваются. На смену им приходит узнавание. Потом ужас. Глаза расширяются, рот открывается в беззвучном крике. Он перестает совершать поступательные движения, замирает, как статуя. Его руки все еще сжимают ее бедра, но он не торопится смотреть в мою сторону.
Эта доля секунды, пока он все окончательно осознает, и поворачивает голову, длится вечность.
Я стою в дверях. В одной руке держу два карамельных латте. В другой все еще сжимаю ключ. Смотрю на них. На него. На ее идеальную укладку, которая, кажется, даже не растрепалась. На его спину, которую я гладила вчера ночью, думая, что он устал после операции.
И вокруг тишина. Звенящая, мертвая.
Его любовница, кажется, начинает что-то чувствовать. Открывает свои затуманенные желанием глаза.
– Милый, почему ты остановился? – она поворачивает голову. Видит меня. Сначала вздрагивает, сжимается, а потом…
Этот момент я точно запомню на всю жизнь. Она улыбается. Чуть-чуть. Уголками губ. Той самой усмешкой, которая была в регистратуре. Только теперь в ней нет ничего, кроме торжества. Она выиграла. Она это знает. И ей плевать на то, что я стою здесь, что рушится моя жизнь, что я сейчас развалюсь на куски прямо на пороге. Она просто лежит под моим мужем и улыбается мне в лицо.
Я держу стаканы с кофе, словно в них мое спасение. Пальцы свело судорогой, костяшки побелели. Я должна что-то сделать. Закричать. Заплакать. Запустить в них этим кофе. Смять стаканы об их головы. Убить их обоих. Упасть в обморок. Убежать.
Но я стою. Как вкопанная.
Кофе уже не обжигает пальцы. Он стал чуть прохладней. Я чувствую это по тому, как его слабое тепло проникает сквозь картон в ладони. Или это просто кровь отхлынула от рук. Не знаю.
Я вообще больше ничего не знаю. Я не знаю, кто этот мужчина, с которым я прожила шесть лет. Я не знаю, где я. Я не знаю, почему мои ноги не двигаются, почему рот не открывается, почему слезы не текут из моих глаз. Их просто нет.
Он дергается, пытается отстраниться от нее, но штаны мешают. Он теряет равновесие, снова хватается за стол, выбивая из ее горла новый стон, но в этот раз он какой-то болезненный, нервный.
Она проводит рукой по волосам. Секунду смотрит на меня с вызовом, а потом ее лицо меняется. На нем появляется что-то похожее на панику.
– Вероника…, – голос Стаса хриплый, чужой. – Это не то, что ты думаешь...
Глава 6
Глава 6
Вероника
Я смотрю на него. На человека, с которым прожила шесть лет. Который клялся в любви. Который написал заявление на отгул, чтобы “отметить мой день рождения”. Который заказал столик в ресторане и забронировал спа.
На этого голого, жалкого человека, который только что сношался с другой на моих глазах, а теперь пытается оправдываться. “Это не то, что ты думаешь”.
Господи, какая пошлость. Какая чудовищная, непроходимая банальность! Неужели нельзя было придумать что-то оригинальнее?
Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови. Или это просто адреналин делает кровь соленой. Не знаю. В голове белый шум. Тело работает на автопилоте.
У меня нет сил кричать. Нет сил плакать. Но руки действуют сами собой. Словно не я управляю ими, а кто-то другой, очень злой и очень решительный.
Я поднимаю кофе.
Медленно.
Стас смотрит на это движение, и в его глазах сначала непонимание, потом страх. Он видит мои руки, видит два стакана с кофе. Все, что я несла ему с любовью несколько минут назад.
– Ника, не надо, – бормочет он, выставляя вперед руки в защитном жесте. – Давай поговорим...
– Поздно. Мы уже поговорили. Очень убедительно.
Я швыряю кофе вперед со всей силы, на которую способно мое обессилевшее тело. Но этой силы оказывается вполне достаточно.
Два стакана срываются, описывают в воздухе плавную дугу. Один врезается прямо в его голую спину. Второй летит в нее, но он успевает отбить его. Я слышу глухой удар картона о его кожу, а потом шипение. Кофе был остывшим, но не ледяным. В нем было достаточно градусов, чтобы обжечь.
Коричневая жидкость растекается по пояснице мужа, заливается в ямочку над копчиком, стекает в ягодичную складку. Горячая карамель смешивается с потом. И растекается под его ногами коричневой лужей, которая выглядит уж сильно неоднозначно, учитывая их положение.
– А-а-а, сука! – орет он. Голос визгливый, незнакомый. Так кричат только от дикой боли. – Горячо же!
Он дергается всем телом, пытаясь смахнуть с себя напиток, но куда там. Кофе везде. На спине, на пояснице, на... в общем, везде.
Капли летят во все стороны. Какая-то часть все же попадает на его любовницу. Она все еще лежит на столе, оттопырив свои ягодичные мышцы, в полной прострации от моего появления.
– Ай! – взвизгивает она, дергаясь.
И тут происходит то, чего не ожидал никто.
Стас, который попытался отшатнуться, замирает на полусогнутых ногах. Его лицо искажается гримасой. Но не от боли ожога. А от другой боли. Глубокой, внутренней, дикой.
– Твою мать! – шипит он сквозь зубы.
Он дергается, пытается сделать шаг назад, но не может. Сначала я не понимаю, что происходит. Почему он не натягивает штаны, не отходит от нее, а потом до меня доходит. Я понимаю, в чем дело. Ее мышцы, сжатые испугом от моего появления и от неожиданного ожога, сомкнулись мертвой хваткой. Она в панике сжалась всем телом и… зажала его.
Они в ловушке.
Голый мужик с кофе на спине, и коричневой лужей у ног, стоящий над столом. И девица с размазанной помадой, распластанная на этом столе, причем они до сих пор…как бы это деликатно выразиться…в процессе совокупления. И никто из них не может это прекратить.
– Расслабься! – рявкает он на нее, забыв про всякую романтику. – Ты меня зажала! Отпусти!
Она в панике, таращит глаза, пытается отодвинуться, но каждое движение вызывает у него новый стон боли.
– Я не могу! – визжит она. Голос тонкий, истеричный. – Я боюсь! У меня спазм! Я читала про такое!
– Расслабься, мать твою, раз читала! – орет он. Пытается сделать шаг назад, дергается, и его лицо искажается такой мукой, что даже мне становится не по себе. – Твою же… больно!
Я стою и смотрю на этот цирк. На этого голого мужчину, который пять минут назад был моим мужем, а теперь напоминает пойманного зверя в капкане. Его глаза мечутся по комнате в поисках спасения. Он видит меня.
– Ника! – орет он, забыв про гордость, про достоинство, про всё. В его голосе теперь только животный страх и боль. – Пожалуйста. Помоги! Вызови кого-нибудь. Скорую! Хотя нет. Не зови никого. Давай лучше ты. Ты же гинеколог! Сделай что-нибудь! У неё спазм! Это же по твоей части!
Глава 7
Глава 7
Вероника
Я медленно расправляю невидимые складки на свитере. Провожу рукой по волосам, убирая прядь с лица. Смотрю на эту скульптурну "воссоединившихся".
По моей части. Ах вот как? Теперь это по моей части?
В коридоре уже слышны шаги. Много шагов. Топот. Голоса. На крики сбегается персонал. Они стоят в дверях его кабинета. Кто-то кричит: “Что случилось?”, кто-то: “Вызывайте реанимацию!”, кто-то просто матерится.
– Помочь? – переспрашиваю я ледяным тоном. Голос звучит ровно, спокойно, почти скучающе. Достаю телефон. – Станислав Эдуардович, ну что вы? – поднимаю телефон вверх и делаю несколько фотографий.
– Ника! Че творишь?! – орет он.
– Хочу запечатлеть на память для вашего будущего. Потом распечатаете пару кадров и поставите на тумбочку у кровати. Будете смотреть и с умилением вспоминать, – мой голос полон спокойствия.
– Ника, дорогая, прошу, давай не сейчас, – шипит он сквозь стиснутые зубы, и смотрит на меня с надеждой. – Ты же гинеколог.
– Я гинеколог, да, – продолжаю я, делая шаг ближе к ним. Останавливаюсь, чтобы не заляпать балетки в кофе. Привстаю на носочки. Осматриваю, насколько это возможно. Горло сжимает от горечи и отвращения. – Но я, знаете ли, не по этой части, Станислав Эдуардович. А вы вроде как хирург. Вот и решите столь неординарную задачу сами.
– Ника, пожалуйста! – его голос срывается на хрип. – Мне же больно! Персонал смотрит. Давай же.
– А мне не больно? – спрашиваю я тихо. – Тебе было больно, когда ты... когда ты... её в своем кабинете? Когда она стояла в регистратуре и усмехалась мне в лицо? Я думала, что ты готовишь мне “сюрприз” на день рождения.
– Твой день рождения? – его лицо искажается. Он вопросительно приподнимает одну бровь.
– Как здорово. То есть ты забыл о нем. Получается, что твой выходной, который ты взял, был не для того, чтобы сделать мне сюрприз, а для нее? И спа, и ресторан… все это предназначалось ей?
Он открывает рот, но не находит слов.
Я смотрю на девицу. Она лежит, вжав голову в плечи, и тихонько всхлипывает. Жалкое зрелище. Идеальная укладка сбилась, помада размазалась по щеке, тушь потекла.
– У дам легкого поведения, – говорю я задумчиво, возвращая себе маску профессионала, – бывают такие психосоматические реакции вроде вашей. От страха, знаете ли. Или от стыда. Хотя, судя по вашей позе и месту, стыд вам незнаком, – бросаю я, глядя ей прямо в глаза. – Но страх да. Испугались вы знатно.
– Вероника! – рявкает он, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Помоги! Это не шутки!
– А я и не шучу, – пожимаю плечами. – Я вообще не знаю, как купировать это в полевых условиях. Вам нужен другой специалист. Либо спасатель МЧС. Либо...
Я делаю паузу. В голову приходит идея. Злая, жестокая, но какая же сладкая.
– Либо можете воспользоваться скальпелем, – говорю я сладко. – Он же продолжение вашей руки, разве нет? Хирург вы или кто? Думаю, вы знаете, что нужно отрезать, чтобы освободиться. Вопрос только в том, что именно. Вариантов, в общем-то, у вас не так много.
Его лицо бледнеет. До него доходит смысл моих слов.
– Ты с ума сошла? – шепчет он.
– Я? – я улыбаюсь. Улыбка выходит кривая, страшная, но искренняя. – Нет, это вы, кажется, сошли с ума, когда решили, что можете спать с кем попало в своем кабинете, пока я стираю ваши рубашки и ношу вам кофе.
За моей спиной уже собралась толпа. Я слышу ахи, охи, сдавленные смешки. Кажется, там и Надя с поста, и Лена, и даже Валентина Петровна из регистратуры прибежала. Отлично. Пусть видят. Пусть запомнят.
– Сами справитесь, – говорю я громко, чтобы все слышали. – У вас же руки золотые. Все отделение теперь знает, какие у вас руки. И не только руки, как выяснилось.
– Вероника, – хрипит муж, искоса поглядывая на тех, кто уже здесь, и наблюдает за этой сценой. – Я же нормально тебя прошу.
– Конечно. И я с радостью тебе помогу, но… ой, а у меня смена закончилась пять минут назад, – улыбаюсь я, пока внутри все содрогается. – Кажется, уже не получится. Но ты не переживай. Я вас так не оставлю. Я же не злыдня какая-то. Я все же твоя жена.
Я разворачиваюсь. Медленно, с достоинством, словно на подиуме, а не в залитым кофе кабинетом, выхожу в коридор и, насколько у меня хватает сил, кричу:
– Срочно! Все, кто свободен, срочно в кабинет Станислава Эдуардовича! Здесь требуется неотложная помощь!
Толпа смеется, перешептывается, врачи всей клиники сбегаются к его кабинету. Кто-то фотографирует, осторожно высунув телефон из кармана, чтобы было незаметно. Кто-то стоит, прикрыв рот рукой.
– Вероника! – слышу я, как орет мой муж. – Я тебя уничтожу!
Но я уже не слушаю. Я иду по коридору. В голове пустота и звон. Только одна мысль пульсирует где-то на периферии: “Я только что посоветовала мужу отрезать его половой орган скальпелем. В присутствии коллег. Опозорила его на всю больницу. Я сошла с ума. Или наоборот, только сейчас начала приходить в себя”.
За спиной крики, чей-то истерический смех. Кто-то уже вызывает врачей с другого этажа. Кто-то, судя по возне и крикам, пытается помочь. А я иду к выходу, и каждая клетка моего тела дрожит от освобождения.
Глава 8
Глава 8
Вероника
Я иду по коридору, не разбирая дороги. Ноги несут сами, глаза ничего не видят. Перед глазами всё еще стоит та картина с голым Стасом, с перекошенным лицом девицы, с ее размазанной по лицу помадой. Это кино будет прокручиваться в моей голове до конца жизни, я знаю.
Коридор больницы бесконечный, как тоннель в метро. Лампы дневного света мигают, создавая эффект замедленной съемки. Я иду, но кажется, что стою на месте.
И тут удар. Я врезаюсь во что-то твердое, живое, большое.
Чьи-то руки хватают меня за плечи, удерживая от падения. Я поднимаю глаза и вижу мужчину. Высокий, подтянутый, дорогой костюм, идеально выглаженная рубашка. Даже в моем полуобморочном состоянии я замечаю, что его костюм сидит идеально. Он явно не с рынка. Лицо красивое, но усталое, с глубокими морщинками у губ и легко, едва заметной сединой на висках. Глаза встревоженные, внимательные.
– Осторожнее, – говорит он мягко, но руки с моих плеч не убирает. – Вы не ушиблись?
Я смотрю на него невидящим взглядом. Ушиблись? Если бы. Меня только что убили, расчленили и собрали обратно в неправильном порядке. Подумаешь какие-то ушибы.
– Всё нормально, – мой голос звучит как у робота. – Извините.
Я пытаюсь вывернуться из его рук, пойти дальше, но он не отпускает. Смотрит внимательно, с профессиональной тревогой. Врач? Или просто хороший человек?
– Подождите, – говорит он. – Вам плохо? Вы бледная очень. Может, присядете? У вас наверное давление упало.
– Мне не плохо, – говорю я. – Мне уже никогда не будет плохо. Хуже просто уже быть не может. Дальше будет только лучше, обязательно будет лучше.
Он смотрит на меня с недоумением. Потом, видимо, решает, что я не его пациентка и не его проблема, и переходит к делу.
– Простите, я так понимаю вы здесь работаете? – киваю, ком в горле мешает говорить. – Отлично. Простите, вы не подскажете, – он оглядывается по сторонам, словно ища табличку. – Где мне найти Самойлова Станислава Эдуардовича? Мне сказали, он здесь работает. Он хирург и вроде заведующий хирургией.
Я замираю.
Сначала до меня не доходит смысл слов. Просто набор звуков. Самойлов. Хирург. Заведующий. Потом мозг включает обработку, и я чувствую, как губы сами собой растягиваются в странной улыбке.
– Как интересно, – говорю я тихо. Голос звучит чуть ли не весело. – Сегодня все ищут моего мужа.
Мужчина хмурится.
– Вашего мужа? – переспрашивает он, и в глазах появляется неловкость. – Простите, я не знал, что Станислав Эдуардович женат. То есть... это не мое дело. Я лишь хотел сказать...
– Да-да, женат, – перебиваю я. – Мой муж. Собственной персоной. Такой... с золотыми руками. Вы, наверное, именно по поводу его рук и пришли?
Он смотрит на меня с растущим недоумением. Понимаю. Я несу бред. Но остановиться не могу. Нервная система на грани, отсюда столь странная реакция.
– Он сегодня прям нарасхват, – продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. – Прямо самая яркая звезда отделения, во всех смыслах слова. Так что? Вы тоже к нему по личному вопросу?
Мужчина качает головой. Его лицо становится серьезным, озабоченным.
– Нет, что вы, – говорит он. – Мне... это... моя жена у него на приеме.
Пауза. Я смотрю на него и не понимаю. Прием? У хирурга? Какая жена? Он же прямо сейчас с…
– Я уже больше двух часов жду ее в машине, – продолжает мужчина, и в его голосе звучит искренняя тревога. – Она зашла к нему, сказала, что на полчасика. А ее нет. Я волнуюсь, все ли у нее хорошо. Может, он что-то нашел. Что-то серьезное? Все же он заведующий хирургией. Да и жена сказала, что он лучший в своем деле.
Два часа. Жена. Прием. Лучший в своем деле.
Его слова складываются в целостную картинку. Уродливую, но жизненную картинку. Та самая женщина на столе моего мужа... она его жена?
Я смотрю на этого красивого, ухоженного мужчину с сединой на висках. На его дорогой костюм. На его честные, встревоженные глаза. И во мне поднимается такая волна жалости, смешанной с ледяной, прозрачной злостью, что у меня перехватывает дыхание.
– А как вашу жену зовут? – спрашиваю я так тихо, как только могу. Голос хрипит, ладони потеют. На лицо признаки отступающего шокового состояния.
– Светлана, – отвечает он. – Веретинская Светлана Дмитриевна. А что?
Светлана.
Та самая? Ваниль. Идеальная укладка. Шпильки. Усмешка в регистратуре. Размазанная помада. Задранное платье. И стоны на столе моего мужа? Это правда может быть она?
– Светлана, говорите? – переспрашиваю я, и мой голос звучит странно, певуче. – Такая... в коротком платье. Блондинка. С маникюром, как у кошки?
– Ну да, – мужчина оживляется. – Вроде сегодня в коротком платье пошла. А что? Ей плохо? С ней что-то случилось?
Я смотрю на него. На этого человека, который два часа сидит в машине и волнуется за жену. Который ждет, переживает, представляет себе страшные диагнозы. Который любит её. А она в это время...
– О нет, – говорю я медленно. – Тут вы ошибаетесь. Вашей жене гораздо лучше, чем вы можете себе представить. Честное слово. Возможно, не прямо сейчас, но еще минут десять назад ей было очень хорошо.
Он смотрит на меня, не понимая. В глазах сначала недоумение, потом тревога, и наконец проблеск страшной догадки.
– Что вы имеете в виду? – его голос становится жестче.
Я киваю в сторону коридора, откуда прибежала.
– Кабинет моего мужа прямо за углом. Вы не пройдете мимо. Сразу заметите его. Не уверена, что вам понравится увиденное, но найдете вы свою жену именно там.
Он смотрит на меня еще секунду. Что-то читает на моем лице. Потом резко разворачивается и быстрым шагом идет туда, куда я показала.
Я возвращаюсь на несколько шагов назад. Поворачиваю за угол. Останавливаюсь у стены. Смотрю.
Вот он уверенным, размашистым шагом идет в сторону толпы. Расталкивает ее. Заходит. Тишина. Секунда. Две. Три.
А потом оттуда раздается такой ор, такой мат, такой крик, что еще чуть-чуть и у меня лопнут барабанные перепонки.
Я слышу всё. Испуганный, срывающийся голос Стаса. Истеричный, заходящийся в визге голос той самой Светланы. И низкий, страшный, звериный рык мужчины. Он орет так, что стены дрожат. Слова не разобрать, но интонации говорят сами за себя. Там, кажется, убивают. Там рвут на части. Там происходит что-то, что не снилось даже сценаристам самых жестоких драм.
Я прислоняюсь спиной к стене. Холодная краска приятно холодит спину. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь сидящей прямо на полу. На грязном больничном полу, по которому час назад ходили сотни ног.
Крики из кабинета не стихают. К ним добавляются новые голоса: медсестры, санитарки, кто-то пытается их разнять, кто-то вызывает охрану. Шум стоит невообразимый.
А я сижу на полу, прислонившись к стене, и начинаю мелко трястись.
Сначала плечи. Потом руки. Потом все тело бьет крупная дрожь, от которой стучат зубы.
Это не смех. Это не плач. Это просто организм сдает назад. Адреналин, который держал меня последние полчаса, резко отступил, и теперь меня трясет, как в лихорадке.
Я сижу в коридоре, поджав ноги, обхватив себя руками, и молчу. Мимо пробегают люди. Кто-то бросает взгляд, кто-то не замечает.
Где-то там, за углом, чужой муж избивает любовника своей жены. Где-то там орет Светлана, у которой только что рухнула идеальная жизнь. Где-то там Стас голый, с кофе на спине и с зажатым членом пытается объяснить разъяренному мужчине, что он тут ни при чем.
А я сижу на полу и трясусь.
И почему-то мне смешно. Дико, истерически смешно. Я зажимаю рот рукой, чтобы не засмеяться в голос, но смех рвется наружу, перемешиваясь со слезами, и получается какая-то жуткая какофония звуков.
