Текст книги "Танец смерти (ЛП)"
Автор книги: Наоми Лауд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Что, если Джемини мертв?
И я тому причина.
– Мы прокляты, – бормочу я вслух.
Я обращаюсь не обязательно к Вольфгангу, мне просто нужно, чтобы эти слова существовали вне меня, прежде чем они медленно задушат меня изнутри. Но раз он здесь единственный, он оборачивается, изучая меня, и тревога омрачает его лицо, а тишина становится столь же зловещей, как и произнесенные мной слова.
Я бегло окидываю взглядом помещение. Впервые замечаю окружение, сделав лишь несколько шагов внутрь. Помимо спертого воздуха, помещение кажется чистым и ухоженным – слуги содержали его в безупречности для таких времен, сколь бы маловероятными они ни были. Комната выдержана в темно-лиловых тонах, с двумя большими диванами друг напротив друга, стоящими на прямоугольном ковре.
Покои меньше того, к чему мы привыкли, но спроектированы как самодостаточное убежище. Помимо тесного зала, здесь есть спальня, ванная и кухня, полностью укомплектованная провизией, которой хватит по меньшей мере на год.
Не то чтобы нам нужно оставаться здесь столько. Уверена, хватит нескольких часов. Это предположение застревает у меня в груди мертвым грузом. Возможно, угроза куда серьезнее, чем я готова признать.
А если дольше?
Мое внимание устало возвращается к Вольфгангу, в то время как его взгляд задерживается на порезе у моего виска. Ранка саднит под его безмолвным изучением, и я поднимаю руку, чтобы коснуться запекшейся крови.
– Это нужно обработать, – мягко говорит он, кивая в сторону моего лица.
В его словах звучит оттенок беспокойства, который жалит сильнее самой раны.
Он делает шаг ближе, и моей первой реакцией является шаг назад.
– Я сама справлюсь, – огрызаюсь я, защищаясь.
Выражение лица Вольфганга сменяется на гораздо более раздраженное, его губы сжимаются в тонкую линию, но он ничего не говорит. Он сверлит меня взглядом, а я – его. В этой динамике есть безопасность. Это мне знакомо.
После долгого, напряженного взгляда он переминается с ноги на ногу, но не может быстро скрыть гримасу боли. Мой взгляд падает на его бедро.
– У тебя кровь, – констатирую я, словно он сам этого не знает.
Я игнорирую укол в сердце при виде раненого Вольфганга.
Его короткий смешок сух и колок.
– Невероятно проницательно, Кревкёр, – он проходит дальше в зал и осторожно прислоняется к спинке дивана. – Может, в следующий раз ты успеешь меня предупредить.
Мои глаза сужаются, сердцебиение учащается.
– Предупредить?
Скрестив руки, он смотрит на меня тем взглядом, который обычно приберегает для тупых простолюдинов. Его губы медленно растягиваются в оскал.
– Или, может, ты надеялась, что мой час пробил вместе со всеми остальными.
Я смотрю на него, пока его слова оседают в моем сознании, как перья на дегте.
– Ничтожный глупец, – плюю я, бросаясь к нему. – Ты думаешь, боги благоволят ко мне в такой момент? Неужели ты не понимаешь, что после того, что мы натворили, я слепа к замыслам наших богов в той же степени, что и ты?
Он отталкивается от края дивана, выпрямляясь в полный рост, проводя языком по зубам.
– После того, что мы натворили? – повторяет он с рычанием. Теперь лицом к лицу, Вольфганг медленно, дюйм за дюймом, теснит меня. Мне приходится слегка задрать подбородок, чтобы удержать его взгляд, но я твердо стою на месте, грудь вздымается с каждым учащенным дыханием. Его глаза безумны, на шее пульсирует вздувшаяся вена. – Ничего бы этого не случилось, если бы ты не была такой эгоистичной сукой.
Он произносит слова медленно и намеренно, и они ранят глубже, чем я могла ожидать. Я даю ему пощечину, и от удара его голова поворачивается в сторону.
Наступает тягостная пауза, и он начинает холодно смеяться, не поворачиваясь. Он вытирает уголок рта, и его пальцы становятся красными от разбитой губы. Я не двигаюсь с места. В любом случае я застряла здесь с ним.
Но затем его ледяные голубые глаза поднимаются к моим, и угроза, которую я нахожу в его взгляде, заставляет нехарактерно для меня включиться инстинкт самосохранения. Почти не думая, я поворачиваюсь и пытаюсь бежать, но делаю лишь несколько шагов, прежде чем его большая ладонь хватает меня за шею.
Он разворачивает меня лицом к себе, пока я пытаюсь вырваться, и делаю первое, что приходит в голову – ударяю в его раненое бедро.
Он стонет от боли, но не отпускает.
Вместо этого мой ход оборачивается против меня.
Пока Вольфганг на мгновение дестабилизирован, он переносит весь свой вес на меня, и мы летим назад, падая на твердый пол. У меня перехватывает дыхание, но я пытаюсь сопротивляться, зная, что он, скорее всего, полезет за моим кинжалом. Но даже с раненой ногой, он все равно сильнее меня.
Прижав мои руки к полу одной своей рукой, он взбирается на меня сверху, ногами придавливает мое тело, удерживая меня внизу. Несмотря на мое сопротивление, свободной рукой легко срывает мое платье и за секунды выхватывает кинжал.
Ожидая, что он пригрозит мне им, я прихожу в шок, когда он одним резким движением руки отшвыривает его через всю комнату. Я слышу, как нож звонко ударяется о каменную стену, и замираю в борьбе ровно настолько, чтобы бросить ему недоверчивый взгляд.
– Зачем ты… – начинаю я, но Вольфганг обрывает меня, хватая мое лицо ладонью.
– Если мы уже прокляты, как ты утверждаешь, – говорит он низко и мрачно, пальцами впиваясь в мои щеки. Его лицо серьезно, но уголок рта изгибается в горькой усмешке. – Тогда я не хочу встретить свою смерть, убив тебя.
Его губы грубо врезаются в мои. Поцелуй беспощаден, лихорадочен, и я чувствую сладковато-металлический привкус его крови. Его вкус заставляет меня отбросить все притворство, с облегчением позволяя Вольфгангу расколоть свою маску, чтобы я смогла расколоть свою.
Я целую его в ответ с такой же яростной жаждой.
Он освобождает меня из-под своей хватки, обеими руками охватывая мое лицо, в то время как его член врезается в мой бок, всем своим весом придавливая меня к полу. Наши языки переплетаются, и чем больше я буквально пожираю его в поцелуе, тем больше голодаю.
Если такова смерть на вкус, то я не зря поклоняюсь богу смерти.
Отстранившись, Вольфганг садится на колени, скрывая дрожь, вызванную всё ещё кровоточащей раной на бедре. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, повинуясь какой-то неконтролируемой нежности, но он отшлёпывает меня по руке.
– Не надо, – рычит он, стягивая пиджак и обнажая порванную белую рубашку под ним. – Не сейчас.
Назло я вдавливаю большой палец в рану, и Вольфганг громко шипит, прежде чем его рука обхватывает мое горло, швыряя меня обратно на холодный мрамор. Кольца от моего кольчужного корсета впиваются в кожу.
– Отвратительное создание, – шипит он, срывая другой рукой мои трусики. – Ты заслуживаешь только страданий.
– Меня от тебя тошнит, – плюю я, впиваясь ногтями в его руку. Но чем сильнее он выжимает воздух из моих легких, и его пальцы туго обхватывают шею, тем шире раздвигаются мои ноги для его грубого прикосновения. Между ног все влажное от возбуждения. Прижав меня к полу вытянутой рукой, он расстёгивает брюки и спускает их ровно настолько, чтобы освободить член.
– Если я твоя болезнь, моя погибель, – стонет он сквозь стиснутые зубы, зловеще нависая надо мной, его растрепанные волосы падают на безумные глаза, в то время как головка его члена упирается в мое влажное лоно, – То ты – моя.
Он входит в меня одним мощным толчком, и я ударяюсь головой об пол, издавая протяжный стон.
– Черт, – выдыхает Вольфганг, его голова падает в изгиб моей шеи, пока он замирает внутри меня на несколько дрожащих выдохов. – Черт, – повторяет он, на этот раз гораздо жестче. Когда он начинает входить в меня жёсткими, требовательными толчками, я чувствую, как истекаю влагой, обволакивая его член, и испытываю душераздирающее удовольствие от того, что он наконец-то внутри меня.
Он отпускает мою шею и приподнимается на локте, его тёмный взгляд обжигает меня, прежде чем он снова впивается в мои губы поцелуем. Закинув одну из моих ног себе на плечо, он раздвигает меня ещё шире, улучшая угол наклона своих толчков, в то время как мой каблук впивается в его задницу. Мой стон полон мучительной нужды, я кусаю его нижнюю губу, пока вкус его крови снова не оказывается на моем языке. Мы оба, кажется, утратили дар речи, став жертвами того единственного, в чем клялись никогда не нуждаться.
Друг в друге.
С каждым сводящим с ума движением его члена я становлюсь все отчаяннее, разрываю его застегнутую рубашку, чтобы мои кончики пальцев нашли опору на его горячей коже. Чтобы я могла вонзить в его плоть ногти.
Где-то между жизнью, смертью и неоспоримым влиянием Вольфганга на меня, я начинаю торговаться с любым богом, который осмелится слушать. Я умоляю, я взываю, я заклинаю.
Позволь нам обойтись без последствий.
Позволь нам предаваться запретному, пока мы не пресытимся.
У богов есть свои законы. Почему у нас не может быть своих?
Вольфганг заглядывает в мои глаза, большим пальцем проводит по моей пылающей щеке, и я внезапно вижу все те же отчаянные требования, отраженные в его взгляде.
– Да смилуются надо мной боги, – тихо говорит он.
Боюсь, что боль в груди от его слов и правда убьет меня, поэтому я сталкиваю Вольфганга, заставляя его перевернуться на спину, чтобы оседлать его, теперь отчаянно нуждаясь хотя бы в подобии контроля. Мои ладони ложатся плашмя на его грудь, в то время как его пальцы впиваются в мои бедра. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, отгородившись от Вольфганга и его сводящего с ума ищущего взгляда. Трусь об него, а он стонет протяжно и глубоко, я скачу на его члене, пока не начинаю чувствовать, что теряю контроль.
– Вольфганг, – стону я почти в шоке, мои глаза распахиваются, чтобы встретить его ошеломленный взгляд, его рот слегка приоткрыт. Я не могу найти других слов, прежде чем оргазм разрывает меня неконтролируемым желанием. Но Вольфганг не дает мне времени пережить его до конца, прежде чем снова переворачивает меня на пол и трахает с обновленной страстью.
– Моя ужасная погибель, – говорит Вольфганг в мое ухо. – Моя роковая ошибка. – он целует меня в последний раз, его горячий язык так же опьяняет, как и прежде, и мой оргазм накатывает вновь, лоно сжимается снова и снова вокруг его члена.
Я чувствую, как Вольфганг содрогается, стонет мне в рот, изливаясь глубоко внутри.
И мне требуется последняя капля здравомыслия, чтобы не закричать с мольбой, чтобы этот момент длился вечно.
Потому что теперь, когда он закончился, мы определенно подписали свой приговор.
33
–
ВОЛЬФГАНГ
Тишина, нависшая над нами, словно грозовая черная туча, возвещает невыносимое чувство отрезвления. Она сжимает мои легкие с непривычным чувством сожаления. Несомненно, мы только что подписали себе смертный приговор, или, по меньшей мере, взаимное разрушение. Но эгоистичная часть моей натуры сделала бы это снова, чтобы пережить то блаженство, которое я испытал.
Я знал наслаждение и раньше, но сейчас это было… эйфорией.
Жду, что Мерси немедленно оттолкнет меня, но она ничего подобного не делает, позволяя мне медленно выйти и лечь на спину рядом с ней. Я восстанавливаю дыхание, как и она. Близость ее тела рядом с моим излучает неоспоримый жар, который искушает меня найти ее руку и переплести пальцы.
Вместо этого я отталкиваюсь от пола и осторожно встаю на ноги. Когда бедро пульсирует с новой силой, я теряю равновесие, но быстро выправляюсь. Мерси, все еще лежащая на полу и теперь опирающаяся на локти, пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.
Я протягиваю руку.
– Наши раны нужно обработать.
Тень пробегает по её глазам, и между нами повисает напряжённое молчание, прежде чем она протягивает мне руку. Я помогаю ей подняться, но как только она встаёт, она отдёргивает руку, а мне хочется крепко сжать её ладонь и не отпускать.
Я ничего подобного не делаю.
Позади нас тянется темный коридор, и я поворачиваю к нему, чувствуя, что Мерси следует за мной. Подземные покои невелики, и не нужно долго осматриваться, чтобы понять, где что находится. В самом конце коридора – маленькая кухня, а спальня расположена ближе к залу.
Открыв простую дверь спальни, я включаю свет, который озаряет большую кровать, стоящую у стены и окруженную двумя прикроватными тумбами. Слева от нас – большие шкафы, в которых, как я полагаю, теперь есть одежда для нас обоих.
Направляясь к смежной ванной, я открываю дверь. Она скрипит на петлях, а Мерси следует за мной, не издавая ни звука, кроме мягкого стука каблуков.
Ванны в поле зрения нет, вместо этого мы видим большую открытую душевую, все пространство выложено черной плиткой. С потолка свисает дождевая лейка, а маленькая стенка из той же черной плитки предлагает довольно слабую попытку уединения.
Но уединение – не то, чего я сейчас жажду, когда Мерси здесь, наедине со мной.
Я даже не спрашиваю, хочет ли она остаться одна. Я не хочу оставлять ее одну. К моему облегчению, она не просит об этом, ее изумрудные глаза тверды и пронзительны, прежде чем она медленно снимает туфли. Потеряв несколько дюймов в росте, она поднимает взгляд, а затем безмолвно поворачивается ко мне спиной. Она не просит о помощи, и я уверен, что простоял бы здесь века, дожидаясь, пока она соблаговолит заговорить.
Я молча подхожу к ней и начинаю с мелких кожаных застежек на ее спине, удерживающих кольчугу на груди. Та падает с переливчатым звоном у наших ног. Мои пальцы скользят по ее бедрам, затем талии, прежде чем добраться до молнии на ее золотистом платье.
Медленно спуская его до самого низа спины, я провожу костяшкой пальца вдоль ее позвоночника. Вижу, как по ее коже пробегают мурашки, прежде чем завожу руки под шелк и сталкиваю платье с ее плеч, чтобы оно упало к ее ногам.
Теперь обнаженная, она поворачивается ко мне лицом. Ее выражение настолько серьезно, что я едва могу понять, задевает ли это ее так же сильно, как меня. Она подходит ко мне ближе, не отрывая глаз от моих. Я с трудом сглатываю, когда ее пальцы скользят по моим плечам, сбрасывая остатки моей рубашки. Но даже с расстегнутыми, как и прежде, брюками я хватаю ее за запястья, едва скрывая боль.
– Осторожнее, – резко шепчу я.
Ее рот слегка приоткрыт, подбородок чуть приподнят, а глаза продолжают пронзать меня, словно отточенный клинок. Она ничего не говорит, но это не смущает меня, ведь ее действия говорят больше любых слов.
Ее взгляд падает на мое бедро. Ее прикосновения мягки и нежны, когда она отдирает ткань брюк от запекшейся крови на моей коже, прежде чем окончательно стянуть их. Она уже собирается приняться за мое белье, но я останавливаю ее.
Щекотливое чувство уязвимости начинает ранить изнутри, и мой первый инстинкт – избежать этого чувства.
– Можешь начинать, я сейчас, – бормочу я.
Отступая на шаг, я поворачиваюсь к зеркалам. Даже здесь я не выпускаю Мерси из виду. Хотя это всего лишь ее отражение, я не могу оторвать взгляд, наблюдая, как она заходит под струи воды, распуская волосы – темные пряди одна за другой падают ей на плечи, фамильная татуировка красиво смотрится на ее спине. Лишь когда мне удается оторвать взгляд от нее, и я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало на себя, до меня доходит значение только что совершенного.
Я искал ее отражение, даже не подумав искать свое.
Сердце болезненно сжимается в груди, а в горле пересыхает.
Слишком тяжело вникать в смысл происходящего. Сейчас, когда всё так мрачно, а усталость подступает к самому краю рассудка.
Я глубоко вздыхаю и раздеваюсь до конца. Нет нужды зацикливаться на этом сейчас.
Вхожу в душ, пар поднимается снизу. Глаза Мерси закрыты, голова запрокинута, пока она позволяет воде смывать кровь с ее лица. Я замечаю несколько синяков, проступающих на ее коже, уверен, такие же появляются и на моей.
Не думаю, что могу употребить слово «удача» в связи с сегодняшними событиями, но наши травмы могли быть куда серьезнее.
Мерси чувствует мое присутствие и выпрямляется. Ее глаза открываются сквозь воду, и ее чувственный взгляд встречается с моим. Кровь окрашивает воду в красный, стекая по ее лицу, и меня пронзает яркое воспоминание о ней.
Мерси, покрытая кровью, купающейся в лунном свете в лабиринте в ночь Пира Дураков. Она была загадочной тогда, и она загадочна сейчас.
Трудно поверить, что прошел всего месяц.
Столько всего случилось с тех пор. Столько всего произошло между нами.
И вот мы здесь. На самом пике нашего запретного танца.
Танце смерти, где даже угроза собственной гибели не остановила нас.
И все, чего я желаю сейчас, глядя, как она стоит здесь под водой, обнаженная, окровавленная и чертовски великолепная, – это копать наши могилы еще глубже.
Упиваться безысходностью нашего выбора.
Копать, копать и копать, пока не докопаюсь до наших богов и не потребую оставить Мерси себе – ее разум, тело и душу.
Столкновение наших тел столь же жестоко и интенсивно, как и прежде. Губы влажные, кожа шелковая. Ногти оставляют следы, а зубы жадно впиваются в податливую плоть.
Ее вздох превращается в долгий, жаждущий стон, и все, чего я хочу, – это поднять ее, чтобы ее ноги обвили мою талию, а спина ударилась о стену позади нас. Но моя рана саднеет уже от одной мысли, и я стону в протесте, рукой приподнимаю ее подбородок, чтобы углубить поцелуй.
Не отрываясь от моих губ, Мерси толкает меня, и я упираюсь спиной в перегородку, край которой впивается мне в бёдра. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Мерси отстраняется. Её глаза темнеют от желания, и она опускается передо мной на колени.
У меня перехватывает дыхание.
Я никогда не мог вообразить такое – Мерси на коленях, ее пальцы, сжимающие мой твердеющий ствол, а губы обхватывают мой член.
– Мерси, – говорю я, и ее имя превращается в низкое шипение, когда она принимает меня глубоко в свой горячий рот. Я едва удерживаюсь на ногах, опираясь на край стены, ладони впиваются в плитку, а голова в блаженстве откидывается назад.
Ее свободная рука обхватывает мои яйца и сжимает их, снова и снова, ощущение почти невыносимое в сочетании с тем, как головка члена ударяется о ее горло. Она давится и задыхается, но не останавливается, ее щеки втягиваются вокруг моего твердого ствола, а звуки, которые она издает, божественны, как любая мелодия, что я мог бы сыграть на скрипке.
Когда моя ладонь находит ее затылок, я впиваюсь в волосы и толкаю бедра вперед, чтобы почувствовать еще больше ее тепла вокруг себя, я понимаю, что она стала моей погибелью во всех смыслах этого слова.
Потому что ничто никогда не сравнится с тем, чтобы иметь Мерси вот так.
Подняв на меня взгляд, она медленно вытаскивает член изо рта и облизывает губы.
Затем она говорит, и я окончательно ломаюсь.
– Я уже пробовала твою кровь, – говорит она, задыхаясь. – Теперь позволь мне поглотить еще больше, – ее рука ласкает мой член, глаза горят диким пламенем. – Покажи мне, каков на вкус губительный восторг.
Я хрипло усмехаюсь, притягивая ее голову к себе.
– Вижу, твой рот так же жаден, как и твоя хорошенькая киска, – протягиваю я, пытаясь сделать вид, будто ее слова уже не отправили меня к небесам.
Она снова открывает для меня рот, и я вгоняю свой член глубоко в ее горло, ее руки впиваются мне в бока, пока я начинаю трахать ее рот с каждой крупицей собственничества, что во мне осталась. Она смотрит из-под опущенных ресниц, ее взгляд суров, но пылает. И требуется всего несколько толчков и ощущение влажного скольжения ее языка, чтобы я с хриплым стоном излился в ее горло. Удовольствие, пронзающее мои конечности, снова несравнимо ни с чем, испытанным мною прежде. Оно почти чувствуется… незаслуженным.
И, возможно, потому что так оно и есть.
Это Мерси, окутанная запретом.
Это то, чего я не могу получить.
Волна праведного негодования обрушивается на меня, и я поднимаю Мерси за шею и отбрасываю назад, пока она не ударяется о стену напротив. Ее губы искривляются в легкий оскал, глаза сверкают раздражением, но я все равно целую ее.
Я целую ее с таким отчаянием, словно ее дыхание, сам ее воздух – то, что мне нужно, чтобы выжить. Я целую ее так, будто это может быть в последний раз.
–
Часы проходят, а нас все еще никто не вызволил. Осознание, что, возможно, мы застрянем здесь на ночь, каким-то образом сумело обуздать наши вулканические чувства, превратив их во что-то более спящее. Остается лишь напряженная тишина. После душа Мерси нашла аптечку и заставила меня – весьма эффективным взглядом – позволить ей зашить мне рану. Я убежден, что она получала удовольствие, раз за разом вонзая иглу в мою кожу. Ее рана, однако, была менее глубокой, чем моя, и потребовала лишь нескольких пластырей.
– Ты голодна? – спрашиваю я, уже переодевшись во что попало из одежды, что мы нашли в спальных шкафах. Мерси выбрала черный атласный комплект из шорт и майки, а я натянул свободную пижаму.
– Нет, я просто… – она замолкает, ее взгляд задерживается на кровати, – устала.
– Значит, отдыхаем, – говорю я, откидывая одеяло и укладываясь.
Мерси неловко стоит с другой стороны кровати, на ее лице легкий оттенок уязвимости.
– Что мы… – начинает она, но я прерываю ее, не испытывая интереса к каким-либо разговорам на эту тему. Не сейчас.
– Притворись, – умоляю я.
Слово висит между нами, пока я протягиваю руку, безмолвно приглашая ее в постель. Она пытается скрыть легкий вздох, покусывая губу, но в конце концов гасит свет и залезает под одеяло.
Я притягиваю ее к себе, прежде чем она успевает отстраниться. Ее голова опускается мне на грудь, а моя рука плотно обнимает ее за талию. Я засыпаю с Мерси в объятиях, отлично зная, что к утру всему этому придет конец.
