Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Я с нетерпением жду твоего падения, Кревкёр. В тот день, когда твой бог наконец придёт за тобой, чтобы унизить через единственное, что ты любишь больше себя – смерть, – Вольфганг холодно смеётся, на уголке губ блестит золотой клык. – Я буду танцевать на твоей ничтожной могиле.

Развернувшись, он вылетает прочь, и у меня на кончике языка вертится ответная угроза, но я проглатываю её, пытаясь унять беспорядочное биение сердца. Надоели эти детские перепалки.

Я бы предпочла смотреть, как он медленно истекает кровью от удара ножом в живот.

Да. Это было бы куда приятнее.

Я позволяю этой мысли успокоить меня и доедаю завтрак в тишине, страшась предстоящего утреннего интервью.

19

–

ВОЛЬФГАНГ

Добавляя последние штрихи к образу, я поправляю золотую цепочку на воротнике моего индивидуально пошитого костюма и рассматриваю своё отражение в высокой зеркальной плите от пола до потолка. Я специально забрал это зеркало из Башни Вэйнґлори. Если уж я уступаю Мерси покои правителя, пусть у меня будет хоть что-то родное. Пусть будет зеркало.

В груди вспыхивает раздражение. Мне не следовало так легко отдавать ей комнаты. Не после того, что она со мной сделала. Я оказался во власти отвратительной человеческой слабости, в тот момент, когда держал её за руку и она вздрогнула, а я понял, что она ранена. Упав в жертвенную яму, она поранилась. И хотя каждая клетка во мне жаждала увидеть её страдание, я опешил. Словно меня потянула невидимая сила.

Что же в её боли заставило меня дрогнуть?

Что бы это ни было, я уступил покои, и теперь тошнотворный привкус сожаления преследует меня.

Эти комнаты должны были быть моими. А вместо этого я живу в семейных покоях, не как гордый лидер Правитии, дарованный богами, а как бесполезное дополнение.

Я морщу лицо от отвращения и шагаю назад, не отрывая глаз от зеркала. Мой взгляд останавливается на бледных царапинах на щеке чуть выше начала бороды.

Я бы убил человека за гораздо меньшее, не говоря уже о том, чтобы изуродовать мое прекрасное лицо, как это сделала Мерси.

Отвратительное варварское создание.

Есть две вещи, которые удерживали меня от бесконечных вспышек ярости всю эту неделю, пока мне приходилось делить пространство с Кревкёр. Первая – интуитивное понимание, что Мерси не так уверена при свете публики, как пытается казаться. По тому, как она вела себя на встречах всю неделю, это видно: титул ей, возможно, интересен, но, по сути, она мизантроп.

Я не утверждаю, что знаю её до малейших деталей, но мы выросли в одних и тех же кругах. И я готов поставить всё семейное состояние на то, что она предпочла бы провести вечер со своими драгоценными трупами, чем публичную сторону роли новоиспеченного правителя.

А я что? Я буквально рождён для этого.

Говоря о… близости – хотя моё безразличие к Мерси с момента Лотереи было охвачено пламенем искренней ненависти – я всё ещё не забыл, что произошло в ночь перед Конклавом.

Признаюсь, ощущение её тёплой, тугой киски могло затуманить мои чувства к ней – хотя бы на несколько дней. Это было труднопереносимое увлечение, приправленное изрядной долей отвращения к самому себе.

К счастью, её поведение на Лотерее стерло все остатки влечения.

И ещё одно: сохранение в тайне факта о том, что именно я был за ширмой в ту ночь, – единственное, что ещё удерживает меня от безумия. Я не хотел рассказывать ей об этом раньше, если бы наши судьбы не переплелись. Но теперь это будет полезный козырь в рукаве, и мне не терпится его разыграть, встревожить её разум и отхватить кусок власти из её холодных, узурпирующих рук.

–

Позднее утро, но если судить по небу, то полночь: тучи такие густые, что света почти не видно. Ливень хлещет стеной, но Клэр, ведущая интервью, настояла на фотосессии прямо у Поместья Правитии. Пришлось согласиться, как бы ни было мерзко. Всё-таки здание – воплощение нашей новой власти.

Четыре огромных зонта, сомкнутые над нашими головами и держащие их сотрудники Вэйнглори Медиа, кое-как спасают от ледяных потоков. Но я стою слишком близко к Мерси, и вода просачивается в туфли.

Вишня и жжёный миндаль.

Я будто чувствую вкус. Дождь замкнул нас в отдельный мир, и её запах не уходит никуда, кроме как прямо мне в лёгкие.

Это невыносимо.

Хочу вырваться из-под этих зонтов и позволить дождю смыть с меня этот смрад.

Клэр, с безупречной укладкой и жемчужным ожерельем, улыбается мне снизу вверх. Она стоит в стороне, но под навесом, в то время как фотограф настраивает камеру. Как профессионал, она пытается заполнить тишину пустой болтовнёй. Но я едва слушаю. Тишина Мерси звучит громче любого шума за оградой Поместья Правития.

Внимание ей неприятно, но хотя бы одета она как надо. Как всегда, в чёрном. Сегодня на ней гладкое платье чуть ниже колена. Единственный цвет на её бледной коже – лёгкий румянец на скулах и пухлые алые губы. Я чуть не подавился, когда заметил, что на ней те же туфли на шпильке с жемчугом, что и в тот вечер, когда Константина устроила свой маленький безумный званый ужин. С тех пор я стараюсь не смотреть на её ноги.

– Готовы? – бормочет фотограф из-за камеры.

Одного объектива достаточно, чтобы я по привычке встал в нужную позу. Рука легко опускается на поясницу Мерси, то же движение, что я проделывал бесчисленное количество раз с другими женщинами.

Она напрягается, и я сам вздрагиваю, осознав ошибку. Но толпа, собравшаяся вокруг нас несмотря на дождь, ясно дает понять: руку убирать нельзя, это вызовет подозрения. По тому, что Мерси никак не реагирует, я понимаю – она помнит мое предупреждение. Мы должны выглядеть командой, а не врагами. И часть меня хочет воспользоваться моментом, подразнить ее, как кошка дразнит умирающую мышь.

Насколько далеко я смогу зайти, пока она не сорвется?

Мысль мгновенно гаснет.

Ладонь жжет, словно сама кожа знает: мне не стоит ее касаться. Я продолжаю улыбаться, излучая безупречное обаяние, а вспышки камер слепят. Мои пальцы за ее спиной сжимаются в кулак.

– Великолепно, – Клэр сияет своей безупречной улыбкой, ее карие глаза мечутся между мной и Мерси. – Какая пара! Давайте закончим интервью внутри?

Мерси словно давится от ее слов, но молчит. Резко щелкнув пальцами в сторону одного из моих сотрудников, велит ему держать над ней зонт и, не оглядываясь, поднимается по широким ступеням входа.

Я невольно слежу за ее фигурой, пока она не скрывается внутри, а потом осторожно подношу ладонь под дождь. Влага с шипением снимает с кожи пылающий след. Я делаю несколько глубоких вдохов – наконец-то нет этого аромата. Натягиваю на себя классическую маску Вэйнглори и следую за ней внутрь.

–

Я усаживаюсь на дальний край бархатного дивана; Мерси – на противоположной стороне. Мы смотрим на Клэр, расположившуюся напротив в гостиной. Вот уже сорок пять минут мы отвечаем на ее пустые вопросы. Я сам отобрал их заранее, но скука и поверхностность от этого не исчезают.

Не знаю, в смене обстановки дело или в том, что ответы известны нам заранее, но с самого начала интервью Мерси заметно расслабляется. Никто и не поймет, что у нее нет никакой медиаподготовки: она держится уверенно, отвечает спокойно, будто делает это всю жизнь.

Возможно, я снова ее недооцениваю.

Клэр задает последний вопрос: что-то про грядущее вступление в должность. Я отвечаю без раздумий, заготовленная фраза слетает с губ автоматически.

– Отлично, – говорит Клэр. – Думаю, у нас все есть.

Я облегченно подаюсь вперед, собираясь встать, но замечаю, как она вдруг замирает. Голова ее склоняется набок, глаза вспыхивают новым интересом, и она придвигается ближе к краю своего кресла.

– Один последний вопрос, если позволите?

Я плотно сжимаю губы, прежде чем ответить. В ее любопытной манере слишком явно чувствуется импровизация. Перевожу взгляд на Мерси – она едва заметно кивает. Я делаю приглашающий жест рукой, откидывая левую руку на спинку дивана. Лишь секунду спустя понимаю: ладонь оказывается в нескольких сантиметрах от ее плеча. Пальцы тут же сжимаются в кулак, будто выталкивая воздух между нами.

– Мне хотелось бы услышать заявление наших двух правителей о листовках, что начали распространяться по городу, – говорит Клэр и пристально следит за нашими лицами. – Тех самых, что призывают к восстанию против семей основателей.

20

–

ВОЛЬФГАНГ

Комната погружается в тишину. Воздух становится ледяным, и я практически вижу свое дыхание, когда делаю небольшой выдох. Взгляд Клэр задерживается на моем лице, затем скользит к Мерси; ее мимика остается непроницаемой, не давая понять, о чем она думает.

Единственное, что выдает смятение под ее холодной маской – это то, как она крутит кольцо на пальце. В порыве мне хочется накрыть ее руку своей, и я благодарен, что сижу достаточно далеко, чтобы не сделать этого.

Мое внимание возвращается к Клэр. По ее позе и осторожной манере задать вопрос ясно: это не попытка нас подставить. Она всего лишь делает то, за что ей платят – берет репортаж. Мой взгляд скользит к Бартоломью у двери. Его глаза расширены, губы сжаты, взгляд прыгает от меня к Клэр и обратно. Его встревоженное выражение заставляет меня задуматься: знал ли он об этом.

С этой крысой я разберусь позже.

Чтобы разрядить напряжение, я тихо хмыкаю, провожу ладонью по бороде и встаю.

– Клэр, милая, – говорю я, нарочито слащаво. – Восстание? – поправляю пиджак и застёгиваю пуговицы, в то время как мой тяжелый взгляд пригвождает ее к месту.

Я чувствую, как по затылку разливается волна энергии. Связь между нами крепнет. Я сильнее вхожу в её сознание. Её лицо смягчается, становится податливым.

– Это пустая трата усилий, не так ли? – говорю я ровно.

В её глазах мелькает лёгкая мечтательность.

– Конечно, – отвечает она.

Я сжимаю руки вместе.

– Ну что ж, – произношу медленно, не в силах скрыть раздражение, – интервью окончено.

Жестом прогоняю от себя репортеров, оставив в комнате только Бартоломью. Поворачиваюсь к окну, в упор смотрю на мрачный, дождливый горизонт Правитии. Игнорирую прощальные любезности Клэр, сжимая зубы всё сильнее, пока стук её каблуков и шорох помощников не затихают в коридоре.

Резко оборачиваюсь и, не сдерживаясь, швыряю Бартоломью в стену. Его вскрик дрожит под моей ладонью, когда я держу его за горло.

Наклонившись, рычу:

– Ты знал, – толкаю ещё сильнее, его голова стукается о портрет над нами и чуть не срывает его с крепления. – Назови хоть одну причину, по которой мне не следует прям сейчас же выколоть тебе глаза и скормить их собакам.

Его глаза расширены, пот льется по вискам.

– Я… я собирался рассказать вам, мистер Вэйнглори, – бормочет он, проглатывая слюну. – Честно, я собирался. Просто с Лотереей и сменой власти я ждал подходящего момента. У вас и без того было слишком много дел. Простите, сэр, я… я хотел сказать, клянусь.

– Вольфганг, – голос Мерси резок, и моё раздражение усиливается из-за её вмешательства.

Я поворачиваю голову в её сторону, сомкнув губы в напряженной усмешке, ловлю её взгляд краем глаза. Она встала с дивана, теперь её выражение стало более открытым, между бровями появилась глубокая складка беспокойства. Я молчу, ожидая, что она скажет, сильнее сжимая горло Бартоломью. Его хриплое бульканье на какое-то время меня успокаивает.

– Нам надо поговорить наедине.

Логически я понимаю, что она права, но каждая клеточка в моем теле жаждет кровопролития. Когда Мерси видит, что я не двигаюсь, в её взгляде мелькает раздражение, она тихо вздыхает, слегка выпячивает бедро.

– Мне не нужна способность Джемини распознавать ложь, чтобы понять, что Бартоломью говорит правду, – говорит она слегка машет рукой в его сторону, как бы в подтверждение своих слов. – Он такой же преданный и жалкий, как всегда.

Чувствую, как Бартоломью энергично кивает в знак согласия, и мне вдруг хочется поскорее избавиться от этого парня. Я в последний раз с силой толкаю его, прежде чем отпустить.

– Скажи Диззи, чтобы через час была в конференц-зале, – говорю я, стараясь не злиться ещё больше, зная, что моя правая рука, скорее всего, тоже скрыла это от меня. Разберусь с ней позже.

Он мчится к двери, как перепуганная мышь.

– О, еще, Бартоломью? – спрашиваю я.

– Да, сэр? – отвечает он, выпрямив плечи.

– Если когда-нибудь снова скроешь от меня подобную информацию, – сквозь сжатые зубы произношу я, – я прикажу Константине разделать тебя, как жареную утку, для её личной коллекции. Понял?

– Да, сэр. Понял, сэр, – его голос дрожит.

Как только он исчезает, я снова обращаюсь к Мерси.

– А ты, – говорю я, делая шаг к ней навстречу. Её чёрные брови чуть вздрагивают от удивления, но она быстро берет себя в руки и остаётся неподвижной, твёрдо стоя на месте. – Ты знала об этом? – рычу, вплотную подходя к ней. – Решила опозорить меня перед Клэр? Или, может быть… – моё лицо слишком близко к её. – За всем этим стоишь ты. Новый переворот, да? Теперь, когда поняла, что такую силу нельзя делить?

Её сухой смешок скользит по моим нервам как шип. В своих шпильках она почти того же роста, что и я, но взгляд её медленно поднимается к моему. Она вздергивает подбородок вперед и смотрит на меня с презрительной усмешкой.

– Ты сам слышишь себя, Вэйнглори? – холодно говорит она. – Я буду расклеивать листовки? Серьёзно? Не смеши, – она толкает меня, но я перехватываю её запястье прежде, чем она успевает толкнуть еще сильнее. – Отпусти, – шипит она.

– Или что? – поддразниваю я. Она рукой тянется к кинжалу на левом бедре, но я смахиваю её руку в сторону. – Будешь угрожать мне своим ножичком?

Мерси может и умная, но всё же слабее меня, и я пользуюсь этим, толкая ее к столу позади. Заставляю ее отступить еще назад, отчего она слегла присаживается на столешницу и ее платье собирается и задирается чуть выше колен. Пока она не успевает собраться с мыслями, я скольжу свободной рукой по верхней стороне ее левого бедра в попытке дотянуться до кинжала.

– Ты ничтожество, – рявкнула она. – Слезь с меня! – она корчится, пытаясь вырваться из хватки.

Я хмыкаю, смакуя её отчаянное сопротивление подо мной, чувствуя, как гнев превращается во что-то куда более дикое. В некую плотскую метаморфозу, пульсирующую жаждой.

– Кажется, ты утверждала, что я никогда не буду сверху, Кревкёр?

Её реакция почти комична. Она срывается на яростный вопль, а затем вцепляется ладонью в моё горло. Я лишь смеюсь, когда она сжимает сильнее, но одной руки всё равно не хватает, лишь приятная дрожь пробегает по позвоночнику. Поднимая её платье ещё выше, я нащупываю пальцами кинжал и смеюсь громче.

– Интересно, – тяну я, скользя пальцем по ремням кожаной портупеи на её внутренней стороне бедра, – оставлял ли этот кинжал хоть раз следы на твоей безупречной коже?

Мерси продолжает вырываться, оскаливаясь, и это лишь заставляет меня вцепиться сильнее в её запястье. Я прижимаю её к столу всем телом, вдавливая колено в её бедро, раздвигая ноги.

– Интересно, – продолжаю я, теперь гораздо серьёзнее, стараясь держать голос ровным, – пробовал ли этот клинок когда-нибудь вкус крови нашей хладнокровной Кревкёр?

Моя ладонь скользит выше, и я позволяю одному пальцу неспешно провести по её кружеву там, где она уже влажная. Её дыхание сбивается, и я поднимаю взгляд, встречая её глаза – глаза, полные огня. Она замирает подо мной, а мой палец задерживается у намокающей ткани возле входа.

Мерси дышит так же тяжело, как и я. Когда она чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает, мой взгляд скользит к её алым, накрашенным губам. Всего миг, и этого хватает, чтобы в брюках напрягся член, а её кожа под моими пальцами начала жечь сильнее, чем прежде.

В следующее мгновение я резко отпускаю её и отступаю на шаг. Мерси тяжело дышит, оставаясь почти неподвижной на столе, с широко раскрытыми глазами, полными мучительного смятения.

Я не сомневаюсь, что сейчас мой взгляд такой же.

– Так, – бормочу я, проводя ладонью по бороде и пытаюсь изобразить скуку на лице. – Пусть этим займётся Диззи.

Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, но голос Мерси, холодный, как лёд, останавливает меня на полушаге:

– Однажды ты проснёшься от своего сладкого сна в агонии и поймёшь, что у тебя нет рук. Обеих. За то, что осмелился прикоснуться ко мне.

Я скрываю лёгкую усмешку на губах и, не оборачиваясь, говорю:

– Иди читай свои кровожадные стишки более впечатлительной аудитории.

21

–

МЕРСИ

– То есть, неважно кто бы из нас шестерых был избран, ты бы все равно попыталась изменить ход событий? – небрежно бросает Джемини, заходя в большую кухню, что расположена рядом с атриумом в Восточном крыле.

После всего случившегося мне нужен был…друг. Джемини сразу же ухватился за возможность посетить покои правителя, и после нескольких часов сплетен и мартини, он вытащил нас на поздний ужин.

– Да, – отвечаю я без малейшего угрызения совести, следуя за ним на кухню. Джемини направляется прямиком к ультрасовременным холодильникам, его черные ботинки скрипят на отполированному полу. – Меня бы не остановил даже ты.

– Я всегда знал, что ты еще та стерва, – говорит он с усмешкой, открывая наугад дверцу и заглядывая внутрь.

– Не делай вид, будто ты вообще хотел бы править, – парирую я, подходя к нему со спины.

Он разворачивается ко мне, уже держа в руках миску с вишней.

– Я – раб хаоса, дорогая, – ухмыляется он, закидывает в рот вишню и подмигивает. На его глазах едва заметный след от подводки на нижнем веке. – К тому же власть мне не к лицу.

Поставив миску на мраморный кухонный островок, он снова поворачивается к холодильнику, продолжая поиски.

– Я не уверена, что и мне она к лицу, – слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их осмыслить, и в тот же миг Джемини радостно выкрикивает:

– Желейный торт!

Я замираю и молю богов, чтобы он не услышал последней фразы. Он захлопывает дверцу холодильника и ставит рядом с миской зеленый торт.

– Выглядит отвратительно, – бросаю я, делая вид, будто только что не призналась в собственной уязвимости.

– Это деликатес, – его взгляд скользит к моему лицу, а глаза сужаются. – Что-то не так.

Грудь сдавливает, и мне вдруг хочется выползти из собственной кожи.

Я пытаюсь разжать челюсть прежде, чем ответить:

– Все так.

Джемини запрыгивает на мраморную столешницу и садится, болтая ногами в черно-белых полосатых брюках. Он наклоняет голову набок, разглядывая меня.

– Ты врешь.

Он говорит это небрежно, но мне в ту же секунду хочется разнести тут все, что можно сломать. Я отворачиваюсь к ящикам, подальше от его изучающего взгляда, и начинаю искать вилку, чтобы тот уже смог начать есть свой дурацкий желейный торт.

– Твоя сила на меня не действует, Джем, – бурчу я, все больше раздражаясь с каждым не тем открытым ящиком.

– Хорошо, что я умею читать язык тела, – смеется он.

– Ничего не случилось, – повторяю я сквозь стиснутые зубы, безуспешно открывая очередной ящик. – Просто… – все кажется таким неправильным. – Да почему в этом гребаном месте ничего невозможно найти! – я дергаю ручку слишком резко, ящик срывается, и десятки кухонных принадлежностей с грохотом рассыпаются по полу.

Повисает молчание, а мое дыхание звучит слишком громко, чтобы я могла скрыть свое беспокойство.

Медленно я поднимаю взгляд на Джемини, и он одаривает меня лукавой улыбкой. Совершенно невинным тоном он спрашивает:

– Это ищешь? – он поднимает вилку, уже начав есть торт. – Если бы меня спросили, я бы сказал, что ты взбудоражена из-за Волфи, – бормочет он с набитым ртом.

При упоминании Вольфганга я с яростью, как ребенок, топаю ногами, пиная венчики и тяжелые металлические ложки, разбросанные по полу, пытаясь усмирить пламя, пылающее в груди.

Вскоре до меня доходит, насколько глупо я выгляжу и замираю. Избегая взгляда Джемини, приглаживаю волосы, пока тишина вновь не заполняет кухню.

– Дорогая, я знаю, ты предпочла бы никогда не делиться своими секретами. Но подари мне хотя бы один, – мягко просит он.

Я закрываю глаза, медленно делаю глубокий вдох и так же медленно выдыхаю. Наконец, я смотрю на него. Облокотившись на столешницу лицом к Джемини, я скрещиваю руки.

– Всё… как-то сложно, – сдаюсь я с тихим вздохом.

Он протягивает мне вилку и ставит торт между нами. Я раздраженно поджимаю губы, но беру вилку, вонзаю ее в дрожащую желатиновую массу и нехотя делаю укус.

Это не так уж и ужасно.

– Что именно? – тихонько усмехнувшись, спрашивает он. – Работать с Вэйнглори?

Горло сжимает, когда я вспоминаю нашу последнюю встречу, которая произошла накануне. Я могла бы сопротивляться сильнее, могла бы врезать ему между ног. Но что-то в его прикосновениях заставило меня остановиться. Эти пальцы ощущались почти…знакомо. Его руки на моем теле должны были вызывать лишь желание убить его обладателя, вместо этого меня охватил ужас, что он возбудил меня и почувствовал, насколько я промокла.

Я отбрасываю эту мысль прежде, чем поднять взгляд.

– Боги наказывают меня, Джем. Иного объяснения тому, почему я вынуждена править с человеком, которого ненавижу больше всего на свете, просто нет.

Джемини посмеивается.

– Может, для начала стоит признать свою ошибку, – тычет он вилкой мне в лицо. – Хитрая Си-Си, думала, что сможет переиграть богов?

– Осторожнее, – предупреждаю я, – иначе эта вилка может оказаться у тебя в бедре.

Он ухмыляется, делая еще один укус, внимательно изучает меня и наконец говорит:

– Что именно тебя беспокоит?

– Вольфганг, – выдыхая сквозь зубы, отвечаю я и снова скрещиваю руки. – Кажется, будто ему это все легко дается. Эти все бесконечные собрания, интервью, фотосессии, – добавляю я с отчаянием. – Я не умею общаться с людьми.

Я готовлюсь к его очередной язвительной реплике, но вместо этого он говорит:

– Не знаю, дорогая. По-моему, решение может быть куда проще, например, действительно стать командой, а не просто изображать ее.

С губ срывается горький смешок.

– Не будь таким наивным. Мы с Вольфгангом никогда не станем друзьями и уже тем более партнерами.

–

Когда час спустя Джемини уходит, я возвращаюсь в свои покои, и вдруг с лестницы до меня доносится звук.

Это больше, чем просто звук…

Это…

Скрипка?

Заинтригованная, я спускаюсь вниз, и мой халат струится за мной по ступеням. Я оказываюсь на четвертом этаже, и, продвигаясь по холодному коридору, чувствую, как у основания шеи неприятно покалывает. Я понимаю, что иду прямо к купальням Поместья.

С каждым шагом ноты звучат все отчетливее. Медленное осознание того, что это, должно быть играет Вольфганг, заставляет мое сердце бешено колотиться в зудящем предвкушении.

И все же мне не хочется верить, что Вэйнглори способен на такую необузданную красоту, на такие пленительные мелодии.

Аккуратно я подхожу к арочному проему и заглядываю внутрь.

Зал освещен множеством свечей, пламя которых мерцает рядом с тенями, словно танцуя в такт музыки. Вольфганг, в своих привычных шелковых брюках, низко сидящих на бедрах, держит скрипку под подбородком. Его глаза крепко зажмурены, а брови сведены в напряжении. Пряди каштановых волос спадают на лоб, пока он играет с самозабвением – тело покачивается в унисон ритму, мышцы живота сокращаются при каждом движении, будто скрипка управляет им.

Он… совсем не похож на себя.

Словно жрец, склонившийся над алтарем музыкального культа.

Будто сама музыка расколола идеальный образ, обнажив нечто куда более глубокое. Будто маска исчезла. И остался лишь… Вольфганг.

И он – ослепителен.

Меня охватывает трепет, хочется развернуться и убежать. Сделать вид, будто я никогда не видела его таким. Сделать вид, будто существует лишь образ старого Вэйнглори.

Но я не могу пошевелиться.

Я парализована Вольфгангом и его скрипкой.

Он стоит босиком под лунным светом, льющимся сквозь окна. Играет, забыв обо всем.

А я все так же не могу пошевелиться.

Мелодия пробуждает во мне что-то глубоко внутри. Мне хочется прижать ладонь к груди, попытаться унять какую-то щемящую боль.

Глаза Вольфганга внезапно распахиваются.

Сердце с грохотом ударяется в ребра, когда он взглядом пригвождает меня к месту в темном дверном проёме. Я бы даже подумала, что он использует на мне свою силу убеждения.

Вольфганг продолжает играть, полуприкрытые серо-голубые глаза прожигают во мне дыру, пока я впиваюсь пальцами в холодный камень арки рядом со мной.

Музыка обрывается.

С ней замирает и мое дыхание.

Медленно рука со смычком опускается. Призрачные ноты все еще вальсируют пока наши взгляды переплетаются. Эхо его музыки шепчет мне историю, которую мучительно хочется услышать до конца.

Тишина становится невыносимой. Вольфганг продолжает смотреть на меня, его лицо – каменная маска. Выдает лишь потемневший взгляд и учащенное дыхание, грудь быстро вздымается от напряжения.

Я заставляю себя моргнуть.

Разрушить это заклятье.

Не сказав ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.

22

–

МЕРСИ

Моя кожа пылает. Лихорадочные руки прожигают во мне ещё более жаркую волну.

Одна рука сжимает мою грудь поверх шёлковой сорочки. Другая гладит мой живот.

Вниз, по изгибу бедер. Между ног.

Оргазм нарастает, нарастает и нарастает.

Пока…

Я вырываюсь из сна, и с губ срывается жаждущий стон. Резко распахиваю глаза и замираю, пока тишина мягко оседает, словно ил на дне океана.

Выдергиваю руку из-под бедер.

Это…просто был сон.

Ощущаю тошноту, когда понимаю, о ком был этот сон.

Я почти не в состоянии вынести эту мысль. К счастью, сновидение ускользает – чем настойчивее я пытаюсь ухватиться за детали, тем быстрее они растворяются. Но, боги, как же ноет мое тело от призрачных воспоминаний его жадных прикосновений. Я тяжело выдыхаю, стараясь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не на мучительной пульсации в клиторе.

Дождь всё ещё стучит по крышам. Сердце бешено колотится. Собаки тихо сопят в своих лежаках. Эклер храпит. Шелковые простыни приятно скользят по моей коже.

Я вся сжимаюсь от потребности.

Будьте прокляты боги.

Ничего не помогает.

Громко вздохнув, смотрю в сводчатый потолок. Как бы я ни старалась, мысли вновь и вновь тянет к тому, чего я отчаянно пытаюсь избежать, – словно меня затягивает в эпицентр шторма.

К единственному воспоминанию, которое было чем угодно, но точно не миражом.

Вольфганг играющий на скрипке.

Прошла почти неделя, а я до сих пор могу с закрытыми глазами представить, как он играет на этом проклятом инструменте, напрягая мышцы. Я сгораю от желания ощутить его твердое тело под своими пальцами. При одной этой запретной мысли их начинает покалывать. Образ преследует меня, как призрак, жаждущий вернуться к жизни, стоит мне лишь задержать на нем внимание.

С тех пор как Вольфганг прижал меня к столу, мы едва ли обменялись хоть словом.

Я должна была радоваться.

Но его холодность держит меня в напряжении.

К счастью, мне не дают дальше утопать в этих терзающих чувствах, внезапно каждое блуждающее ощущение в моем теле смещается. Холодная, сладостная дрожь прокатывается по конечностям и замирает где-то на затылке. Удовлетворенная улыбка скользит по губам, когда я приподнимаюсь в постели.

Зов.

От единственного бога, которому я когда-либо буду служить безоговорочно.

От моего любимого бога смерти.

Он призывает меня исполнить его волю. Манит пройти по грани между этой жизнью и следующей, позволив моему кинжалу собрать души с каждым кровавым взмахом лезвия.

Слишком долго. Я специально не убивала с тех пор, как прошла Лотерея, а это было больше двух недель назад. Меня окутывает тепло, а обещание смерти действует на мои расшатанные нервы как успокаивающий бальзам.

–

Прошло несколько часов, и я снова в своих покоях, уже более расслабленная и только что после душа. Убийство вышло чуть грязнее, чем я рассчитывала. Вполне ожидаемо, когда жертва сопротивляется. К тому же, в этот раз я, кажется, была немного агрессивнее обычного.

Мне нужна была разрядка.

Мне нужна была тишина убийства.

Я вернулась в Поместье, чтобы переодеться во что-нибудь менее заляпанное кровью, но позже планирую съездить домой и кремировать тело.

Все еще в одном халате, я выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Взгляд цепляется за вазу с черными орхидеями на небольшом письменном столе у двери. Я резко останавливаюсь и рассматриваю издалека. Их, должно быть, доставили, пока я была в душе – скорее всего, потому что сегодня мой день рождения.

Не то чтобы я отмечала подобные вещи.

Подойдя ближе, я замечаю прикрепленную карточку и беру ее, чтобы прочитать. Глаза скользят по рукописной записке.

Подписано Вольфгангом. Поздравляет с днем рождения.

Когда смысл слов доходит до меня, я швыряю открытку через всю комнату, будто она самовоспламенилась. В животе начинает порхать целый рой бабочек, сердце гулко колотится о ребра, а кровь шумит в ушах. Спокойствие, которое я чувствовала после того, как откликнулась на зов смерти, сменилось ощущением будто кто-то перекрыл доступ к кислороду.

С какой стати он вообще…

Мой взгляд снова падает на карточку, теперь валяющуюся на полу у кровати.

Она сделана из плотного папируса, окрашенного в красный.

Я вдавливаю основания ладоней в глаза и громко стону.

Как я могла быть такой дурой?

Подняв карточку, я рассматриваю ее внимательнее.

Константина. Известно, что она макает свои канцелярские принадлежности в кровь своих жертв. Я не обращаю внимания на лёгкое разочарование, вызванное этим осознанием.

Даже почерк ее. Я быстро принюхиваюсь. Бумага надушена. Как я вообще могла хоть на одно мгновение подумать, что это от Вольфганга?

Похоже, я теряю последние крупицы здравого смысла.

Константина и ее бессмысленные шуточки. Глупая кукла, в следующий раз при встрече сверну ей шею. Хотя ей, скорее всего, будет плевать. Более того она, вероятно, получит от этого удовольствие.

Слугу бога пыток вообще сложно запугать. Особенно когда она не чувствует боли – ни физической, ни эмоциональной.

Тяжело вздохнув, достаю из сумки зажигалку и поджигаю карточку, потом бросаю ее в пустую мусорную корзину возле стола.

Мне нужна передышка от этого места. Я не могу ясно мыслить.

Голова ноет от жажды покоя, которое способно дать лишь возвращение домой и прогулка по кладбищу Кревкёр.

–

Переодевшись в корсетное платье с длинными рукавами и надев черные кружевные перчатки, я прохожу через гостиную, собаки следуют за мной к лестнице.

– Куда-то собралась, Кревкёр? – баритон Вольфганга скользит откуда-то из-за спины, и я благодарна себе за то, что мне удается скрыть дрожь, которую вызывает один лишь звук его голоса.

Медленно я поворачиваюсь к нему лицом.

Мой взгляд скользит вверх по его фиолетовому костюму в тонкую полоску, задерживается на пальцах, теребящих перстень на левой руке. Наконец я встречаюсь с его серьезным взглядом, и в животе неприятно сжимается. Меня охватывает жгучий стыд, я не в силах контролировать вспышку жара, прокатывающуюся по всему телу при его виде.