Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Я открываю рот от неожиданности, когда удовольствие взрывается ослепительным блаженством, и мои колени едва не подкашиваются от силы оргазма. Вольфганг трахает меня тремя пальцами, не останавливаясь ни на миг, ладонью на лобке жестко вдавливая меня в себя.

– Моя погибель, – его довольное урчание кажется почти извращённым, пока его пальцы всё ещё глубоко внутри меня. Кончик его носа скользит по моей шее. – Рада, что в этот раз я заставил тебя кончить? – задумчиво тянет он. Подается бедрами вперед, напоминая, насколько все еще тверд. – Помнишь, Кревкёр? – его тело напрягается, но губы остаются рядом с моим ухом. – Как ты подала мне свою киску, будто на серебряном блюде в «Маноре»?

Я замираю, в голове хаос, с губ срывается тихое:

– Что?..

Его смешок полон тьмы.

– Какая у тебя милая маленькая татуировка полумесяца на бедре, – хрипло издевается он, прежде чем вырвать руку из-под моей юбки и грубо оттолкнуть меня.

Я стою, задыхаясь, срывающимся голосом издавая стоны.

К тому моменту, как я оборачиваюсь, он уже растворился в толпе.

26

–

МЕРСИ

– Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, – напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.

– И я, по-твоему, должна удивиться? – отвечает Белладонна с легкой презрительной ноткой, пока мы обе следуем за ней внутрь. – Держу пари, проще перечислить места в Правитии, где ты никого не покалечила.

Холодность Белладонны по отношению к Константине можно было бы списать на старые семейные распри, но на деле её просто раздражает обаяние блондинки, и она терпит ее лишь в малых дозах. Обычно это я заставляю ее это делать – как сегодня. Константину, однако, никогда не заботило чужое мнение, как и распри между шестью правящими семьями.

Она хихикает и поворачивается к нам лицом, её юбка в складку розового цвета вращается при движении.

– Верно подмечено, Би.

Темперанс – портниха высшего света – появляется из глубины ателье в золотом муму, её вьющиеся каштановые волосы убраны в пучок. Сколько я себя помню, она всегда была старой. Я всегда немного удивляюсь, когда прихожу к ней и не чувствую, что в ее тени прячется смерть.

– Девочки! – восклицает она театрально. – Всегда так рада вас видеть, – она подходит сначала ко мне, кладёт руки на плечи, чмокает в щеку, а затем окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. – Власть тебе к лицу, моя дорогая, – говорит она.

Её тон слишком мягок. Я не обращаю внимания на то, как от её комплимента у меня щемит в груди, и лишь натянуто улыбаюсь, быстро высвобождаясь из её объятий. Не смутившись моим молчанием, она подходит к двум другим девушкам, складывает руки, звеня многочисленными кольцами, и осматривает нас троих.

– До инаугурации меньше двух недель, – замечает она задумчиво. – Много времени вы мне не оставили.

– О, Темпи, я уверена, платья будут, как всегда, восхитительны, – щебечет Белладонна.

– Я была занята, – в тот же момент бормочу я себе под нос.

Обычно я бы вызвала Темперанс к себе, но сегодня утром мне отчаянно хотелось выбраться из Поместья Правитии.

Казни состоялись только вчера, но время, кажется, остановилось, погрузив меня в проклятое состояние неопределённости, в котором меня постоянно преследуют последние слова Вольфганга и волнующее ощущение от призрачности его прикосновений.

Это Вольфганг в тот раз был в «Маноре» и бросил меня возбуждённой.

Как это вообще произошло? Было ли это намеренно? Или просто странное и пугающее совпадение? И почему он раньше ничего не сказал?

Эти вопросы я должна задать Вольфгангу. Вместо этого я его избегаю. Не могу вынести мысли, что он скрывал это от меня почти месяц.

Его ход был просчитан. Он знал, что держит верх.

Моя рука дёргается у бедра, перед глазами появляются видения, как я вспарываю его от члена до горла. И все же, тревожнее всего, что тот же смутный огонь ярко пылает в глубине моего нутра. Мысль о его губах на моей коже вновь и вновь всплывает в сознании с тех пор, как он жестоко прошептал те слова мне на ухо.

Лёгкая дрожь пробегает по телу при воспоминании о той ночи.

Анонимность его языка на мне – горячего и требовательного. Его тёплые губы, сосущие клитор. Пальцы, впивающиеся в бёдра. Ни одну связь в «Маноре» я ещё не помню так живо. И особенным оказался… он.

– Мерси? – слышу я и резко перевожу взгляд на Белладонну. – Ты вообще слушаешь?

Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри пульс учащается. Бесит, что меня застали за грёзами о Вольфганге. Взгляд скользит по комнате, и я понимаю, что Темперанс скрылась в глубине ателье, оставив нас наедине, а Белладонна с Константиной устроились на фиолетовом диванчике у стены с зеркалами.

Я бурчу: – Что? – и усаживаюсь на противоположный диван, лицом к ним.

Белладонна тихо вздыхает, её медные волосы мягкими волнами ниспадают на грудь, а вязаное платье с длинными рукавами цвета нарциссов красиво облегает тело.

– Я сказала, мы в этом году ничего не сделали для твоего дня рождения, нужно отметить, – произносит она с улыбкой.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

– У меня нет настроения праздновать.

– Ну пожалуйста, – она мягко смеётся в ответ. – Хватит быть такой…

– Невероятно скучной, – договаривает за неё Константина.

Белладонна цокает языком.

– Тинни правильно говорит.

Я сужаю глаза, обращаясь к Константине.

– Кстати, спасибо за цветы, – ядовито бросаю я.

Она хихикает, прикрыв рот ладонями, и два высоких хвостика падают ей на лицо.

– А как ты догадалась, что это я?

– Ты не особо старалась быть незаметной, болванка.

– Какие цветы? – встревает Белладонна.

Мой взгляд скользит к ней.

– Тинни прислала мне цветы, – бесстрастно говорю я. – Сделала записку, будто они от Вольфганга.

Константин разражается ещё более громким хохотом, и когда к ней присоединяется Белладонна, я готова выцарапать глаза им обеим.

Темперанс возвращается и прерывает мои кровожадные порывы. Игнорируя их приступы смеха, она жестом указывает мне на небольшую подиумную подставку перед зеркалами.

– И как тебе? – спрашивает Белладонна, на этот раз чуть серьёзнее.

Я смотрю на неё через отражение, пока Темперанс возится, перепроверяя мои мерки. Прикусываю губу, прежде чем спросить:

– Быть у власти? Или делить её с… – я замолкаю, слова кажутся горькими на языке. – …с Вольфгангом?

– И то, и другое? – отвечает она с лёгким вопросительным пожиманием плеч.

Мой разум невольно вспоминает о вчерашнем дне, о том, что было до этого, и я снова испытываю отвращение. Обдумываю ответ, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– Терпимо, – наконец говорю я.

–

Уже за полночь, когда я возвращаюсь домой.

Не следует называть это домом, но моё отвращение к слову ничего не изменит в том, что Поместье Правитии будет моей официальной резиденцией на следующие два десятилетия.

Примерка платья заняла всего несколько часов, мне не хотелось возвращаться так рано, поэтому я заехала к Джемини, просто чтобы убить время. Я отказалась отвечать на его наводящие вопросы о том, какими взглядами обменялись мы с Вольфгангом, когда он поднял отрубленную голову, чтобы поцеловать её.

Я унесу эти секреты с собой в могилу – и даже дальше, если получится. Джемини поворчал, что ирония судьбы заключается в том, что я его лучший друг, но в конце концов сменил тему, отвлёкшись на какие-то пустые сплетни, которые могли заинтересовать только его.

Жилые покои погружены в тишину, пока я иду через анфиладу, прислуга уже разошлась. Я вхожу в свою пустую спальню. Бегло осматриваю комнату, просто чтобы убедиться, но нигде не вижу своих собак.

Я какое-то время стою в нерешительности в дверном проёме, пока у меня на затылке не начинает покалывать от внезапной мысли.

Они не посмеют.

Я на каблуках разворачиваюсь и, в раздраженной спешке, направляюсь через вереницу комнат обратно, в Западное крыло. Я точно знаю, где расположены покои Вольфганга, но до сих пор у меня не было причин ступать в его крыло. Оно такое же роскошное и вычурное, как и все в этом месте, лишь чуть меньше моего – и с гораздо большим количеством зеркал.

Я приближаюсь к его спальне быстрыми шагами, стиснув челюсти, но, услышав приглушенный стон, резко останавливаюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к бешено колотящемуся сердцу. Через приоткрытую дверь я заглядываю в комнату. Пространство освещает только теплый свет ночника, и мой взгляд немедленно находит Вольфганга, развалившегося на кровати. Кажется, он обнажен. Золотистые атласные простыни прикрывают нижнюю часть его тела, за исключением…

За исключением.

Мой рот приоткрывается. Медленно я подношу руку к губам, продолжая украдкой наблюдать за ним через узкую щель. Сжимая свой член в ладони, он откидывает голову на изголовье и водит кулаком вдоль твердого ствола, мышцы его обнаженной груди и руки напрягаются от усилий.

С его губ срывается стон, и мой клитор отзывается пульсирующей болью. По сжатой челюсти и нахмуренным бровям он кажется злым, трахая свой кулак с какой-то яростью.

Я делаю шаг ближе.

Его свободная рука вцепляется в простыни, тихое проклятие срывается с губ, а движения становятся более лихорадочными, пока он дрочит еще быстрее. Он кончает с протяжным шипением, голова падает вниз, пресс напрягается, когда сперма вырывается снова и снова, заливая его живот.

Мое тело пылает, разум в полном хаосе.

Когда его темный взгляд резко встречается с моим, я проваливаюсь еще глубже в пылающую бездну. Шокированный вздох застревает где-то в горле, но я не пытаюсь избежать его испытующего взгляда.

Я выдерживаю его ледяной взор, считая быстрые подъемы и падения его груди.

– Маленькая извращенка, – рычит Вольфганг, все еще обхватив член. Медленно он проводит пальцем по своей сперме, и на губах появляется греховная кривая ухмылка. – В следующий раз, когда захочешь проникнуть туда, где тебе не место, я насильно скормлю тебе свою сперму с икрой на тосте, и это будет настоящий деликатес.

Его резкие, унизительные слова лишь сильнее разжигают бушующее во мне пламя, клитор настойчиво требует прикосновений. Я хватаюсь за ручку и захлопываю дверь прямо перед его лицом.

27

–

ВОЛЬФГАНГ

Я застаю Александра в темноте, сидящем лицом к огромному аквариуму. Голубоватый свет мерцает, отражаясь на его лице. Он безучастно смотрит на своих питомцев, аксолотлей. Это забавные саламандры с жабрами, венчающими их широкие головы словно корона, – они вечно выглядят улыбающимися.

Мерси бы они не понравились.

Мысль вырывается из темноты, словно кошмар с клыками. Я спотыкаюсь на ровном месте, будто мысль сама превратилась в складку ковра у меня под ногами. К счастью, Александр, кажется, погрузился в свои мысли. Обычно, когда ему нужно подумать, он смотрит на своих аксолотлей. Он развалился на диване в полутёмной гостиной, и его бордовый спортивный костюм резко контрастирует с белой кожей.

Тот факт, что я задумался о симпатиях и антипатиях Мерси из-за чего-то столь же безобидного, как водные питомцы Александра, заставляет меня скрипеть зубами, пока я спускаюсь в беседочную зону.

– О чем задумался? – спрашиваю я.

Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что это не меня преследуют навязчивые мысли. И что это не из-за неё. И приятно чувствовать на себе её взгляд, пока я дрочу. Не могу отрицать, что именно из-за неё я был таким возбуждённым и отчаявшимся.

Я дрочил до изнеможения с тех пор, как два дня назад состоялась казнь. И каждый раз, когда кончал, я произносил её имя, которое навсегда останется у меня на губах. Я все время обещаю, что это в последний раз.

Но не получается.

Я постепенно начинаю осознавать реальность, что обречён вечно страдать от этой пагубной страсти к Мерси.

Александр переводит взгляд на меня, пока я расстёгиваю пиджак, прежде чем сесть на диван напротив него.

– Ничего особенного, – отвечает он на мой вопрос, дернув усами. Он подпирает голову рукой, и пространство между нами наполняется тихими звуками музыки. Замолчав, он смотрит на меня, и по моей спине пробегает холодок. Я никогда не мог ничего скрыть от своего лучшего друга. И его взгляд, кажется, подтверждает это. – Я мог бы задать тебе тот же вопрос, – наконец заявляет он.

За время одного вдоха я обдумываю, стоит ли замести все под тот же метафорический ковер, о который я только что споткнулся, и отделаться общим ответом о тяготах нового правителя.

Вместо этого я задаю вопрос, который тяготит меня уже долгое время.

– Тебе когда-нибудь было интересно, каковы последствия нарушения божественного закона? Того, что запрещает двум наследникам вступать в брак? Или… – я прочищаю горло, чувствуя, будто пытаюсь выползти из собственной кожи. – …вступать в связь?

Взгляд Александра становится задумчивым, его глаза снова скользят к аквариуму.

– Да.

Божественных законов у нас не так много, и даже такие наглые наследники, как мы, никогда не посмеют их нарушить. Последствия окажутся невыносимо тяжкими. Самая незыблемая из клятв – никогда не лишать жизни слуги богов: за это последует проклятие забвения. Следующая по значимости – запрет на смешение наших кровей. Кроме того, предписано вступать в брак лишь с теми, кто не принадлежит к правящим родам. Мы всегда считали, что это правило распространяется и на любые интимные связи между нами. Однако мера наказания за его нарушение никогда не была чётко определена, и прежде мне не приходило в голову углубляться в этот вопрос… до нынешнего момента.

Но с той ночи в «Маноре» с Мерси я нагло играю с границами этого богом данного закона, наполовину ожидая, что меня в любой момент поразит насмерть. И все же…

– Как думаешь, что случится? – осторожно произношу я.

Взгляд Александра возвращается ко мне. Он хмурит брови, на его губах появляется легкая улыбка.

– С чего такой внезапный интерес, Вольфи?

Я не утруждаю себя ответом сразу, вместо этого выдерживаю его насмешливый взгляд с каменным лицом, в то время как за моим сшитым на заказ костюмом сердцебиение учащается. Затем я сдаюсь и даю ему толику информации.

– Мы с Кревкёр… играли с огнем, – медленно произношу я, обдумывая слова.

Он выпрямляется, проводя ладонью по усам, прежде чем заговорить снова.

– Я думал, вы двое за закрытыми дверьми только и делаете, что ссоритесь? – произносит он с напускной серьезностью.

Я фыркаю.

– Я и не говорил обратного.

Ожидаю, что он станет давить дальше, или как минимум продолжит насмехаться, но вместо этого в его глазах горят собственные безответные вопросы.

Его тихий смешок постепенно затихает, сменяясь задумчивостью.

– У нас еще никогда не было соправителей.

Мой взгляд скользит к трем аксолотлям, лениво плавающим в воде, затем обратно к Александру.

– На что ты намекаешь?

– Тебе не приходило в голову, как Мерси вышла сухой из воды после ее маленького переворота на Лотереи? – на его лице мелькает раздражение, будто он тоже возмущен, и что-то внутри меня слегка успокаивается. – Может, у богов на вас двоих более грандиозные планы… – затем он добавляет почти с надеждой: – На всех нас.

Я постукиваю указательным пальцем по бедру, обдумывая его слова.

– Или, может, им просто наскучило наблюдать за нами, и они лишь забавляются, играя своими слугами, – легкомысленно бросаю я в ответ и тяжело вздыхаю.

Рядом с Александром звенит телефон. Подняв его, он начинает читать, и глаза его загораются.

– Это Тинни, – бормочет он, пробегая глазами по экрану. – Пишет, что она в «Воре» с Мерси и Белладонной, отмечают запоздалый день рождения Кревкёр, – его усмешка становится озорной, когда он поднимает взгляд на меня. – Не против добавить немного огня? – спрашивает он с подчеркнуто небрежным видом.

Я делаю вид, что легкое волнение в животе никак не связано с упоминанием имени Мерси. Мысль застревает на слове «день рождения», и я пытаюсь обуздать ее, прежде чем она выжжет мозг, как раскаленное железо, но слишком медлю. Почему она не сказала мне, что у нее был день рождения?

– Удивлен, что Белладонна решила зайти в твой клуб, – говорю я, уходя от очевидного.

Он пожимает плечами, прежде чем встать.

– Похоже, в последнее время не только ваши боги вышли из роли, – он кивает в сторону выхода, убирая телефон в карман. – Пошли.

–

В Воре, как всегда, людно. Полуобнажённые акробаты висят на мягких качелях под потолком. Я иду за Александром сквозь расступающуюся толпу и невольно раздражаюсь, что он так и не сменил свой спортивный костюм.

Сначала я замечаю Константин, она как маяк розового цвета и блесток в этом приглушенном свете. Блондинка танцует в одиночестве среди круга лож и столиков в одной из VIP-зон. Я даже не пытаюсь бороться с жгучим желанием отыскать Мерси в море людей. Нахожу ее сидящей через несколько мест, разговаривающей с Белладонной.

Пока мы с Александром подходим к вышибале, охраняющему зону, у меня пересыхает в горле при виде ее облегающих кожаных штанов, на которых открыто висит кинжал. Необычно для нее, но столь же эффектно, как ее типичное платье или юбка. Грудь почти вываливается из черного кружевного бюстье, а пальцы ног в пятидюймовых шпильках выкрашены красным.

Боги, помогите мне.

Я игнорирую публику в VIP-секции, по большей части бестолковых и жаждущих власти марионеток высшего класса, мечтающих когда-нибудь породниться с правящими семьями. Мой взгляд прикован к Мерси; теперь она следит за моими движениями, ее безупречное лицо бесстрастно, пока я занимаю место за свободным столиком рядом с ней. Я тщательно стараюсь сохранить дистанцию, наши сиденья представляют собой один длинный диванчик, между нами пустой столик.

Когда мгновением позже на столе появляется бурбон со льдом, я разрываю зрительный контакт с Мерси и обхватываю рукой запотевший бокал, просто чтобы занять руки, все мое тело напряжено до предела. И если бы правда не была так безумно горька, я бы признал, что это напряжение по своей природе сексуальное.

Я медленно делаю глоток, окидывая взглядом пространство. Дымный алкоголь согревает грудь, когда я его проглатываю. Александр присоединяется к Константине, пока та продолжает танцевать, используя его теперь практически в качестве шеста для стриптиза. Я замечаю Диззи, которая стоит вполоборота в тени на противоположной стороне толпы и целует блондинку в шею, запустив руку ей под платье.

Посетители сегодня кажутся особенно раскрепощенными. Хотя от клуба вроде «Вора» иного ожидать не стоит. Заведение – прямое продолжение бога излишеств. Александр находит удовольствие в том, чтобы созерцать порочные и ненасытные потребности других. Он их провоцирует, ищет и наслаждается ими. Его сила иронична. Он сам никогда не может насытиться, будь то еда или питье, и как бы ни старался, никогда не познает освобождающего дурмана опьянения. Он всего лишь смиренный зритель гедонизма своего обожаемого бога.

Когда мое внимание возвращается к Мерси, на месте Белладонны уже сидит мужчина. Я не вижу его лица, только то, как он склонился к ней, должно быть, нашептывая что-то на ухо. Ослепляющая ярость закипает у меня под кожей, когда я вижу, как его рука скользит вверх по ее руке, а пальцы ласкают шрам от того раза, когда я столкнул ее в яму.

Когда я причинил ей боль.

Я.

Все тело сковывает тугая ярость, когда замечаю на его печатке герб Вэйнглори.

Я действую, не задумываясь. Встав, отбрасываю стол в сторону, и стекло разбивается вдребезги.

Краем глаза вижу, как Мерси с удивлением поднимает взгляд, пока я приближаюсь к тому месту, где она сидит. Я не смотрю в ее сторону, слишком занятый тем, что хватаю пустой винный бокал и разбиваю его о столик, отламывая ножку. Чувствую жгучую боль от осколков в ладони, но не обращаю внимания.

Последующие события разворачиваются в вихре движений, но я лелею каждую секунду. Я никогда не был из тех, кто сторонится убийства, но это ощущается куда более личным для меня, жар пожирает позвоночник от мысли, что Мерси станет свидетелем всего этого.

Его глаза расширяются, когда я с рычанием хватаю его за воротник, оттаскиваю от Мерси и срываю с места. Сжимая в кулаке осколок бокала, по пальцам уже стекает кровь из пореза, я отвожу руку назад, чтобы набрать скорость. Он поднимает руки, чтобы защитить лицо.

И в этот маленький миг, прежде чем я опускаю руку, мой обезумевший взгляд скользит к Мерси. Ее рот приоткрыт в легком шоке, я вижу ее розовеющие щеки и вздымающуюся грудь. Бросаю ей темную усмешку и затем вонзаю осколок глубоко в шею мужчины. Выдергиваю его с силой, следя, чтобы брызги крови не попали на Мерси. И снова вгоняю осколок ему в шею.

Снова.

И снова.

И снова.

Наконец, я отпускаю тело, и оно падает на пол.

Я пожимаю плечами, словно стряхивая скованность в шее, вынимаю носовой платок и стираю излишки крови с порезанной ладони. Поправляю пиджак и сажусь.

Мерси пытается встать, но я хватаю ее за затылок и оттягиваю назад, на свои колени, издавая несколько коротких цокающих звуков у нее за ухом. Аромат жженого миндаля и вишни опьяняет, как всегда.

– Он был одним из твоих, – сквозь зубы говорит Мерси, глядя прямо перед собой и отказываясь смотреть на меня.

Ее ноги охватывают мое левое бедро, я обвиваю рукой ее талию, притягивая плотнее к своей груди.

– Тем больше причин было его убить, – отвечаю я.

– Не похоже на символ единения, – рычит она, впиваясь ногтями в мое бедро сквозь брюки.

Я тянусь к ее пачке сигарет на столе, прикуриваю одну от лежащей рядом зажигалки.

– Оглядись, Кревкёр, – говорю я с ленивым взмахом руки, в то время как труп у наших ног уже уносят без лишнего шума. – Всем плевать.

Я делаю длинную затяжку, моя левая рука по-прежнему крепко обхватывает талию Мерси. Медленно выпускаю дым, а Мерси поворачивает корпус ко мне и отводит голову в сторону; наши взгляды сталкиваются. Ее зеленые глаза горят, и от этого мой член напряженно упирается в брюки.

Я подношу сигарету к ее губам – мои пальцы все еще окрашены красным, – и, к моему шоку, она позволяет своим пухлым губам приоткрыться, ее плечи расслабляются совсем чуть-чуть. Пальцы горят от жара ее кожи, и мой взгляд прикован к ее рту, пока она медленно обхватывает губами фильтр и делает глубокую затяжку. Когда её лёгкие наполняются дымом, она прислоняется спиной к моей груди, и я думаю, что терпеть гнев наших богов было бы менее мучительно, чем видеть её такой и ничего с этим не делать.

– А теперь скажи, – шепчу я ей на ухо, пока она задирает подбородок, выпуская белый дым. – Ты же знала, что эта бесполезная куча мышц и костей скоро умрет, ведь так?

Услышав мой вопрос, она пытается вырваться из моих рук. Но это тщетно. Я мрачно смеюсь, пока она брыкается у меня на коленях. Мое дыхание колышет волоски на ее шее, и я не пропускаю, как покрывается мурашками ее кожа, пока мой большой палец лениво выводит круги на ее талии.

Она выпрямляет спину, снова повернув голову вперед, но отвечает на мой вопрос:

– Да. Я ощущала вокруг него смерть.

Я внезапно замечаю едва уловимое покачивание ее ягодиц о мое бедро.

Издаю низкое, глубокое мычание, кладя сигарету в пепельницу. Откинувшись на спинку кресла, я провожу пальцами по внутренней стороне её бедра, прежде чем усадить нас обратно. Наслаждаюсь тем, как у неё перехватывает дыхание, и тем, как она слегка покачивает бёдрами. Я практически чувствую жар её промежности сквозь кожаные штаны. Это чувство – своего рода блаженная пытка.

Я провожу рукой по ложбинке между её грудей, а затем по шее, положив ладонь и пальцы чуть ниже подбородка.

– Так зачем же притворяться такой удивленной? – хрипло спрашиваю я, прежде чем взять ее мочку уха в рот.

Тихий вздох вырывается из ее губ, в то время как она прижимает задницу к моему члену, вцепившись руками в диван по обе стороны от моей ноги. Я издаю низкий стон, когда она киской начинает тереться о мое бедро сильнее.

– Я не знала, что это сделаешь именно ты, – отвечает она небрежно, но не может скрыть дрожь вожделения в голосе.

Её бёдра начинают ритмично покачиваться, и мои яйца так напрягаются, что становится больно. Я отпускаю её подбородок и хватаю за талию, помогая ей двигать бёдрами, впиваясь пальцами в её кожу.

– Мне не нужно, чтобы ты объясняла словами, какие чувства испытала, когда я его убил, – шиплю я в ее кожу, в то время как моя собственная кожа горит, и горит, и горит. – Учитывая, как ты сейчас трахаешь мое бедро, больная маленькая сучка.

Мерси смеется.

Она смеется…

Тихо, едва заметно, но этот звук на мгновение ошеломляет меня.

– А что насчет тебя? – говорит она, слегка запыхавшись. Она скользит бедрами вперед и заводит руку назад, чтобы накрыть ладонью мой твердый член. Он болезненно пульсирует в ответ. Я сдерживаю рык, в то время как мои губы пылающим следом поднимаются по ее обнаженному горлу. – Отчаянный волчонок, жаждущий того, чего ему не заполучить.

Она снова пытается вырваться из моих объятий, но я сильнее, и меня подстёгивает раздражающий подтекст её последних слов.

– Отпусти меня, – выдыхает она, ее горящий взгляд сталкивается с моим.

Ее грудь тяжело вздымается, и мои пальцы скользят по изгибам над ее грудью, прежде чем я говорю:

– С чего ты взяла, что я хочу иметь дело с таким диким созданием, как ты? – моя рука скользит вниз по её животу, задевает шов на её кожаных штанах. Она не произносит ни слова, но её губы приоткрываются, когда я надавливаю на её клитор. Я медленно и дразняще кружу, и её глаза горят. Затем я накрываю её промежность всей ладонью и крепко прижимаю к себе. – Сама мысль о тебе – чума, которой я не хочу заразиться, – выплескиваю я ярость, наконец высвобождая руку и сталкивая ее с колен.

Она падает на диван, но я избегаю взгляда, который она, скорее всего, мечет мне в спину, и встаю. Игнорируя эрекцию, поправляю манжеты, прежде чем покинуть VIP-зону, внезапно почувствовав потребность в свежем воздухе, иначе сделаю то, о чем буду жалеть до своего последнего праведного вздоха.

28

–

МЕРСИ

Дождь вернулся. Он монотонно бьет по стеклам, а ветер воет, словно оплакивая умирающего возлюбленного. Поздний вечер. Я лежу на одном из диванов в библиотеке своих покоев, подобрав под себя босые ноги.

Слева от меня в большом камине тихо потрескивают огонь и угли, а на шерстяном ковре перед каминной полкой дремлют мои псы.

Две из четырех стен библиотеки – это книжные стеллажи от пола до потолка. Некоторым книгам столько же лет, сколько и нашим семейным распрям. Здесь целый раздел посвящен записям о Лотерее и последовавшему за ней девятнадцатилетнему правлению. Читать о секретной информации и семейных тайнах, к которым меня раньше не допускали, обычно привело бы меня в восторг, но книга, лежащая у меня на коленях, увлекательна не более, чем тупой нож в глаз. Слова расплываются, мысли слишком хаотичны, чтобы что-либо обретало смысл.

Вольфганг снова меня игнорирует. Прошла почти неделя с тех пор, как он в последний раз касался меня. Когда он убил своего же человека за то, что тот посмел прикоснуться ко мне.

От одной этой мысли внизу живота становится тепло. Это бесит. Мне самой стоило бы устроить себе казнь за одну лишь дерзость вести счет времени таким образом. Каждый день меня коробит от того, как легко мой разум возвращается к тем немногим случаям, когда я чувствовала прикосновение Вольфганга.

И все же…

Я понимаю, что возвращаюсь из воспоминаний, полностью утратив ощущение времени, пойманная в ловушку эха незначительных моментов – например, того, как его рука легла на мою поясницу под проливным дождем.

С раздраженным выдохом я с шумом захлопываю книгу и швыряю ее рядом с собой на диван. Подперев подбородок ладонью, я вздыхаю, и мой взгляд рассеянно блуждает по рядам нашей семейной истории.

Интересно, если…

Я даже не могу закончить мысль, раздражаясь от того, что я вообще допускаю какие-либо мысли о последнем неадекватном поведении Вольфганга – и о том, что оно лишь разжигает во мне голод. Но, как ни пытаюсь сопротивляться, любопытство щекочет кожу.

В этой библиотеке наверняка должна быть книга, подробно описывающая божественный закон, запрещающий смешивать наши кровные линии. И если блуд не приведет к зачатию, будем ли мы наказаны? Не могу поверить, что мы с Вольфгангом были бы первыми, кого охватило (я с трудом сглатываю, едва решаясь признаться себе, но что поделать) влечение друг к другу.

Тихо, чтобы не разбудить псов, я распрямляюсь на диване и встаю. Но мне удается сделать лишь несколько шагов в сторону одного из стеллажей, как я чувствую, как сдвигается воздух.

Замираю на месте, слегка склонив голову набок и прищурившись.

Ощущение похоже на то, когда я чувствую Зов, но не совсем. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я испытывала его раньше. И тогда до меня доходит.

Оракул.

–

Она неподвижно восседает на кушетке в гостиной, ее спина прямая, ладони лежат на бедрах поверх серой туники. Кажется, она знала, что я явлюсь по ее зову, и терпеливо ждала. Я чувствую, как мой бог смерти незримо витает вокруг нее, но знаю, что ее час еще не пробил. Если бы я могла чувствовать всех шестерых богов, уверена, различила бы и их присутствие здесь. В конце концов, она – их смертный сосуд.

Ее глаза испещрены теми же черными и золотыми прожилками. Они медленно скользят в мою сторону, следя, как я вхожу в комнату. Под тяжестью ее взгляда я непроизвольно плотнее запахиваю шифоновый халат на талии и скрещиваю руки на груди.

Я не уверена, должна ли заговорить первой.

Комната наполнена напряженной тишиной, пока я размышляю.

Она безмолвным жестом указывает мне сесть напротив, и я повинуюсь. Тереблю сцепленные пальцы, мы сидим молча. Пока я наконец не сдаюсь.

– Мы ждем, чтобы⁠…

Она поднимает руку, веля замолчать. Я мгновенно смыкаю губы.

Время ползет вперед. Сидя, я считаю удары собственного сердца.

Приближающиеся шаги в коридоре заставляют меня переключиться на их счет, и вот, наконец, появляется Вольфганг в вышитом смокинге.

Меня тошнит от того короткого скачка, что делает мое сердце при его виде.

Судя по легкому вздрагиванию и тихому шипению, что он издал, заметив Оракул, он не знал, кто его здесь ждет. Его взгляд на долю секунды приковывается ко мне, мышцы на скулах сжимаются, прежде чем он вновь обращается к Оракул.

Она дает ему тот же безмолвный знак, указывая сесть рядом со мной. Он замирает, на мгновение слишком долго сжимая кулаки, прежде чем неохотно опускается на кушетку.

Улитка могла бы пробежать несколько кругов за то время, которое, кажется, тянется бесконечно.

Наконец, она говорит.

– Боги встревожены, – ее голос звучит намного громче, чем ожидалось.

Я вздрагиваю, Вольфганг рядом со мной меняет позу. У меня сжимается в животе, и внезапно охватывает тревога. Боги знают точно, чем мы занимались. Холодный пот выступает на лбу.