Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Встревожены? – медленно повторяю я, сохраняя невозмутимое выражение лица. – Чем именно?

Ее взгляд синих глаз устремляется на меня. И снова я чувствую, как сжимаюсь под ее испытующим взором.

Она сжимает губы в тонкую линию.

– Появились слухи о мятеже.

Вольфганг сухо усмехается.

– Мятеж? – скрестив руки, он откидывается на спинку кушетки. – Нонсенс.

Воздух снова сгущается, и я чувствую присутствие своего бога, как пульсацию внутри груди. И все же я не могу не ощутить жалкое облегчение от того, что тревога богов не связана с нашей недавней непристойностью.

Глаза Оракул сужаются, все ее внимание теперь приковано к Вольфгангу.

– Глупый смертный, – сквозит скрежет в ее голосе. – Власть не вечна. Ее всегда можно отнять. Вы для богов не более чем игрушки, – она встает, сплетая руки. – Разберитесь с этим, – приказывает она. – Я не желаю посещать вас вновь.

С этими прощальными словами она мелкими шажками выходит из гостиной, оставляя нас в напряженном молчании.

Я скрещиваю руки на груди в знак протеста, обдумывая её слова. Сердце бешено колотится. Как она смеет так с нами разговаривать? Обращается так, будто мы не достойны править.

Но, с другой стороны…

Сначала листовки, затем пьеса, а теперь вот это?

Возможно, Оракул права, и мы не воспринимаем угрозу со всей серьезностью.

– Что ты собира⁠… – начинаю я, но, едва заслышав мой голос, Вольфганг резко встает и быстрым шагом покидает комнату.

Я смотрю, как он исчезает в дверном проеме, и позволяю разочарованию накрыть себя с головой, громко вздыхая и в отчаянии глядя в потолок.

Убить его было бы куда проще.

29

–

ВОЛЬФГАНГ

Я ощущаю вибрацию музыки, которая струится внутри меня и вырывается наружу, скрипка поёт историю, полную тревоги и тоски. Мои пальцы быстро скользят по струнам, я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться.

Обычно я не предпочитаю мелодии такого рода, но ноющая боль в груди лишь усиливается, чем больше я ее игнорирую, и я не знаю, что мне еще делать, кроме как играть. Я схожу с ума и не совсем уверен, что в этом виноват кто-то, кроме меня.

Если только…

От ощущения покалывания на шее я резко открываю глаза. Мерси стоит по другую сторону воды от меня. Купальня погружена в темноту, освещают ее лишь несколько свечей и серебристый отсвет растущей луны снаружи.

Мое предательское сердце пропускает удар, и я едва не сбиваюсь. Вовремя взяв себя в руки, я, напротив, начинаю играть еще яростнее, пока разглядываю ее издалека.

Она без макияжа, в том же коротком чёрном пеньюаре и шифоновом халате, что и при визите Оракул. Да, я повёл себя по-детски, выскочив из комнаты, но не мог находиться рядом с Мерси.

Меня преследует мысль о ее киске, обхватывающей мой член. Преследует мысль о том, как она перечисляла все способы меня убить, при этом позволяя трахать себя пальцами.

Я ненавижу ее.

Я хочу ее.

Я буду обладать ею.

В ее глазах отражаются мерцающие языки пламени свечей, ее взгляд пылает так же жарко, как и мой. Скрипичная музыка заполняет тишину между нами, а воздух сгущается, превращаясь в нечто живое, дышащее. Оно рычит, стонет и молит о внимании, но все, что я могу – это смотреть на Мерси.

Она развязывает пояс. Ее движения намеренно медленны. Я с трудом сглатываю. Сначала падает халат, нежно обвивая ее босые ступни. Затем ее пальцы скользят под тонкую бретельку ночнушки, сбрасывая ее с плеча. Затем и вторая бретелька. У меня пересыхает в горле. Ее взгляд прожигает. Она слегка покачивается. Платье спадает. И моя скрипка снова едва не срывается.

От одного её вида…

Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что она – служительница бога похоти, настолько сильно я сейчас возбуждён. Или даже моего собственного бога идолопоклонства, ведь я внезапно и слепо возжелал её.

Моя грудь начинает подниматься и опускаться все чаще и чаще по мере того, как я жадно пожираю глазами ее обнаженное тело. Я скольжу взглядом по очертаниям ее фигуры: по изгибу полной груди, плавным линиям живота, округлости бедер, маленькой татуировке в форме полумесяца у лобковой кости.

Она направляется к лестнице, ведущей в воду, не отрывая от меня взгляда.

Я продолжаю играть, звуки нарастают, нарастают, нарастают.

Шаг за шагом вода поднимается все выше по ее ногам, пока не достигает пояса. Она скользит к противоположной от меня стороне и, повернувшись лицом ко мне, прислоняется спиной к краю. Ее взгляд темнеет, когда рука исчезает под водой, и по легкому приоткрытию губ и трепету ресниц я точно понимаю, что она делает.

Я испытываю внезапную и безумную истерию, наблюдая за тем, как она ласкает себя у меня на глазах, не видя при этом ни своих пальцев, ни тем более своей промежности.

Музыка обрывается.

Я едва ли не швыряю скрипку через всю комнату.

Уже с обнаженным торсом, я стаскиваю брюки, быстро бросаю их и стремительно спускаюсь по ступеням в воду, теперь такой же обнаженный, как и Мерси.

Ее глаза провокационно сужаются, пока я приближаюсь, и, хотя я одержим желанием, я замечаю легкую победную ухмылку, которую она пытается скрыть.

Она думает, что получила надо мной власть.

– Какая же ты мерзкая маленькая шлюха, – не могу удержаться от шипения я.

Она насмешливо хихикает, и прежде чем я могу дотянуться до нее, она ныряет и исчезает под водой. Я бью кулаком по воде, обрызгивая себя, но слишком взбудоражен, чтобы обращать на это внимание.

Через несколько секунд она всплывает на другом конце большого бассейна. Мой член твердеет, пока я наблюдаю, как она проводит руками по мокрым, прилипшим волосам; грудь покачивается в такт движению, а вода лениво стекает по ее лицу, подбородку, губам.

Мои мышцы напрягаются до предела, челюсти сжаты, зубы скрежещут.

Ее взгляд мгновенно находит мой.

– Что случилось, Вольфи? – дразняще произносит она, лениво скользя по воде. – Не рад видеть меня в своей драгоценной купальне?

Это прозвище вызывает нежелательную дрожь вдоль позвоночника, и я начинаю медленно приближаться, не сводя с нее глаз, как хищник со своей добычей.

– Когда находишься в этой воде, ты должна отдавать долг мне, Кревкёр, – медленно говорю я.

Она фыркает.

– Долг тебе? – отвечает она, легким движением пальцев взбалтывая воду. – Имеешь в виду, восхвалять тебя? Неужели это то, что угодно твоему богу? – ее глаза следят за моими движениями, пока мы начинаем ходить по кругу. Она насмешливо надувает губы. – Твоя родословная – фарс.

Я оскаливаюсь, издавая низкое рычание.

– Тебе ли говорить, больная фанатка смерти.

Она приподнимает бровь в ответ на мою попытку задеть её, но остаётся невозмутимой, лениво наблюдая за тем, как её указательный палец скользит по поверхности воды. Она поднимает взгляд, и я замечаю едва заметную самоуверенную ухмылку на её губах.

– Может, это ты отдашь долг мне.

Я замираю, всего в футе от нее, обхватывая свой член и начиная медленно ласкать его, утоляя боль. Ее взгляд опускается вниз, затем снова поднимается к моему лицу.

– Подойди сюда, и я сделаю это, – говорю я, грубым от наслаждения голосом.

Она замирает на несколько медленных вдохов, ее лицо обретает обычное серьезное выражение.

– Я не доверяю тебе, – наконец произносит она.

Я сухо усмехаюсь, слегка откинув голову, пока продолжаю надрачивать свой член под водой. Выпрямившись, я пригвождаю ее взглядом.

– Причем тут доверие, Мерси? Не для этого ты пришла ко мне сегодня ночью, ведь так?

Её внимание вновь обращается туда, где вода соприкасается с моим животом, словно она взвешивает следующий шаг. Судорожно сглатывает, давая понять, что решение принято. Мгновения спустя она, словно нимфа, скользит по воде и наконец встает передо мной.

– Хочешь, чтобы я отдал тебе долг? – хрипло шепчу я, мои яйца ноют от ее близости.

Она вглядывается в моё лицо, и в её глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, прежде чем она кивает.

Я замираю, тишина между нами требует, чтобы кто-то заговорил, и я наконец повинуюсь ее велению.

– Я уж лучше соглашусь никогда не видеть собственного отражения, чем стану тебя восхвалять, – скрежещу я.

Она замирает ровно настолько, чтобы я успел резко протянуть руку, схватить ее за горло и окунуть под воду. Ее конечности бьются в конвульсиях, пока я удерживаю ее внизу. Восторг от того, что она в такой уязвимости, несравним ни с чем.

Сочтя, что с нее достаточно, я вытаскиваю ее из воды, но крепко держу в захвате, впиваясь пальцами в ее руки. Она хватает ртом воздух, широко открыв рот и закрыв глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью. Быстро толкаю обратно, но сначала она издает вопль, от которого мой член ноет со злобным удовлетворением.

Секунды тянутся, вокруг нас расходятся волны от ее попыток вырваться. Я мог бы с легкостью утопить ее. Пусть она приветствует своего бога с лёгкими, полными воды. Но, поразмыслив, я понимаю, что, возможно, больше всего боюсь не Проклятия забвения, а мимолетной мысли о том, что нам с Мерси уготовано нечто большее.

От этого мне хочется утонуть вместе с ней.

Вместо этого я вытаскиваю ее обратно за волосы и с силой прижимаю к краю бассейна. Она задыхается, вода и слюна стекают по подбородку, пока она откашливает воду, которую, должно быть, невольно проглотила. Я пользуюсь ее дезориентацией, прижимаясь всем телом к ней, рукой крепко сжимая горло.

– Ты думала, я уже забыл, какая ты расчетливая сука, Кревкёр?

– За это я выпущу твои кишки, – яростно шипит она, ее глаза горят враждебностью, она пытается, но не может оттолкнуть меня.

Я опускаю свободную руку на ее левое бедро.

– Но где же твой кинжал? – спрашиваю я, просовывая бедро между ее ног.

Ей удается дать мне пощечину, прежде чем я захватываю оба запястья в свою хватку, занося ее руки над головой, заставляя выгнуться спиной над краем стены бассейна. В этой новой позе ее бедра прижимаются к моему пульсирующему члену, а грудь выпячивается вперед. Мой взгляд опускается на ее затвердевшие соски, и мы оба замолкаем, лишь задыхаясь от страстного напряжения.

Не подумав, я наклоняюсь и беру ее мокрый сосок в рот. Из ее губ вырывается легкий вздох, и мои мысли испаряются, превращаясь в чисто животную потребность. Она больше не пытается вырваться, и я пользуюсь возможностью, чтобы перехватить оба запястья одной рукой. С ее соском между зубов, я просовываю член между ее ног, скользя твердым стволом вверх и вниз по ее теплой киске.

Ее вздох превращается в стон, и я прижимаю ее еще сильнее.

– Почему ты не трахнул меня, когда была возможность? – задыхаясь, спрашивает она.

Ее слова удивляют меня, очевидно, она имеет в виду ту ночь в «Маноре», но мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме ее мокрой кожи. Я отпускаю ее запястья, поднимаю ее за задницу, заставляя обвить мою талию ногами, и с силой прижимаю нас обоих к стене.

Мои руки скользят по ее мокрой коже, и я понимаю, что чертовски голоден. Ее пальцы впиваются в мои волосы у основания шеи, сильно дергая, но я игнорирую боль, пристраивая свой член к ее промежности и затем начиная водить головкой вокруг ее клитора. Свободной рукой я обхватываю ее затылок и заставляю посмотреть на себя.

– Ты знаешь почему, – в моем голосе звучит мучительная нужда. – Ты знаешь почему, – повторяю я сквозь стиснутые зубы, в то время как кончик моего члена скользит опасно близко к ее входу.

Ее губы приоткрываются, и я копирую ее жест, пока ее рука скользит вниз по моей руке, и ногти впиваются в мою пылающую кожу. Нити разума рвутся, и я в шаге от того, чтобы вогнать в нее свой член. Даже не помню причин, почему этого делать нельзя.

Резко приподнимаю ее в воде, усаживая на край бассейна, отчаянно жаждая увидеть ее всю, если уж не могу обладать ею полностью.

Я грубо переворачиваю ее тело, словно зная, что она позволит, и укладываю спиной на мокрую плитку, пока вода стекает с ее кожи. Раздвигаю ее ноги и медленно облизывая ее киску, рыча как безумец. Она издает низкий стон, и меня ослепляет жадность.

– Моя погибель, – выдыхаю я прямо в ее клитор, засасывая его в рот, прежде чем резко выпрямиться, согнуть ее ноги в коленях и притянуть еще ближе к себе. Я ловлю ее взгляд, пока медленно вожу головкой члена у самого входа, пропитывая ее возбуждением. – Моя ужасная кончина.

Ее согнутые ноги раздвигаются еще шире, в глазах пылает ад, когда ее рука находит набухший клитор, а лицо искажает шокированный экстаз.

– Твое падение, – стонет она.

Я перевожу взгляд на её манящую киску и наблюдаю, как она вводит головку моего члена внутрь, тихо постанывая от ощущений. Её спина выгибается, а мои бёдра начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы не войти в неё до конца. Я обхватываю ствол рукой, другой впиваюсь в ее бедро, и начинаю дрочить возле её дырочки.

– Мерзкая маленькая тварь, – выплевываю я, пока возбуждение нарастает и нарастает. Гнев перетекает в ноющую жажду, переливается в неконтролируемое обольщение, имя которому – Мерси Кревкёр. – Взгляни, на что ты меня сподвигла.

Я сильно шлепаю по ее клитору, она задыхается, ее глаза прикованы ко мне, брови сведены от наслаждения, и я чувствую, как она сжимается вокруг головки моего члена. Я едва могу дышать, боясь пошевелиться, лишь работаю рукой. Потом чувствую, как оргазм накатывает смертоносной волной, и выскальзываю наружу, когда потоки спермы изливаются на ее пальцы и клитор, в то время как ее рука продолжает торопливые круговые движения, смешивая мое семя со своей влагой.

От меня остается лишь оболочка, душа разлетается на миллионы режущих осколков. Воздух застревает в горле. Я в плену. Охвачен неистовым восторгом перед её обнажённой красотой, перед тем, как её спина изгибается в судороге, а из горла вырывается долгий, сладостный стон.

Проходит всего мгновение, прежде чем ледяная тишина возвращается, словно она ее и призвала.

Мерси открывает глаза, ее жесткий взгляд противоречит румянцу на щеках.

Она отбрасывает мою руку, все еще лежащую на ее бедре, и встает. Я остаюсь на коленях у ее ног, слишком ошеломленный, чтобы двинуться.

Медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ее глазами. Ее выражение задумчиво, но сурово.

– Мы оба прокляты, – тихо говорит она, и в ее тоне слышится непоколебимая решимость.

Она собирает свои вещи, накидывает халат на обнаженное тело и уходит, не бросив на меня ни единого взгляда.

30

–

МЕРСИ

Прошел месяц с тех пор, как меня вынудили править вместе с Вольфгангом, и я все еще не свыклась со всеобщим вниманием.

Толпы людей. Бесчисленные пары глаз. Рев смешанных энергий, скребущих по моим чувствам. Хотя бы в таком внушительном скоплении смерть никогда не бывает далеко. Я всегда могу рассчитывать на присутствие смертности, чтобы унять нервы. Она всегда витает здесь.

Мое внимание переключается с десятков тысяч жителей Правитии перед нами на Вольфганга, стоящего рядом со мной на сцене. Вечно такой непринужденный под таким обожанием. Его улыбка широка и ослепительна, солнце отражается на золотом клыке и резце.

Мы не оставались наедине в одной комнате с тех самых пор… как произошел тот инцидент в купальне почти неделю назад. Словно мы оба надеемся, что если не признать тот провал в рациональности, жертвами которого мы стали той ночью, то, может, и боги не заметят.

Я сильнее всего хотела бы возложить всю вину на Вольфганга, но не могу. Я сама дразнила его, провоцировала действовать согласно животным инстинктам.

Я сожалею об этом. Но причины моих сожалений не столь очевидны.

Сожаление отягощено тем, каково это было – познать его в самой эротичной из близостей, что оставило во мне горящую тоску, которую я не могу объяснить. То, как растягивалось мое лоно, принимая головку его члена. Жар его семени на моем клиторе. Я знаю, что такое удовольствие, плотское и чувственное, но никто из моего прошлого не идет ни в какое сравнение с Вольфгангом.

Как будто какая-то часть меня всегда знала его таким, а я просто заново пережила это чувство. Эгоистичная жадность превратилась в боль, которая выражается только в словах, пропитанных первобытной сущностью Вольфганга. Невидимая нить каким-то образом протянулась между нами, и я чувствую ее натяжение, где бы он ни был. Даже если мы игнорируем друг друга.

Интересно, чувствует ли он то же самое.

Или это и есть безумие?

Такого больше не должно повториться. Я и так достаточно испытывала богов.

Вся неделя прошла на нервах. Не в силах спать, я бродила по библиотеке в ночные часы, ожидая, что что-то случится. Ждала наказания. Нашего наказания. Я вызывала в воображении наихудшие сценарии: лишение силы, изгнание, смерть. Но ничего не происходило, кроме бесконечной вереницы собраний и примерок.

И вот мы здесь.

На нашей совместной инаугурации.

Первейшей в своем роде.

Позади нас на резных тронах восседают Джемини, Александр и Белладонна, рядом с ними – их родители, включая родителей Вольфганга. Мои тоже были бы здесь, если бы не погибли в пожаре одиннадцать лет назад.

Кресло Константины пустует, она готовится к ритуалу крови у стола в нескольких шагах от нас, а ее отец стоит рядом.

Все на сцене облачены в золотой цвет по случаю торжества. Я в одета в золотое платье меньше часа, но уже скучаю по уюту своего черного гардероба. Наряд стесняет движения, золотая кольчуга, нашитая поверх корсета, тяжелым грузом давит на ребра. Я даже не могу сделать полный вдох, чувствую, будто на груди у меня лежит слон.

Возможно, поэтому мне так некомфортно стоять здесь.

А может, дело в том, что Вольфганг ни разу не прикоснулся ко мне с тех пор, как мы вышли на публику. Даже кончики его пальцев не коснулись ткани моего платья, и мне глубоко стыдно признать, что, возможно, ощущение его прикосновения помогло бы немного унять мое беспокойство.

Отец Константины поворачивается к ней, протягивая украшенный красными самоцветами церемониальный кинжал, и нежно целует ее в макушку, прежде чем она с благоговением принимает его из его рук. Это небольшой, но важный момент между ними – момент передачи власти следующему поколению.

Одетая во все золотое, она выглядит столь же непривычно, как и я, без своего фирменного розового цвета. Ее платье менее замысловато, чем мое, но столь же прекрасно, лучи послеполуденного солнца играют на атласе. Наконец, она начинает двигаться к нам мелкими уверенными шагами, кинжал теперь покоится на маленькой бархатной подушечке на ее раскрытых ладонях, а по обе стороны от него – два маленьких пустых пузырька.

– Приветик, – взволнованно шепчет Константина, сделав последний шаг и оказавшись между нами, так что Вольфганг теперь смотрит на меня.

Я даже не утруждаю себя ответом, у меня живот скручивает от нервов.

Выражение лица Константины становится немного более серьезным, ее взгляд перескакивает с меня на Вольфганга, чьего взгляда я все еще избегаю. Она склоняет голову, и светлые волосы спадают с ее плеча, словно она что-то обдумывает. Наконец, она протягивает кинжал в мою сторону, все еще лежащий на церемониальной подушечке.

– Держи, – невинно говорит она.

Мои брови взлетают от удивления, затем хмурятся от непонимания.

– Что значит «держи», Тинни? Это ты проводишь ритуал, – отвечаю я тихо, чтобы слышали только мы трое.

Ее улыбка возвращается, на этот раз с гораздо большей долей озорства.

– Мой ритуал – мои правила. Ты возьмешь кровь у Вольфганга, а он сделает то же самое с тобой.

На этот раз я не избегаю взгляда Вольфганга, его стальные глаза сталкиваются с моими. Я сглатываю комок в горле, живот сжимается, теперь, когда все его внимание приковано ко мне. Он кажется столь же ошеломленным, как и я.

– Так ритуал не проводится, – говорит он, его взгляд возвращается к Константине.

Та пожимает плечами, все еще держа подушечку.

– У нас никогда не было соправителей. Мы и так уже нарушаем традицию, чествуя сегодня две семьи, – она снова протягивает подушечку ко мне. – Почему бы не создать свою?

Она смотрит на небо.

И я уверена, что все присутствующие следят за направлением ее взгляда.

Именно для этого мы все и собрались у подножия Поместья Правитии.

На солнце появляется маленькая тёмная полоска – тень, которая постепенно увеличивается и в конце концов поглощает солнце, как дракон, проглатывающий огненный шар.

– Хватит медлить, затмение начинается. У нас не так много времени, – торопит она.

Мой взгляд возвращается к Вольфгангу, его выражение лица непреклонно, но он слегка кивает, закатывая рукав своего золотого двубортного костюма, обнажая левое запястье. Мое сердце трепещет, и я сглатываю.

Протягиваю руку к прохладной рукояти из слоновой кости. Тени затмевающего солнца пляшут на лезвии, словно подгоняя меня.

Я поворачиваюсь лицом к Вольфгангу, в то время как день медленно превращается в ночь. Толпа затихает, но на этот раз я почти не замечаю этого, все внимание сосредоточено на моих пальцах, сжимающих его запястье. Моя кожа горит от прикосновения к нему после столь долгой разлуки, сердце ускоряет темп в груди, словно живая птица.

Я прижимаю лезвие к его коже, но прежде чем пустить кровь, встречаюсь с ним глазами. Они пылают. Мои пальцы сжимают его руку сильнее. Лезвие рассекает кожу. Я продолжаю гореть под его взглядом. Его губа дергается, словно от боли, и я наконец опускаю взгляд на кровь, медленно собирающуюся у кончика лезвия.

Его жизненная сила.

При виде этого я вспыхиваю огненным шаром вожделения.

Стараясь сохранить спокойное и уверенное выражение лица, я передаю кинжал Константине, а она вручает мне пузырек. Вольфганг поднимает над сосудом руку и начинает ритмично сжимать и разжимать кулак, чтобы ускорить ток крови. Капля за каплей алая жидкость наполняет флакон. С каждой новой каплей во мне оживает воспоминание: я вновь ощущаю вкус этой крови на лезвии своего кинжала.

Всё это выглядит необычно развратно – и в то же время пронизано какой-то первобытной, животной страстью.

Расширенные зрачки Вольфганга дают понять, что он, возможно, вспоминает то же самое. Я никогда не говорила ему, как вкусна была его кровь, но он видел мою реакцию, и похоже, это произвело на него схожий эффект.

Когда пузырек наполняется, он останавливает кровь своим носовым платком, прежде чем принять протянутый ему кинжал и вытереть лезвие.

К тому моменту, когда рука Вольфганга касается тонкой кожи моего запястья, солнце превращается в черную сферу. Тьма окутывает город приглушенной тишиной.

Это длится всего несколько секунд. Как раз достаточно, чтобы Вольфганг прошептал «Моя ужасная погибель» себе под нос, чтобы я почувствовала желанную боль освобождающейся крови и тепло лезвия на своей коже. Я не могу сдержать удовлетворенный вздох, следя за тем, как язык Вольфганга медленно скользит по его нижней губе. Ночь снова превращается в день, пока я держу запястье над пузырьком, и моя кровь медленно стекает в него.

Солнце возвращается, и все заканчивается.

Я позволяю Вольфгангу бережно прижать носовой платок к небольшой ране, совсем рядом со свежим шрамом, который остался у меня после того, как он столкнул меня в жертвенную яму. Мои глаза не в силах оторваться от его тлеющего, но ледяного взгляда. Я почти не замечаю, как Константина возвращается к маленькому столику у края сцены с пузырьками и кинжалом в руках.

Снова мы остаемся одни, стоя перед народом Правитии.

Но на этот раз я чувствую, как большой палец Вольфганга мягко проводит по шраму, он медленно сглатывает.

Воздух меняется.

Я прерываю наш взгляд, окидываю глазами толпу, затем семьи, сидящие позади нас, но чувство лишь нарастает. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит.

Мой дорогой бог смерти шепчет ответ на ухо.

Я с тревогой смотрю назад, на Вольфганга.

– Нам нужно…

Мне не хватает времени закончить фразу, прежде чем взрыв отбрасывает меня назад.

31

–

ВОЛЬФГАНГ

Дым жжет глаза, душит изнутри и снаружи. Я едва могу соображать, звон в ушах искажает все чувства. Он приглушает крики и стоны, окружающие меня смертоносной звуковой рябью.

Меня отбросило в груду обломков, сцену теперь разнесло в щепки. Я пытаюсь пошевелиться, но бедро пульсирует болью, и я стискиваю зубы. Опустив затуманенный взгляд, я вижу какой-то осколок, впившийся в мышцу. Почти не думая, выдергиваю его. Извлечение зазубренного куска металла из бедра заставляет все мои чувства вернуться одновременно, и я вскрикиваю от боли, возвращаясь обратно в реальность.

Крики усиливаются, запах горелой плоти вызывает тошноту. Я оглядываюсь, пытаясь собраться с мыслями. Судя по всему, я был без сознания несколько минут. Толпа на городской площади рассеялась, но на ее месте воцарился хаос.

Кровь, смерть и…

– Мерси! – реву я. Внезапный ужас от мысли найти ее мертвой заставляет меня преодолеть боль и подняться на ноги. Я делаю несколько неуверенных шагов, раненная нога замедляет меня.

Сквозь редеющий дым она появляется, стоя посреди хаоса, кровь сочится из раны у виска и стекает на ее порванное золотое платье. Я снова зову ее по имени, спотыкаясь о обломки, пытаясь добраться до нее. Но она, кажется, не слышит меня, ее брови нахмурены, пока она осматривается вокруг, а ее глаза затуманены.

– Мерси, – кричу я, наконец дойдя до нее и хватая ее за плечи, чтобы она сосредоточилась на мне.

– Я не могу найти Джемини, – говорит она, ее голос звучит отстраненно, пока она продолжает избегать моего взгляда. – Я не могу найти Джемини, – повторяет она шепотом.

– Мерси, – тороплю я, слегка встряхивая ее. – Посмотри на меня, ты истекаешь кровью, – говорю я, в панике осматривая ее лицо и тело, отодвигая волосы, чтобы оценить порез.

Ее глаза наконец фокусируются на моих.

– Я в порядке, это всего лишь… – она замолкает, смотря на что-то позади меня. – Будь прокляты боги, – выдыхает она.

У меня замирает сердце, прежде чем я оборачиваюсь и вижу Константину, прижатую к земле, ее нижняя часть тела придавлена огромной балкой. Учитывая, что она не чувствует боли, я не удивлен, увидев ее в сознании. Но отсутствие боли не отменяет серьезности ее травм. Белладонна стоит на коленях рядом, держа ее за руку, в то время как Александр и отец Константины пытаются сдвинуть балку. Но, судя по их тщетным усилиям, она слишком тяжела.

Чувство вины впивается в мою грудь когтями, когда я осознаю, что благополучие моей подруги даже не пришло мне в голову. Как и благополучие моих родителей. Которых, как показывает беглый взгляд на разрушенную сцену, нигде не видно.

Я хватаю Мерси за запястье.

– Пошли. Нам нужно держаться вместе.

Ее пустой взгляд говорит мне, что она, должно быть, в шоке. Она кивает, и я провожу рукой от ее запястья вниз, переплетая наши пальцы. Стараюсь игнорировать пронзительную боль в бедре, пока она без сопротивления следует за мной, петляя среди развалин.

– Саша! – кричу я, когда мы приближаемся.

Он поворачивает голову, пока не находит меня взглядом.

– Вольфи, – с облегчением говорит он. – Я не мог… Тинни… – бормочет он, когда я подхожу.

Мерси опускается на колени рядом с Белладонной, протягивает руку, чтобы отодвинуть окровавленные пряди волос со лба Константины. Они обмениваются несколькими словами, но я не могу разобрать, что именно говорят, только вижу, что Константина выглядит куда менее обеспокоенной, чем должна бы, ведет себя так, будто эта балка – всего лишь досадная помеха.

Я быстро обнимаю Александра.

– Ты цел? Ты ранен? – спрашиваю я, быстро осматривая его, когда мы отстраняемся.

Он игнорирует мой вопрос, его взгляд суров.

– Тебе нужно уйти, Вольфганг. И взять Мерси с собой, – говорит он.

– Но Тинни, – бормочу я, слегка ошеломленный, что затем перерастает в иррациональную панику. – И мои родители, – добавляю я, – я не могу найти…

Александр прерывает меня.

– С ними все в порядке, они с… – на мгновение в его глазах вижу страдание, и он откашливается. – Моя мать мертва.

Я сквозь стиснутые зубы посылаю проклятие, проводя ладонью по лицу.

– Кто стоит за этим? – шиплю я.

– Мы не знаем, – быстро отвечает он. – Поэтому, тебе нужно укрыться.

– Но… – начинаю я.

– Сейчас же, – приказывает он, его выражение необычайно сурово.

Я смотрю на него мгновение, но в конце концов сдаюсь и опускаюсь рядом с Константиной. Шепчу ей несколько утешительных слов в волосы, целую в щеку, прежде чем сказать Мерси, что нам нужно идти, и поднимаю ее на ноги.

– Я не оставлю Тинни в таком состоянии, – говорит она, вырываясь.

– Мы все еще в опасности, – цежу я, – сейчас не время спорить.

– Вольфганг прав, – мягко говорит Белладонна, касаясь плеча Мерси. – Вам нужно найти безопасное место. Это явно был преднамеренный удар.

– А как же… – начинает Мерси, по ее лицу пробегает волна уязвимости.

Она не заканчивает фразу. Вместо этого замолкает, обмениваясь с Белладонной безмолвным взглядом, прежде чем ее плечи бессильно опускаются, словно она смиряется с предначертанной участью.

Она поворачивается ко мне лицом, ее взгляд полон водоворота противоречивых эмоций – беспокойства, гнева, печали, горя. Меня поражает ее красота даже здесь, среди безумия. Кровь залила одну сторону её лица, сажа и грязь покрывают её кожу и платье.

– Это из-за нас, – говорит она срывающимся голосом. Мое сердце сжимается, я едва могу сглотнуть. Ее слова жалят, но звучат правдиво, и я с трудом пробиваюсь сквозь груз вины. – Это из-за нас, – повторяет она с поражением.

Я устало выдыхаю и пытаюсь отключиться от стонов боли, все еще отравляющих воздух вокруг нас. Члены семей, склонившиеся над телами, пытаются остановить кровь. Горожане, уносящие раненых подальше от эпицентра взрыва. Мертвые тела, выстроенные в ряд у ступеней Поместья Правитии.

Я не отрываю взгляда от Мерси, беру ее руку в свою и подношу к губам.

– Это было не от наших богов, – тихо произношу я, прежде чем нежно коснуться губами ее кожи. Но даже я сам не особо верю своим словам. Мерси кусает нижнюю губу, паника искажает ее лицо, но она ничего не говорит. – Кроме того, – добавляю я с решительным вздохом, прокладывая нам путь из руин. Моя хромота усиливается, пока мы поднимаемся по ступеням Поместья Правитии, кровь, все еще хлещущая из бедра, теперь хлюпает в ботинке. – Похоже, что сделанного не воротишь.

32

–

МЕРСИ

Вольфганг тащит меня за запястье вниз, в потайные покои, специально предназначенные для подобных роковых событий и расположенные глубоко под Поместьем Правитии.

Атака выбила меня из колеи. Тупая боль во лбу напоминает с каждым ударом сердца, что я выжила, но я не могу сформулировать ни одной разумной мысли с тех пор, как сцена рухнула у меня под ногами. Мне следовало действовать быстрее, следовало распознать замысел смерти гораздо раньше, чем за секунды до взрыва. Я отвлеклась. Не смогла отличить важное от пустых и вздорных эмоций по отношению к человеку, который сейчас открывает дверь в подземные покои.

Переступая порог, я мысленно возвращаюсь к Джемини и тому, что он, кажется, исчез после взрыва. Я не могу утешить себя мыслью, что он жив, поскольку моя сила на него не действует. Даже если бы его час пробил, мой бог скрыл бы это от меня. Я бы никогда не узнала, что это случится.