Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Мой взгляд задерживается на Мерси, стоящей слева. Её лицо спокойно и непроницаемо.

Я отворачиваюсь.

Оракул долго молчит, пока мы замираем на местах. Я украдкой вытираю влажные ладони о брюки и сглатываю ком в горле, когда наконец её голос величественно разносится по залу.

– Прошло шесть тысяч девятьсот сорок дней с момента последнего общения с богами, – она медленно оборачивается, глядя каждому из нас в глаза.

Когда её голубой взгляд встречается с моим, по спине пробегает холодный разряд. В её глазах таится древнее знание, настолько глубокое, что даже Вэйнглори вроде меня чувствует себя недостойным.

– Перед нами сегодня новые лица новой эпохи, – её улыбка появляется на лице внезапно, широкая и пугающая. – Верные слуги всемогущих богов. Из этой горстки душ будет избран следующий правитель. Новый бог взойдёт на трон Правитии на следующие шесть тысяч девятьсот сорок дней.

Она медленно поднимает руку и обращается к Александру:

– Александр Воровски, наследник последней правящей семьи, слуга бога излишеств, неподвластный порокам, – она вкладывает в его ладонь небольшую монетку. Поворачиваясь к следующей семье, продолжает. – Константина Агонис, служащая богу пыток, не чувствующая боли.

Так же вручает ей монету. Щёки Константины розовеют, как будто от такого обращения она смущается.

– Джемини Фоли, слуга бога обмана, невосприимчивый ко лжи. Белладонна Карналис, служащая богу похоти, повелительница плотских желаний.

Им также вкладывает по монетке.

Взгляд Оракулы падает на Мерси, её лицо остаётся каменным.

– Мерси Кревкёр, служащая богу смерти, проводник в загробный мир.

Она принимает монету с тем же безжизненным выражением.

Наконец её внимание останавливается на мне. Я замираю, стараясь не дышать, на лбу у меня выступают капли пота.

– Вольфганг Вэйнглори, слуга бога идолопоклонства, владыка убеждения и поклонения.

Монета ложится в мою ладонь, и я замечаю на ней выгравированный семейный знак.

Оракул возвращается в центр и вновь замолкает.

Ожидание становится изощрённой пыткой, от которой, пожалуй, даже Константина не устояла бы. Я ждал этого всю жизнь. Семья Вэйнглори не правила уже больше ста лет.

Наше время пришло.

Моё время.

Все взгляды устремлены на Оракул. Она закрывает глаза, поднимает подбородок, раскрывает ладони вдоль тела.

Время замирает. Мы, наследники, не знаем точного хода Лотереи, только то, какую жертву обязаны принести. Я бросаю взгляд на Александра, он напряжённо следит за Оракул.

Я едва успеваю выдохнуть, как спину пронзает жгучая боль. Сначала покалывание, потом невыносимое пламя. Я сдавленно хриплю, падая на колени, глаза слезятся.

В ту же секунду монета вылетает из моей ладони, а пламя факелов и свечей гаснет, погружая зал в кромешную тьму. Слышны испуганные возгласы. Я извиваюсь от боли, стараясь не закричать. Свет возвращается вспышкой, затем постепенно приходит в норму.

Боль исчезает так же внезапно, как появилась.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться.

Лотерея.

И вдруг до меня доходит.

Я поднимаю взгляд. Оракул смотрит прямо на меня, в раскрытой ладони – моя монета. Я вскакиваю, мое сердце бьётся как бешеное.

– Боги сделали свой выбор, – равнодушно произносит она. – Следующим будет править Идолопоклонство.

Из моей груди вырывается сдавленный смех. Я оборачиваюсь к родителям, они сияют. Мать широко улыбается, отец одобрительно кивает.

– Вэйнглори, – голос Оракул возвращает меня к ней. – От твоей руки должен умереть Воровски. Назови свою жертву.

Моя улыбка гаснет. Я смотрю на Александра. В его взгляде спокойное принятие. Он знал, как и я. Избранный всегда приносит жертву из бывшей правящей семьи. Не могу отрицать, что я размышлял о том, кого бы выбрал, особенно учитывая наши близкие отношения. Это заставляет меня задуматься о том, может ли дружба процветать в городе Правития.

Чья смерть вызовет наименьшую реакцию между нами?

Я перевожу взгляд за его спину. О его родителях не может быть и речи. Я скольжу взглядом по их лицам и наконец останавливаюсь на одном из его двоюродных братьев. Я встречаюсь взглядом со старшим из них. Ему, наверное, за сорок, и у него такая уродская стрижка, что можно убить только за это.

– Борис Воровски, – громко объявляю я.

Не успеваю договорить последнюю гласную, как голова Бориса резко откидывается назад. Кинжал Мерси вонзается ему в глаз. Шокированные крики разносятся по залу, его семья расходится в разные стороны, а тело падает на землю.

Мёртв.

15

–

МЕРСИ

Даже с другого конца зала мой прицел безупречен. Мой верный кинжал, который я не сняла даже здесь, входит в глаз Бориса Воровски, как в растопленное масло. Я ощущаю холодное прикосновение смерти, обвивающее его тело, ещё до того, как он успевает рухнуть на пол.

Я могла не знать, какая семья окажется следующей, но жертву знала с самого начала. Стоило мне переступить порог большого зала, как смерть окружила меня, шепча судьбу двоюродного брата Воровски как делала это всю мою жизнь. Умирать ему было не обязательно от моей руки. Я откликаюсь на зов, когда сочту нужным. Но судьба Бориса была столь же неизбежна, как сама Лотерея.

Жертва, однако, должна была быть моей. Я была готова предать любую семью, которую выберут боги. Единственное, что имело значение – захватить власть над Правитией. Так уж вышло, что они указали на худшего из нас.

Вольфганг резко разворачивается. Я встречаю его взгляд усмешкой. Его серо-голубые глаза сужаются, грудь тяжело вздымается, он дышит, как разъярённый бык на дешёвом родео.

На несколько долгих секунд все застывают.

Первым приходит в движение он.

– Сука! – рычит Вольфганг, с неожиданной скоростью бросаясь на меня и сбивая с ног.

Даже сбитая дыханием, я успеваю дать отпор. Он шипит, как дворовый кот, и тянется к моему горлу. Проклятья срываются с его губ, но я едва их слышу, выцарапываясь из его захвата. Мои ногти оставляют кровавые следы на его щеке и шее.

Схватка длится недолго. Вольфганга успевают оттащить, но он выдирает пригоршню моих волос, дёргая меня за собой.

– Бешенная обезьяна, отпусти меня! – выкрикиваю я, вырываясь из его рук.

Голос Оракул перекрывает шум:

– Прекратите эти детские разборки. Немедленно, – тон её спокоен, но предупреждение неоспоримо.

Все снова замирают. Вольфганг разжимает кулак, освобождая мои волосы. Мы оба поворачиваемся к Оракул. Губы её плотно сжаты, руки сцеплены перед собой. Недовольный взгляд скользит по толпе.

– Уходите все, кроме шести слуг, – небольшая волна протеста поднимается со стороны семьи Вэйнглори. – Я сказала: вон, – повторяет Оракул, и спор стихает.

Пока все покидают зал, я отхожу подальше от Вольфганга. Ярко-красные царапины на его левой щеке наполняют меня тихим, злорадным удовлетворением.

Притворяясь, что не замечаю его яростного взгляда, я провожу пальцами по волосам, приглаживая их, и поправляю белое платье. Взглядом семью Кревкёр не удостаиваю. Их осуждение мне безразлично.

Когда тяжёлые двустворчатые двери закрываются и в зале остаемся только мы шестеро, первыми нарушает тишину Александр:

– Что, во имя всех шести богов, это было?

– Считай свои грёбаные дни, Кревкёр, – шипит Вольфганг, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Я фыркаю, совершенно спокойно:

– Не угрожай мне, Вэйнглори. Если бы могла, ты бы сдох давным-давно.

Правящие семьи не знают многих законов, но этот соблюдают все. Damnatio memoriae – Проклятие забвения. Наследникам запрещено убивать друг друга. Нарушивший закон и вся его семья стираются с лица Правитии, из всех летописей и памяти.

Даже я не настолько безрассудна, чтобы испытывать гнев богов.

– Тишина, – произносит Оракул.

Я мгновенно замолкаю и жду продолжения.

Джемини, Белладонна и Константин не произнесли ни слова, но по их лицам я вижу: они ошеломлены не меньше, чем Вольфганг с Александром.

– Подобного ещё не случалось, – произносит Оракул. Её голубой взгляд медленно скользит ко мне. – Никто ещё не был настолько безмозглым, чтобы осквернить ритуал таким образом.

– Единственное, что действительно заботит богов это жертва, – говорю я, разрезая тишину, полную обвинений. – Власть по праву принадлежит мне.

– Они выбрали меня, – шипит Вольфганг, делая шаг к Оракул.

– О, пожалуйста, – парирую я. – Из-за какой-то летающей монетки?

Он уже раскрывает рот, готовясь выдать новую порцию оскорблений, но Оракул опережает его.

– Довольно, – раздражённо говорит она, глядя на нас обоих. – Вы, должно быть, окончательно лишились рассудка, если думаете, что последнее слово останется за вами, – она закрывает глаза. – Решат боги.

Я скрещиваю руки на груди, делая вид, что все происходящее раздражает, но сердце бешено колотится. Шесть пар глаз устремлены на Оракул. Пламя факелов начинает колебаться, воздух становится плотнее, вязче.

Моя монета, лежавшая на полу, вдруг дрожит и взмывает в раскрытую ладонь Оракул.

Её глаза распахиваются.

– Вы будете править вместе, – произносит она, и голос её звучит как будто издалека.

Я отшатываюсь, не веря услышанному. Вольфганг издаёт яростный вопль и снова кидается ко мне, но Александр перехватывает его за плечо, резко дёргая назад. Он что-то шепчет ему на ухо, оба сверлят меня взглядами. Что бы он ни сказал, это действует: Вольфганг замирает.

– Но… – вырывается у меня, когда я поворачиваюсь к Оракул.

Соправителей в истории Правитии не было никогда. Я даже не допускала такой мысли. И теперь проклинаю свою самоуверенность.

– Вопрос решён, – твёрдо произносит Оракул. – Осмелишься бросить вызов судьбе примешь последствия, – её взгляд становится угрожающим. – Могло быть куда хуже, Кревкёр, – указав на дальний угол зала, она добавляет: – Новые правители избавятся от жертвы. Остальные идут за мной.

Я бросаю взгляд на Вольфганга, который по-прежнему кипит от злости, и быстрым шагом иду к телу, пока мы не остались наедине. Одним рывком вытаскиваю кинжал из глаза Бориса. Не сводя глаз с Вольфганга, вытираю лезвие о подол платья, впитывающий кровь. Пристёгиваю кинжал обратно к бедру, предварительно разорвав ткань, чтобы в случае чего иметь к оружию быстрый доступ.

– Давай покончим с этим, – бросаю, глядя на труп у ног.

Вольфганг стоит на платформе, скрестив руки, с высоко поднятой головой. Он даже не смотрит на меня.

– Ты так этого хотела, – цедит он, скривив губы в отвращении. – Вот и разбирайся.

Я раздражённо выдыхаю, но спорить не собираюсь. Чем меньше с ним разговоров, тем лучше. Направляю взгляд в ту сторону, куда указала Оракул. Там в углу зала виднеется широкий каменный колодец.

Схватив труп за ноги, засовываю их себе подмышки, обхватываю лодыжки и начинаю тащить. В течение минуты по залу слышны только шорох плоти по камню, мои тяжёлые вдохи и приглушённые ругательства, пока Вольфганг, как капризный ребёнок, стоит на месте.

Наконец, с несколькими остановками, чтобы перевести дух, я добираюсь до угла. Смахиваю пот со лба тыльной стороной ладони и заглядываю в колодец, тяжело дыша.

Это даже не колодец, а зияющая дыра в земле, с едва заметным каменным краем. Скорее всего, там покоятся скелеты жертв прежних Лотерей.

Опустившись на колени, я несколько раз сильно толкаю тело, и оно переваливается через край. Секунды между падением и звуком удара тела о дно подтверждают, что яма глубокая. Устало вздохнув, я поднимаюсь и вздрагиваю, когда понимаю, что Вольфганг стоит прямо рядом со мной.

– Скажу, как есть, – тянет он, слова его острые, как лезвие. – В этом платье ты выглядишь как шлюха.

Я не успеваю ответить. Он резко толкает меня в грудь. Я теряю равновесие и падаю назад прямо в бездну.

16

–

МЕРСИ

Я падаю меньше трёх секунд. Мыслей нет, разум отключается, уступая место инстинкту самосохранения. Стены колодца слишком далеко, чтобы за что-то зацепиться, и я с глухим ударом врезаюсь спиной в груду костей. Воздух вылетает из лёгких, как будто из них выбили душу.

Паника захлёстывает почти сразу. Глупая, человеческая истерика от того, что я на дне ямы, полной скелетов. Крик, сорвавшийся у меня во время падения, продолжает эхом биться о каменные стены. Стыд обжигает.

Особенно из-за того, что это сделал Вэйнглори.

Самовлюблённый ублюдок.

Звать его я не стану. Он уже ушёл.

И я бы поступила точно так же.

Стиснув зубы, втягиваю в себя короткие, резкие вдохи, мысленно проверяя каждую часть тела. Здесь кромешная тьма, слабый свет из отверстия над головой не достигает– я слишком глубоко. Резкая боль пронзает левую руку. Шипя от боли, я нащупываю место ранения и обнаруживаю, что в предплечье вонзился обломок кости. Я выдёргиваю его, чувствуя, как волна боли пробегает по шее. Вырвавшийся крик гулко отзывается в темноте, но теперь мне уже всё равно, кто услышит мою слабость. Никто не услышит.

Переворачиваюсь на живот, пытаюсь подняться, но рука не выдерживает веса.

Вонючий воздух сдавливает грудь. Я дышу через нос, стараясь успокоиться, но всё равно давлюсь зловонием гнили.

Соберись, Мерси. Это всего лишь кости. Ты видела хуже. Делала хуже.

Мне удаётся встать на ноги. Кости скользят и перекатываются под ногами, не давая толком устоять. Глаза понемногу привыкают к темноте: я различаю лишь тени, а вытянутые перед собой руки едва видны. Медленно двигаясь к стене, натыкаюсь на что-то более… мягкое. Это Борис.

Решив использовать его тело как подставку, ставлю ступни ему на живот и взбираюсь на широкую грудь. Нащупываю стену: неровные выступы между камнями дают шанс. Но сначала нужно избавиться от ногтей. Я начинаю с большого пальца, вгрызаюсь в ноготь, откусываю и сплёвываю. Потом перехожу к следующему. Один за другим, пока не избавляюсь от всех.

Вцепившись пальцами в щели между камнями, начинаю карабкаться вверх. Левая рука горит адской болью, по коже стекает тёплая кровь. Несколько попыток – и босые ступни находят опору. Из горла вырывается сдавленный смешок: неужели это сработает?

Медленно, тяжело дыша, я поднимаюсь всё выше.

Но через несколько футов пальцы соскальзывают, и я падаю обратно в костяную яму.

Взрыв ярости душит. Я сыплю проклятьями на весь род Вэйнглори, снова встаю и бросаюсь к стене. На этот раз забираюсь чуть выше и опять срываюсь. Теряю счёт попыткам. Теряю счёт времени. Весь мир сужается до каменной стены и скрежещущих костей под ногами.

Я перевожу дыхание перед очередной попыткой, когда сверху раздаётся голос Константины:

– Мерси, дорогая, ты там?

– Тинни? – выдыхаю я слишком отчаянно. Подняв голову, различаю смутный силуэт, машущий рукой.

– Мерси! – откликается она с привычным весельем.

– Как ты меня нашла?

– Вольфи прислал, – отвечает она. – Сказал, ты там сдохнешь, если я не помогу. – рядом с ней появляется ещё одна тень. – Я привела Джемини для подстраховки!

– Ты в порядке, милая? – раздаётся голос Джемини.

Облегчение на мгновение греет грудь, но злость на Вольфганга пылает не меньше. Я знаю, зачем он это сделал: не из жалости, а из страха перед Проклятием забвения.

– Просто вытащите меня отсюда! – рычу я.

Сверху доносится невнятное бормотание, через несколько секунд Константина снова кричит:

– Мы спускаем верёвку! Обвяжись и держись, мы вытащим тебя!

Пальцы шарят в темноте, пока я не нахожу канат. Протягиваю его вниз, обматываю вокруг талии, проверяю узел и кричу, что готова.

Подъём даётся тяжело, но им удаётся вытянуть меня наверх. Я держусь за верёвку и цепляюсь ногами за стену, пока они тянут. Наконец, меня подхватывают под руки и вытаскивают на прохладный мрамор. Стараясь сохранить остатки достоинства, я быстро поднимаюсь на ноги.

Джемини окидывает меня медленным взглядом. Тишину нарушает только моё тяжёлое дыхание.

– Выглядишь ужасно, – наконец говорит он. – И что ты сделала со своими ногтями?

Отбрасывая с лица спутанные пряди, я прищуриваюсь.

– Как думаешь, чья это вина? – шиплю. – Я насажу голову Вольфганга на пику.

– Вы оба чересчур кровожадны для тех, которым запрещено убивать друг друга, – замечает Константина с весёлым укором.

Я бросаю на них убийственный взгляд. Их насмешки раздражают сильнее, чем боль в руке.

– Есть вещи похуже смерти, – отвечаю я и, не оборачиваясь, выхожу из зала.

–

Спустя несколько часов я возвращаюсь в поместье. Рану на левой руке пришлось зашить, но для Джеремайи это привычная работа. Зайдя в свою просторную спальню, я туго затягиваю на талии чёрный шифоновый халат с воздушными рукавами, отделанными страусиными перьями. Слегка свистнув, прислушиваюсь к цоканью когтей, и вскоре в комнату входят мои псы.

Я осторожно устраиваюсь на атласных простынях. Пломбир ложится рядом, а Трюфель и Эклер укладываются у ног, тяжело вздыхая.

Теперь, когда адреналин от Лотереи и вынужденного спуска в жертвенную яму наконец покинул моё тело, на меня накатывает усталость. Ярость, подстёгивавшая мои безуспешные попытки выбраться из ямы, остыла до глухого, ровного пламени. Уверена, Вольфганг полагает, что я нападу на него как можно скорее. Если так, то это лишь доказывает, как плохо он меня знает.

Потому что месть не угасает.

Месть не забывается.

Поглаживая Пломбир за ухом, пока она уютно устраивается у моего бедра, я тяжело выдыхаю. Мысли о грядущем медленно поднимают в горле вязкий ком тревоги. В ближайшие дни мне придётся переселиться в Поместье Правитии – вместе с Вольфгангом.

Большая часть злости, бурлящей во мне, теперь направлена на саму себя.

Как я могла быть такой глупой?

Как же смело с моей стороны было подумать, что я смогу переиграть наших богов в их вечной игре.

Я могла бы отказаться и остаться править тут, уступив Вольфгангу.

Но, я не позволю получить Вольфгангу все. И не лишусь доступа к ценнейшей информации. Лучше уж перерезать себе горло, чем подарить Вэйнглори преимущество. Да и переселение в Поместье – давняя традиция. Думаю, я и так испытала терпение богов на прочность.

Хотя это поражение больнее, чем перелом всех костей разом, я вынуждена принять своё положение: ближайшие девятнадцать лет мы с Вольфгангом связаны. Нравится мне это или нет.

17

–

МЕРСИ

Через три дня Джеремайя подъезжает к чёрному входу Поместья Правитии. Уже поздний вечер, и хотя эта улица закрытая, я не питаю иллюзий. Гиены из таблоидов наверняка уже выжидают, чтобы заполучить эксклюзивные кадры новой правительницы.

Я не снимаю широкополую шляпу с бахромой, пряча лицо, пока Джеремайя открывает дверцу автомобиля.

Новость о том, что правителей теперь двое, разлетелась еще вчера.

Город был потрясён.

Уверена, пиарщики клана Вэйнглори досконально контролировали, как подаётся история. За пределами шести семей никто не знает, каким образом передаётся власть. Известно лишь, что это происходит каждые девятнадцать лет и что, вплоть событий трехдневной давности, на троне всегда сидел один-единственный правитель.

По словам Джемини, этот разрыв с традицией вызвал в городе волну сплетен и предположений.

У меня нет ни малейшего желания в этом участвовать.

Пусть простолюдины треплются сколько угодно – в конце концов, это не изменит того факта, что теперь я одна из тех, кто правит ими.

Мысль о том, что мне придётся делить новую эпоху Кревкёр с Вэйнглори, мягко говоря, омрачает победу. И всё же, когда я вхожу в Поместье Правитии, по позвоночнику пробегает лёгкий электрический разряд. Моя безрассудная ставка сыграла, город у меня на ладони.

Я направляюсь на шестой, последний этаж, где находятся личные покои правителя. Это обширное пространство с красиво оформленными спальнями, жилыми помещениями и приёмными, рассчитанное на большую семью. Предполагается, что дети правящей семьи будут жить здесь до восемнадцати лет – или до тех пор, пока власть не перейдёт к другому богу.

Поколение наших родителей первым решило ограничиться одним ребёнком, чтобы избежать риска принести в жертву одного из своих отпрысков на Лотерее. Они дали богам наследников, нас шестерых и не более.

Сзади раздаются торопливые шаги. Обернувшись, я вижу одну из служанок, которой поручила перевезти мои вещи в покои. Она взволнована, глаза распахнуты.

– Мисс Кревкёр, там… – она нервно сглатывает, её красные губы явно нужно подкрасить помадой. – Возникла небольшая… проблема с размещением.

Медленно снимаю шляпу, передаю её Джеремайе и приподнимаю бровь.

– Какая именно проблема? – протягиваю я, натягивая на руки длинные кожаные перчатки.

Она словно съёживается под моим взглядом, и я не могу не отметить, насколько приятно видеть страх, который я внушаю. После пары заиканий она наконец выдавливает:

– Мистер Вэйнглори уже… занял покои правителя.

Я оскаливаюсь при одном упоминании его имени, вцепляясь в неё взглядом:

– Где они?

Служанка дрожащим пальцем указывает в сторону, откуда пришла:

– Там, мисс Кревкёр.

За дверями открывается анфилада – череда залов, выстроенных по одной линии, так что я могу видеть прямиком спальню правителя в самом конце.

Мой взгляд пронзает Джеремайю.

– Жди здесь.

Я прохожу через три роскошных проёма, прежде чем вхожу в четвёртый и вижу Вольфганга. Он развалился на внушительной кровати с балдахином, как король без трона, одетый лишь в чёрные шёлковые штаны.

– Кревкёр, – протягивает он лениво, не отрываясь от журнала, который лениво листает. – Смотрю, ты ещё жива.

Я не реагирую на провокацию.

– Покои правителя – мои, – рычу я, сжимая кулаки в перчатках.

Его серо-голубой взгляд медленно поднимается ко мне. Каждая мышца в моём теле напрягается. Его взгляд жёсткий, но спокойный, будто моя ярость его забавляет. Сухо усмехнувшись, он соскальзывает с кровати.

– И с чего ты взяла? – он надевает бархатный халат, не утруждая себя тем, чтобы его запахнуть, словно специально демонстрируя рельефный торс и дорожку волос, исчезающую под шёлком.

– Потому что я это заслужила.

На его губах появляется хищная ухмылка, блеск двух золотых зубов.

– Смелое заявление для той, кто обманом пришла к власти, – бросает он, приближаясь ко мне шаг за шагом.

Я выпрямляю спину, поднимаю подбородок, не отступая.

– Жертва есть жертва, – холодно отвечаю я. – Я просто оказалась быстрее.

Он рычит и резко хватает меня за левую руку, дёргая к себе. Пальцы сжимают место раны, и я не удерживаюсь от шипения. Специально надела сегодня длинные перчатки, чтобы скрыть повязку – я не хотела, чтобы он понял, как сильно ранил меня своим трюком.

В комнате наступает тишина. Вольфганг переводит взгляд вниз, на свою руку, обхватившую мою, затем снова поднимает глаза и начинает меня изучать. Я сжимаю челюсти, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, но пот начинает проступать на лбу от боли.

Проведя языком по зубам, он наконец отпускает мою руку и отступает назад. Облегчение приходит мгновенно, хотя боль в предплечье продолжает пульсировать.

Между нами словно искры летят, мы сверлим друг друга взглядами.

– У меня три собаки, – заявляю я, задрав подбородок.

На его губах появляется насмешливая улыбка:

– И к чему ты это говоришь?

– Мне нужно пространство, – отрезаю я.

Он медленно скрещивает руки на голой груди, не сводя с меня взгляда.

Я уже готовлюсь к затяжному противостоянию, но Вольфганг неожиданно тяжело выдыхает и, скривившись, уступает:

– Ладно, надоедливая ты тварь, – процедил он сквозь зубы. – Но банный комплекс – мой.

На выходе он задевает моё плечо, словно нарочно. Я оборачиваюсь, следя за ним:

– С каких это пор в Поместье Правитии вообще есть баня? – спрашиваю я с напускным презрением.

Он резко разворачивается. Уперев руки по обе стороны дверного проёма, напрягает мышцы пресса – на вид почти угрожающе.

– Ты что, забыла, что Вэйнглори когда-то правили именно из этих покоев? – его взгляд скользит по мне сверху вниз и обратно. – Как ты могла забыть? С этого и началась наша вражда.

Оттолкнувшись от дверного косяка, он бросает на меня раздражённый взгляд напоследок и уходит:

– Теперь у меня есть законное основание тебя ненавидеть.

18

–

МЕРСИ

Я просыпаюсь от яростного стука дождя по окнам. Где-то вдалеке над городом Правития глухо рокочет гром. Пломбир тихо скулит и пытается спрятать холодный мокрый нос под мою руку. Не открывая глаз, я глажу её по тёплому животу и шепчу успокаивающе:

– Это всего лишь гром, глупышка.

Дождь лил всю неделю с самой ночи, как я переехала в Поместье Правитии. Казалось, будто сами боги разочарованы в нас так же, как я в себе. Обычно мне безразлична такая мелочь, как погода, но теперь она действует на нервы. Собаки тоже неспокойны после переезда. Новый дом, бесконечный гром и ливни лишают меня сна почти каждую ночь. Особенно когда у меня не было сил вывести их на прогулку на семейное кладбище, на наши привычные вечерние обходы.

Они не любят перемен.

Как и я.

Но кто виноват в случившемся, если не я сама?

Пломбир продолжает толкаться, а я недовольно стону, уткнувшись лицом в шёлковые подушки. С трудом приподнимаюсь, сажусь на край кровати и щурюсь в сторону окон. Солнце едва поднимается и сразу же тонет в тяжёлых облаках. За спиной раздаётся скрежет когтей по полу – это Эклер и Трюфель трутся у двери, требуя выпустить их.

Со вздохом я надеваю открытые пушистые тапочки и накидываю поверх ночнушки шифоновый халат. Стоит лишь приоткрыть дверь, как они вихрем проносятся через анфиладу и исчезают. Пломбир, впрочем, даже не шевелится.

В ванной я умываюсь и оглядываю рану на руке. Всё ещё болит, но перевязка уже не нужна. Конечно, останется шрам. Я сжимаю губы, думая о том, что Вольфганг сумел оставить на моём теле неизгладимый след.

Переодеваться я не буду. Шлёпаю себя по бедру, тихо присвистываю, Пломбир поднимает голову и, вскинув уши, послушно подходит ко мне.

Через анфиладу я выхожу в Восточное крыло. В этот ранний час здесь ещё царит тишина. Шум дождя заглушает едва заметное движение слуг, только начинающих суетиться.

Войдя в атриум, где подают завтрак, я резко останавливаюсь. За большим дубовым столом, во главе, сидит одинокая фигура. Сквозь огромные окна тянутся тени от туч, скрывающих всё небо, и ложатся на его силуэт.

– Что ты делаешь с моими собаками? – спрашиваю я.

Вольфганг опускает угол газеты и медленно поднимает на меня серо-голубые глаза. Даже в этот ранний час его каштановые волосы безупречно уложены, а борода подстрижена. Царапины, что я оставила на его щеке, почти зажили, но меня радует, что они всё ещё заметны. На нём снова один из его пиджаков для курения, под которым обнажена грудь.

Он быстро окидывает меня взглядом. Я замечаю, как его глаза скользят к моему распахнутому халату. Скрещиваю руки на груди, но его внимание задерживается на ночнушке чуть дольше, чем следовало бы. Потом он наклоняет голову в сторону стула, рядом с которым мирно сидят Эклер и Трюфель, весело виляя хвостами.

Предатели.

Вольфганг снова выпрямляется, утыкается в газету и хрипло бросает:

– Я этих тварей не трогал, – он медленно потягивает чай. – Злобные существа. Прямо как их мать.

Я сдерживаю раздражение и позволяю его словам раствориться в гуле дождя, всё громче барабанящего по окнам. Целую неделю мне удавалось избегать его за завтраком, но, похоже, везение кончается. Помимо обязательных встреч рано или поздно мы должны были столкнуться. Но присутствие Вольфганга всегда выводит меня из себя.

Я прохожу к другому концу стола и сажусь. Слуга успевает подать мне чёрный чай, прежде чем я подзываю собак к себе. Пломбир устраивается у моих ног, остальные остаются у него.

– Как обычно, – говорю я тому, кто обслуживает меня, протягивая руку за экземпляром «Дайджест Правитии». Обычно я не утруждаю себя чтением новостей, особенно когда знаю, что за каждым словом, циркулирующим в городском информационном потоке, стоят Вэйнглори. Власть их семьи не так очевидна, как принято считать. Это не просто сила убеждения и очарования – например, то, как он загипнотизировал шестерых правицианцев во время Пира дураков.

Нет.

Сила Вэйнглори проникает в любое созданное ими слово, любую статью, каждое изображение. Так они держат массы послушными и смирными. Все шесть правящих домов ежедневно используют свою связь с богами через унаследованные способности.

Каждая семья обладает силой, связанной с богом, которому они поклоняются. Эта сила передаётся от первенца к первенцу – только они являются законными наследниками, способными продолжить род.

Как, например, я и Вольфганг.

К счастью, наши силы не действуют друг на друга. А раз уж мы первое поколение без братьев и сестёр, то вместе с силой нам достаётся и иммунитет.

Именно поэтому их влияние на меня не распространяется. Но я всё равно стараюсь не читать эту мерзкую прессу, вечно воспевающую сидящего напротив мужчину. Однако лучше делать вид, что я читаю, чем лишний раз смотреть ему в глаза.

Молчание за столом такое же тяжёлое, как буря за окнами. Его нарушают только редкий шелест переворачиваемых страниц и звон фарфора, когда чашка возвращается на блюдце.

Слуга приносит мой завтрак: два кусочка поджаренного хлеба, яйца и чёрная икра. Я надкусываю тост, но взгляд сам падает на Вольфганга. Он больше не читает. Он следит, как я ем.

– Проблемы? – холодно спрашиваю я, проглотив кусок.

Он пожимает плечами и снова утыкается в газету. Я хмурюсь и уже хочу вернуться к еде, как замечаю рядом с ним тарелку, отставленную в сторону.

Тост. Яйца. Икра.

Кусок хлеба в моём горле оборачивается тяжёлым комком. Мы с ним выбираем одно и то же.

– У нас встреча с Клэр из газеты в десять утра, – провозглашает Вольфганг.

Я прерываюсь от раздумий, смотря как он закрывает лицо, держа газету перед собой.

– Зачем? – ворчу я, раздражение в голосе едва не вспыхивает, я делаю глоток остывшего чая.

Неделя была переполнена скучными людьми и обязательными встречами, и я хочу побыть в одиночестве в Поместье. Или хотя бы провести вечер с Джемини или Белладонной.

Краем глаза он бросает на меня едва заметный, но раздражённый взгляд, и мой взор невольно падает на его губы – его язык скользит по нижней губе.

– Рекламная статья, чтобы официально объявить о нашем… – он делает паузу, губы кривятся в улыбке, а внимание возвращается к глупой статье, которую он читает. – Совместном правлении.

Он аккуратно складывает газету и с хлопком опускает её на стол. Проведя рукой по короткой бороде, делает долгий глоток чая, и мой взгляд невольно – снова – опускается к его кадыку, который двигается при глотании. Вставая, он опирается кулаками о стол, и его шёлковая пижама низко свисает на бёдрах. Наклонившись вперёд, он пригвождает меня к месту своим пристальным взглядом.

– Ты, наверное, замышляешь мою смерть за закрытыми дверями, – его рот искривился в оскале. – Я твою замышляю. Однако советую тебе вести себя в публичных местах так, будто мы одна команда. Поняла?

Я со всей силы швыряю чашку на стол, чай расплескивается.

– Не смей мне приказывать, Вэйнглори. Ты не выше меня и никогда не будешь.

Его взгляд становится ледяным, он позволяет напряжённой тишине окутать нас, пока его оскал не превращается в враждебную улыбку.