Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Как всегда, я оставила Джеремайю в заведенном седане в нескольких улицах отсюда.

Я убиваю. Он собирает.

На этот раз меня потянуло к гавани.

Плечо Вольфганга прижато к моему под широким зонтом, пока мы жмемся в узком переулке, выжидая время. Вдалеке едва видны шатровые своды Пандемониума. Нам следует держаться своих районов, как велено, но смерть не знает границ.

Я иду туда, куда она зовет.

Втягиваю голову в воротник длинной кожаной куртки. Шум ливня яростно барабанит по куполу зонта.

Он, должно быть, замечает мою дрожь, ледяной холод дождливой зимней ночи въедается в мышцы. Без единого слова, не отводя пристального взгляда от улицы, он обвивает рукой мою талию и притягивает к себе.

Я не сопротивляюсь, лишь переступаю поближе. Мы молча ждём. Улицы пустынны, пропитаны запахом сырой земли и ледяного ветра. Большинство горожан устремились на сторону владений Александра: его вакханалия продлится ещё три дня.

Лёгкое покалывание у основания шеи заставляет меня резко повернуть голову налево. Чувствую, как пальцы Вольфганга впиваются в ткань моего пальто, словно он слышит стук моего сердца, словно различает мелодию, плывущую по ветру.

Вот он.

Тот, чья участь предрешена этой ночью.

Его плечи подняты к ушам, шаги быстрые, голова опущена, он пытается пережить бурю без зонта. Еще один квартал, и он пройдет прямо перед нами. Как насекомое, идущее в паучью сеть. Мне нужно лишь подождать.

Еще несколько шагов.

Вольфганг становится беспокойным, будто борется с кровожадным порывом наброситься. Схожий импульс жужжит и во мне, пока я отсчитываю шаги жертвы.

Это по природе своей наркотик.

На вкус как электрический разряд.

Сейчас.

Я выхожу под дождь и протягиваю к нему руку – саму длань смерти. Не утруждаю себя тем, чтобы закрыть ему рот. Пусть кричит. Пусть звёзды услышат его мольбу, словно реквием.

Зацепляю локоть за его шею. Мой клинок с силой впивается в рёбра, пока я втягиваю его в тень, где ждёт Вольфганг.

Вольфганг швыряет зонт на землю, словно ему нужно раскрыться, подставить себя небу, наблюдая за мной. Он позволяет дождю стекать по лицу, пока я убиваю. Он ощущает влажную ледяную дрожь природы, пока я дозволяю ему разделить моё поклонение.

Чего он не ожидает, так это того, что я прижму его к кирпичной стене, и ничего не подозревающий человек окажется зажат между нами. Рот Вольфганга приоткрывается. Шум ливня, крики нашей жертвы – все это заглушает его шокированный выдох.

Но глаза Вольфганга красноречивы, и я жажду прочесть каждую страницу его книги. Ту, что теперь отпечаталась в его радужках. Его руки движутся естественно, словно мы отрепетировали этот танец прежде. Они обвиваются подмышками жертвы, словно смертоносная змея, гремучая и не дающая вырваться, его ладони поднимаются к подбородку, открывая мне горло.

Я быстра. Нетерпелива.

Мой острый клинок проходит по всей ширине горла жертвы. Его рев сменяется чем-то более животным, пока лезвие не перерезает голосовые связки, и все, что остается – это булькающий хрип и хлещущая кровь. Его сердце бьется слабо, я ощущаю теплые брызги на своем лице. Вольфганг рычит. Бросает тело на землю и резко разворачивает меня, так что теперь к стене прижата уже я.

Человек умирает у наших ног.

Но лишь смерть становится свидетелем его своевременного ухода.

Я же предпочту стать свидетелем торжества Вольфганга.

Как почернели его глаза. Как его промокшие под дождем губы жадно тянутся к моим. Его ладони покоятся по бокам моего лица, пальцы впиваются в волосы, пока он выдыхает из меня все воздух. Пусть забирает. Пусть он станет причиной, по которой я дышу.

Я стону прямо в его рот. Наши языки горячие, влажные; его бёдра прижимают меня к стене всё сильнее. Мои руки впиваются в куртку, тянут снова и снова.

Ближе.

Ближе.

Ближе.

Пока мы не сливаемся в две половины одного тела. И даже этого всё ещё недостаточно.

Его ладонь скользит по моей щеке. Я ощущаю холодное прикосновение перстня с печаткой, металл едва касается кожи. Не знаю, что мной движет. Но я отрываюсь от поцелуя, и желание обладать чем-то, что принадлежит ему, кружит голову не меньше, чем жар, разливающийся внизу живота.

Его глаза тлеют. Бровь приподнимается, когда я беру его левую руку и медленно обхватываю губами его мизинец. Втягиваю палец в рот, слушая низкий хриплый стон Вольфганга, пока провожу зубами по кольцу, медленно стаскивая его.

Большой палец его другой руки скользит по моей щеке.

– Что ты задумала? – спрашивает Вольфганг. Его голос голоден. Требователен.

Я улыбаюсь. Надменно, как он сам. И не пропускаю пробежавшую в его взгляде искру удивления.

Надеваю его кольцо на свой указательный палец, золото неожиданно теплое.

– Скрепляю наши судьбы.

41

–

МЕРСИ

Стоя прямо под струями душа, я чувствую, как вода стекает по затылку, и откидываю мокрые волосы от лица. Пар смягчает ноющую боль в мышцах. Это приятная боль – знак того, что все мною задуманное, свершилось.

Я только что вернулась в Поместье Правитии. После сбора дани смерти Вольфганг настаивал, чтобы я позволила ему пойти со мной и наблюдать, как совершаю свой ритуал.

Тщательно срежиссированная фотография. Затем языки пламени.

Я отклонила его просьбу, сказав, что должна завершить это в одиночестве. Я отвела взгляд, когда по его лицу промелькнула досада. Но он не сказал ни слова, лишь поцеловал меня в лоб, провел большим пальцем по подбородку и оставил меня одну в переулке.

Под пронизывающим холодным дождем.

Я не могла объяснить ему, что рядом с ним едва способна связать две мысли. Отклик на зов смерти всегда помогал усмирить ум – это медитативное действо, возвращающее меня к самой себе.

Я не сожалею, что отказала Вольфгангу сегодня. Мне нужно было пространство, перевести дыхание прежде, чем вернуться в Поместье; вздохнуть, прежде чем вновь искать его в безмолвии залов, среди эха шагов по мраморным полам.

Выключив поток горячей воды, я ступаю босыми ногами на плюшевый ковёр. Чувствую себя обновлённой. Не утруждая себя полотенцем, позволяю воздуху касаться тёплой кожи, пока она медленно сохнет.

Стою перед большим зеркалом в ванной и расчесываю мокрые волосы, погруженная в бессмысленную грезу, пока блик на кольце Вольфганга не ловит свет.

Я замираю.

Руки бессильно опускаются по швам.

Смотрю на свое отражение.

Подношу руку к губам, вожу туда-сюда твердым металлом его кольца. Легкое покалывание жара разгорается внизу живота, пока я вспоминаю наше недавнее время вместе.

Было бы так проще продолжать ненавидеть его.

Чтобы его присутствие раздражало, как вши, ползущие по коже головы.

Но я не могу вычеркнуть последние недели. Это медленное, но неотвратимое погружение в безумие.

А что это еще, как не безумие?

Он вгрызся в мой разум, мое сердце… мою душу.

Пока пальцы всё ещё у губ, я всматриваюсь вглубь зеркала, воскрешая в памяти слова Оракул:

«Слияние двух судеб».

Что-то во мне жаждет принять это – окунуться ещё глубже в безрассудство рядом с Вольфгангом. Но для этого потребовалось бы безмерное доверие, а его, я уверена, во мне нет.

С момента моего злополучного рождения я не доверяла никому, кроме себя.

А теперь… От меня ждут, что я доверюсь человеку, которого уже однажды предала.

Как он вообще может мне доверять?

Кажется, мы обрекли себя с самого начала. И все же… опьяняющая картина нашего союза как символа новой эпохи для города кружит голову и манит так же, как и сам Вольфганг.

Накинув короткую ночнушку и халат, я покидаю спальню в поисках своих псов. Их отсутствие направляет меня в Западное крыло. Залы погружены в ночную тьму, лишь слабые отсветы теплого света исходят от бра под самым потолком. Подходя к двери спальни Вольфганга, я вспоминаю последний раз, когда стояла на этом самом месте, когда застала его за непристойным моментом, и когда моя ненависть к нему лишь подпитывала гипнотическое влечение.

Мне больше не найти утешения за этой броней.

И все, что осталось… это я сама.

В отличие от прошлого раза, я не таюсь в тени, а толкаю дверь и вхожу. Вижу своих собак, уютно устроившихся вокруг Вольфганга на кровати. От этой картины дыхание перехватывает, а внутри всё сладко сжимается.

Вольфганг лежит поверх покрывала, прислонившись спиной к изголовью, без рубашки, лишь в черных шелковых брюках. Пломбир устроилась головой на его бедре, Эклер свернулся калачиком в ногах, а Трюфель на полу похрапывает, уткнувшись в ковер.

Вольфганг отрывается от книги, которую читает, смотрит поверх очков, и этот взгляд едва не сбивает меня с ног, словно я стала легче пера.

– Ты вернулась, – констатирует он, смотря обратно на страницу.

– Я думала, ты ненавидишь моих собак, – отвечаю я.

На его губах проступает легкая улыбка, и он пытается скрыть ее, быстро проведя большим пальцем по губам.

– Еще я думал, что ненавижу их мать.

Щеки пылают, и я готова броситься из комнаты от одного лишь смущения, которое вызывают во мне эти многозначительные слова.

Тишина повисает между нами. Я не делаю ни шага дальше.

Со вздохом Вольфганг снимает очки и кладет книгу в кожаном переплете корешком вверх на прикроватный столик, снова пригвождая меня взглядом.

Он молчит. Я молчу.

Склоняя голову, он похлопывает ладонью по кровати рядом с собой.

От этого движения Пломбир поднимает голову, наконец замечая меня в комнате.

Я убеждаю себя, что дело в собаках. Не в Вольфганге с его обнаженной грудью и шелковыми брюками, низко сидящими на бедрах. Пока я нерешительно приближаюсь, его глаза темнеют. Сбрасываю перьевые тапочки и халат, перекинув его через спинку кресла у туалетного столика.

– Я не останусь на ночь, – бормочу я, чувствуя себя глупо от этих слов.

– Как пожелаешь, Кревкёр, – озорно отвечает Вольфганг.

Я скольжу под тяжелое стеганое одеяло, и он делает то же самое; сатиновые простыни прохладны на коже. Прислонившись спиной к подушкам и изголовью, я чувствую, как Пломбир перестраивается, тычась носом в мою руку, выпрашивая ласку.

– Знаешь, – начинает Вольфганг, потягиваясь, прежде чем повернуться ко мне всем телом. – Хотя обстоятельства были весьма мрачными… – его улыбка становится самоуверенной. – Я никогда не спал так хорошо, как когда мы делили постель в подземных покоях, опасаясь за свои жизни.

Я нервно тереблю ноготь, не отрывая от него взгляда, слушая слова, которые он не произнес вслух.

«Когда мы спали в одной кровати».

– Это был спад адреналина, – вяло говорю я.

Вольфганг усмехается.

– Конечно, – Ленивым жестом проводит рукой перед собой. – Адреналин, – его взгляд становится серьезным. – И ничего общего с тобой.

Я изучаю его мгновение, рукой поглаживаю мягкую шерсть Пломбир, это помогает не чувствовать себя совершенно потерянной.

– Как ты можешь быть таким… невозмутимым во всем этом? – наконец спрашиваю я.

Он хмурит брови.

– Во всем этом? В нас?

Сердце сжимается от этого «нас».

– Да, – мой голос тих, и я внезапно желаю, чтобы мой дорогой бог смерти явился и забрал меня, лишь бы избавить от этих чувств, которые я не хочу признавать.

– Мерси, – говорит Вольфганг, его рука медленно находит мое колено поверх одеяла. – Зачем бороться с этим?

– Потому что ты жаждал моей смерти ровно столько, сколько я – твоей?

Он проводит рукой по челюсти, будто обдумывая. Затем делает легкий, почти небрежный взмах пальцами.

– И все же у богов на нас были свои планы.

– И это единственная причина? – выдыхаю я сквозь зубы. – Боги?

Вольфганг смотрит твёрдо, с лёгкой насмешкой приподнимая бровь.

– Разве мы не их слуги? Разве мы не обязаны им нашей судьбой?

Я смотрю ему в глаза, но молчу, пережевывая слова. Они ощущаются как песок на языке и в горле. Жесткие и шершавые.

– Судьба, – повторяю я шепотом.

Как сказать ему, что мои чувства к нему больше, чем судьба?

Если это вообще возможно.

Слово «судьба» звучит как цепи; они гремят, скрипят и стонут в своих оковах, напоминая, что, что бы ни было, он не выбирал меня. Это сделали боги.

Может ли судьба быть единственной причиной, по которой я игнорировала тревожные звоночки, нарушала правила – лишь ради мимолетного вкуса его губ? Так ли ощущается одержимость? Это ли я чувствую?.. Нет, уж точно не судьба.

Вольфганг тянется ко мне, сквозь ту каменную стену, за которой я пыталась укрыться. И я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моей щеки, осторожно убирая непослушную прядь за ухо.

– Что же такого я сказал, моя погибель?

Его взгляд мягок – слишком мягок – цвет его глаз не стальной, а цвета утреннего неба. Я отвожу глаза.

– Ничего, – бормочу я после долгой паузы.

Взяв мою руку в свою, он прикладывает губы к еще заживающему порезу на запястье от кровавого ритуала недельной давности. На его губах играет лукавая улыбка, когда он смотрит на меня сквозь ресницы.

– Тогда останься на ночь.

Горло сжимается, а сердце скачет, как гладкий камень, пущенный по воде.

– Но собаки, – слабо возражаю я, пытаясь найти любую отговорку, лишь бы не свою шаткую уязвимость.

– Что с собаками? – отвечает Вольфганг с раздраженным вздохом. – Они куда менее пугливы, чем их мать, – мой взгляд скользит по кровати, где псы мирно спят. – Хватит сопротивляться тому, что уже есть, – он кладет наши сцепленные руки на Пломбир, все еще лежащую между нами. – Возможно, от одного раза тебе понравится.

Смотрю на его лицо, и слова срываются сами:

– Мне уже когда-то понравилось.

– Ах, да, вдвоем отвечать на зов твоего бога, было весьма занимательно, – говорит он насмешливо, но обычная едкость в его тоне сменяется чем-то гораздо теплее… нежнее.

Слова продолжают вырываться без моего желания.

– Я не это имела в виду.

– Что же тогда? – спрашивает он, склоняя голову.

Я прикусываю губу, не понимая, зачем мне это рассказывать.

– Тот день, когда ты пришел смотреть, как я сжигаю тело. Когда спрашивал о фотографиях.

Улыбка Вольфганга расплывается шире, будто он вспоминает сходные чувства, связанные с тем днем.

– Неужели, Кревкёр?

– Пока все не испортилось, – отвечаю я с легким смешком, имея в виду труппу актеров и реконструкцию Лотереи.

Он качает головой, его тихий смешок звучит почти задумчиво. Он сжимает мою ладонь. Его взгляд поднимается, становясь серьезным.

– Наблюдать за тобой… – начинает он, и его голос опускается на октаву ниже. – Не думаю, что «понравилось» – то слово, которым я бы описал свои чувства в тот день.

Аккуратно сдвинув голову Пломбир со своих колен, я отправляю ее в изножье кровати. Она подчиняется, укладываясь рядом с Эклером.

Я пододвигаюсь ближе к Вольфгангу. Его свободная рука обвивает мое бедро, притягивая еще ближе.

– Что же тогда? – спрашиваю я, проводя длинным ногтем по его животу. – Какое слово ты бы использовал?

Его рука медленно поднимается к моему лицу: пальцы погружаются в волосы, а большой палец ласково проводит по щеке. В уголках его губ зарождается улыбка, а в глазах мерцает едва уловимая гордость.

– Завораживающе.

Эти слова обволакивают, словно тёплый мёд, – проникают вглубь, зажигая в груди тихое пламя.

Слова рвутся наружу, и я больше не пытаюсь их удержать.

– В тот день у меня был день рождения.

На лице Вольфганга вспыхивает искреннее удивление:

– Неужели?

Я молча киваю.

Его улыбка теплеет ещё сильнее:

– И ты провела его со мной?

Я снова киваю, не произнося ни слова.

– Ну и ну, – говорит он с веселым оттенком. Он притягивает меня еще ближе, моя голова теперь покоится на его обнаженной груди, пока он откидывается на подушки. – Какая приятная мысль.

Я засыпаю в его объятиях, пока он гладит мои волосы, слыша мирный стук его сердца.

42

–

МЕРСИ

Свернувшись калачиком на кожаном диване в библиотеке, я пытаюсь уговорить себя взять книгу и почитать. Вместо этого я смотрю на витражное окно, а мои мысли как одна длинная извилистая тропа, ведущая в никуда.

Сегодня последний день Сезона Поклонения. День Джемини. Обычно я навещала его, пока он собирает секреты, будто пригоршни земли, у своих приверженцев. Не сегодня. Угроза над нами все еще нависает, и вот я здесь, собираю собственного рода секреты в виде бесчинствующих эмоций.

Последние три дня мы спали в одной постели. Две ночи Вольфганг приходил ко мне и устраивался рядом.

«Там, где мне и положено», – говорил он с привычной надменностью, приподняв подбородок.

Собаки его просто обожают.

Потому я и согласилась.

Странно, но привыкать к его присутствию оказалось легко. За всей нашей враждой словно скрывается какая-то необъяснимая лёгкость. Кажется, она существовала между нами всегда, просто ждала, когда мы это заметим. Хотя вряд ли кто-то из нас мог такого ожидать.

– А вот и ты, – раздается голос Вольфганга, и я вздрагиваю.

Он обходит диван и останавливается передо мной. Его лицо сияет, он стоит широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Сегодня его костюм черный, темный вельветовый жилет, под ним фактурная рубашка. В голове мелькает мимолетная мысль.

Интересно, он выбрал черный, чтобы сочетаться со мной?

Это глупо. Не хочу думать об этом.

– Что такое? – говорю я с игривой ноткой, ожидая, когда он объяснит, отчего выглядит таким смущенным.

– Ты должна пойти со мной, – отвечает он, протягивая руку.

– Зачем? – осторожно спрашиваю я, но все же беру за руку, его кожа теплая и маняща.

Он притягивает меня в объятия, на каблуках мы практически одного роста. Он быстро целует меня в нос.

– Это сюрприз.

– Я не люблю сюрпризы, – я сама себя не узнаю, когда за этим заявлением издаю смешок.

– Что ж, – начинает он, подмигивая и выводя меня за дверь, – это потому, что тебе еще никогда не устраивал сюрпризы Вольфганг Вэйнглори.

Я молча следую за ним, но не могу отделаться от мысли, что его слова правдивы в гораздо более глубоком смысле. Ничто в Вольфганге не оказалось таким, как я думала.

– Ты ведешь меня в купальню? – спрашиваю я. Вольфганг бросает на меня насмешливый взгляд. Мы идём по пустынному коридору – его ладонь в моей руке ощущается тёплой, надёжной тяжестью. Наши шаги гулко отдаются от каменных стен. – Разве это может быть сюрпризом?

Я пожимаю плечами, с трудом сдерживая робкую улыбку. Легкость, что витает между нами, сладка, как его парфюм, щекочущий обоняние. Та самая непринужденность, что набирала силу всю прошлую неделю, окутывая нас, словно успокаивающий плащ.

– Мы пришли, – говорит он с оживлением, останавливаясь у закрытой двери в нескольких шагах от входа в купальню.

– Сюрприз внутри? – спрашиваю я, скользя взглядом по лицу Вольфганга, будто надеясь найти ответ.

– Открой дверь, – настаивает он, и глаза его горят.

В горле сжимается комок. То ли от волнения, то ли от осознания, что это его подарок мне.

Я прикусываю внутреннюю сторону губы, обхватываю большую дверную ручку и робко толкаю дверь.

Сначала глаза не могут толком разобрать, на что я смотрю. Словно, переступив порог, я каким-то образом перенеслась обратно на свои земли.

– О, боги…

Я оглядываю комнату. Мои слова растворяются в невнятном лепете, пока я пытаюсь осмыслить увиденное.

Это почти точная копия моего крематория.

Каменный свод над нержавеющим оборудованием. Гладкие поверхности из черного обсидиана. Я замечаю маленькие элементы темно-красного и бархата, будто Вольфганг не смог удержаться и сделал в этой комнате что-то от себя.

– Теперь ты можешь оставаться рядом, – тихо говорит он возле меня. Его голос робок, словно он ждет, что я скажу, как ненавижу это.

– Так вот почему ты это все задумал? – спрашиваю я в благоговейном изумлении. Ну конечно же, как иначе? Он кивает, улыбаясь. – Когда? Как?

Ком в горле разрастается – сначала камень, потом валун, целая кирпичная стена, через которую почти невозможно пробиться. Я цепляюсь взглядом за Вольфганга, не позволяя себе отвести глаза.

– Но… – я с трудом сглатываю, пытаясь протиснуть слова сквозь эту преграду, – несколько недель назад мы готовы были перегрызть друг другу глотки.

Он опускает взгляд, засовывает руки в карманы. Осматривает комнату, словно ищет в ней опору, а потом снова смотрит на меня.

– Боги заставили меня, – говорит он с нарочитой небрежностью, явно преуменьшая свои усилия.

На его лице расцветает улыбка, и у меня замирает сердце. Он выдерживает паузу, позволяя тишине сгущаться между нами.

– К тому же, на территории Поместья Правитии давно пора было построить крематорий. Твоя семья ведь тоже правила городом, верно?

– Они сжигали тела публично, – отвечаю я, всё ещё не в силах осмыслить, что Вольфганг действительно придумал и построил для меня крематорий.

До того, как мы стали… такими.

– Правда? – Вольфганг удивлённо приподнимает брови.

Я киваю.

– Кревкёры, кажется, сто лет назад были куда менее скрытными, – добавляю с лёгкой усмешкой.

Доставая руку из кармана, он подходит ближе, пальцами обхватывая мое предплечье. Он слегка сжимает его. Его взгляд такой открытый и уязвимый.

– Тебе нравится?

Робкая интонация его вопроса наконец выводит меня из оцепенения. Я руками обвиваю его шею.

– Да, – говорю я в миллиметре от его губ. – Конечно. Я в восторге.

Его ладони скользят к моим бедрам, смыкаясь за моей спиной, пока он мягко целует меня.

– За той дверью есть комната-студия для твоих снимков, – говорит он, кивая головой в сторону двери справа.

Я смеюсь и отвечаю на поцелуй.

– Ты все продумал.

Он улыбается, руками сжимая меня еще крепче.

– Что угодно, лишь бы ты была поближе.

–

Мы проводим вместе следующие несколько часов, большую часть – в купальне, где я сижу в плюшевом кресле у воды и слушаю, как Вольфганг играет на скрипке у больших окон, солнечные лучи сверкают на его инструменте.

Впервые я могу предаваться созерцанию его таким – не таясь и не пытаясь дразнить, чтобы привлечь внимание. Засученные рукава обнажают предплечья, волосы слегка растрепаны. Он – шедевр в движении. Ожившая резьба, изображающая самого бога. Он – воплощенная красота в материальной форме.

Внезапно Вольфганг обрывает мелодию, выводя меня из задумчивости. Сверившись с часами, он тихо ругается и торопливо убирает скрипку в футляр.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Его улыбка теплая и чарующая, когда он смотрит туда, где я сижу.

– Ничего, я просто опаздываю на совещание в Башню Вэйнглори. Обычно я бы отправил Диззи вместо себя, но она занята, вышла на след.

– Насчет взрыва?

Он кивает, натягивая пиджак. Подойдя к моему креслу, он наклоняется, упираясь ладонями в подлокотники. Его ухмылка становится соблазнительной, когда он заглядывает мне в глаза, касается носом моего, прежде чем мягко поцеловать в губы.

– Будешь скучать? – спрашивает он, отрываясь, но оставаясь близко; его голос будто приятная струйка, стекающая по позвоночнику. Его губы скользят по моим, пока он ждет ответа.

– Возможно, – кокетливо говорю я.

Он усмехается, погружаясь в более глубокий поцелуй, прежде чем оторваться.

– Ты не против подняться наверх одна? Мне нужно идти как можно скорее, – говорит он, поправляя галстук.

Я насмешливо дую губы.

– Думаю, справлюсь.

Он тепло улыбается, затем посылает мне воздушный поцелуй, быстро прижав руку к губам, и выходит из купальни. Я смотрю на то место, где он исчез, и моя грудь наполняется странной нежностью, а его поцелуй все еще отзывается щекоткой на губах.

–

Переступая порог гостиной, я скрываю легкий шок, неожиданно заметив Диззи у камина.

– Диззи, – бормочу я, хмуря брови от раздражения. – Вольфганга здесь нет.

Она оборачивается на мой голос. Лицо её остаётся холодным, взгляд медленно скользит по моей фигуре, затем возвращается к лицу.

– Я знаю, – отвечает она.

Волосы на затылке встают дыбом, все чувства внезапно обостряются.

Здесь что-то не так.

– Если ты знаешь, что его здесь нет, то должна понимать: ты нежеланный гость в наших личных владениях, – говорю я, расправляя плечи. Пальцы невольно нащупывают кинжал под юбкой.

Диззи переводит взгляд на моё бедро, затем вновь смотрит в лицо, и на губах её расцветает натянутая, едва заметная улыбка.

– Не хочешь знать, зачем я здесь? – её голос льётся приторной сладостью, и чем дольше я сверлю её взглядом, тем сильнее разгорается желание выставить её за дверь.

– Меня это не интересует, – отвечаю с лёгкой усмешкой.

Она сухо смеётся, направляясь к двум диванам, стоящим друг напротив друга.

– О, я думаю, тебя это заинтересует.

Поправив взъерошенную блузку, она опускается на софу и изящным движением руки приглашает меня присоединиться.

В воздухе витает ледяной холодок – недобрый знак. Что-то подсказывает: мне не понравится то, что она собирается сказать. Но вопреки себе я не выставляю её прочь. Любопытство берёт верх. Я подхожу к дивану и остаюсь стоять.

После тягостной паузы Диззи наконец произносит:

– Поздравляю с победой. Она была заслуженной.

Я бросаю на нее недоверчивый взгляд, сужая глаза, пытаясь разгадать смысл за ее словами. Я знаю, что она была правой рукой Вольфганга все эти годы, но она не связана ни с одной из шести семей и, следовательно, не присутствовала в день Лотереи.

Так почему же звучит так, будто она знает, что на самом деле произошло в тот день?

– Довольно, – выплевываю я. – Говори, зачем пришла, или убирайся.

– Хорошо, – ее лицо становится каменным и куда более угрожающим, темные глаза наполняются отвращением. Она закидывает ногу на ногу, складывая руки на колене. – А что, если бы я помогла тебе стать единоличной правительницей Правитии?

43

–

МЕРСИ

Слова Диззи повисают между нами как гниющие внутренности, роняющие прогорклую кровь на ковер. Мне требуется несколько бешеных ударов сердца, чтобы осознать всю тяжесть сказанного.

– Мерзкая соплячка, – огрызаюсь я. – Я могу раздавить тебя одним лишь кончиком каблука. С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?

Она выдерживает паузу, растягивая тишину, будто намеренно пытается меня запугать. Одной этой дерзости уже достаточно, чтобы свести с ней счёты.

Её улыбка медленно перерастает в демонический оскал.

– Я могла бы убить его за тебя.

Ей не нужно произносить имя, я и так понимаю, о ком речь.

Вольфганг.

Сердце пускается в бешеный ритм, втрое быстрее обычного. Шок обрушивается ледяной волной, сковывая дыхание.

– Ты смерти ищешь, Диззи? – цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как сводит челюсть. – Как ты смеешь глумиться над богами?

Она склоняет голову, удлинённое каре скользит с плеча.

– Над чем именно? – тихо спрашивает она. – Над тем, что озвучила то, о чём ты сама мечтала всё время? Я знаю, что ты сделала на Лотерее, Мерси, – она подаётся вперёд, упирается локтями в колени. – Совместное правление – не то, чего ты желала, верно?

Я прищуриваюсь, холодный пот выступает на лбу.

– Откуда тебе это знать?

Она фыркает, откидываясь на софу и скрещивая руки на груди.

– Люди болтают, – она заправляет прядь волос за ухо. – Не все так фанатично привязаны к традициям, как вы.

Живот скручивает от ярости, будто ржавые гвозди впиваются в тело.

– Я должна выпотрошить тебя за одну только мысль об убийстве одного из нас.

Ее смех холоден.

– Только не говори, что ты успела проникнуться симпатией к Вэйнглори, – она приковывает меня жестким взглядом. – Поверь, при первой же возможности он предаст тебя без колебаний.

– Не предаст, – парирую я.

– Ты забыла, что я проработала под его началом почти половину жизни? – её губы, окрашенные алым, кривятся в презрительной усмешке. – Вольфганг никогда не сможет любить никого, кроме себя. Он настолько самовлюблён, что даже не заметил угрозу, всё это время таившуюся у него под носом.

– Значит, это была ты, – произношу я, делая шаг вперёд и приподнимая подол платья, чтобы обнажить кинжал.

– Да, – отвечает она просто, с той самой надменностью, что буквально провоцирует меня нанести удар. И всё же что-то удерживает мою руку.

Она посеяла семя – и теперь я, застыв, наблюдаю, как оно прорастает. Безрассудное. Разрушительное. Словно инвазивные лианы, оно заползает в каждую трещину моей рациональности, оплетает разум.

– Раскрыть секрет? – спрашивает она, не отводя взгляда, снова упираясь локтями в колени. – Признаю. Изначально мы планировали убить вас всех, расчистить путь для новой эпохи. Но передумали. Вы шестеро слишком сильны. Поэтому мы сменили курс и выбрали следующий лучший вариант.

Я даю тишине сгуститься, провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда. Она безумна, если всерьёз полагает, что я поверю хоть единому её слову.

– И убийство одного из нас – твоё решение? – спрашиваю холодно. – Ты, должно быть, считаешь меня такой же самовлюблённой, как и своего хозяина.

Её самоуверенность не исчезает.

– А ты бы предпочла испытать удачу с Вольфгангом? – её смех звенит злорадной нотой, и пальцы мои крепче смыкаются вокруг кинжала, всё ещё скрытого у бедра. – Твоя жизнь стоит такого риска?

Сжимаю губы в тонкую линию, мой взгляд становится хищным.

– Глупая девчонка. Я не боюсь смерти, – рычу я.

Она не отводит глаза, лишь приподнимает бровь.

– А как насчёт предательства?

Предательство.

Слово врезается, как лезвие – острое, беспощадное. Оно вспарывает грудь, ломает рёбра одно за другим, пока внутри не остаётся ничего, кроме сердца: обнажённого, окровавленного, беспомощно бьющегося.

Горло сводит спазмом. Я выдерживаю паузу, собираю волю в кулак, лишь бы голос не дрогнул, когда наконец заговорю.

Мой сухой смешок пропитан снисхождением.

– С чего ты взяла, что я не расскажу это Вольфгангу?

В Диззи сквозит какая-то напыщенность, и я невольно задумываюсь: уж не переняла ли она эту надменность у самого Вольфганга?

– Просто предчувствие, – отвечает она, равнодушно пожимая плечами.

Её манера разговора начинает невыносимо раздражать. Я резко отмахиваюсь:

– Убирайся с глаз моих! – рявкаю я.

Мой тон действует на неё, словно кинжал у горла: Диззи вздрагивает. Её испуг слегка успокаивает мои взвинченные нервы.

Она поднимается, но я даже не смотрю в её сторону.

– Ты знаешь, как со мной связаться. Только учти, я не буду ждать вечно, – произносит она с напускной торжественностью.

Не оглядываясь, она покидает комнату.

–

Не могу сказать, сколько времени я провожу в тишине. Но чем дольше сижу, тем сильнее кажется, будто стены медленно сжимаются вокруг меня. Резко вскакиваю и стремительно вылетаю из гостиной.

Наш разговор не должен был так выбивать меня из колеи. Жалкая, глупая простолюдинка возомнила, что я поддамся на её угрозы. Либо она считает меня дурой, либо всерьёз полагает, что всё ограничится Вольфгангом.

Я несусь по длинному коридору, а стены будто пульсируют вокруг, словно живые. Чувствую себя загнанной в ловушку, обманутой в собственном доме.

Когда я врываюсь в атриум, дыхание становится тяжёлым, я втягиваю воздух носом, словно разъярённый бык. Внутри всё кипит, мысли путаются, разум едва справляется с нахлынувшим волнением.

В поле зрения попадают слуги, расставляющие стол к ужину.

– Вон отсюда! – выкрикиваю я.

Звук рвётся из горла – резкий, почти визгливый. Я едва узнаю собственный голос.