Текст книги "Танец смерти (ЛП)"
Автор книги: Наоми Лауд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Да.
– У нас встреча через полчаса, – говорит он с чрезмерной властностью в голосе для всего лишь соправителя. – Нужно обсудить детали предстоящей инаугурации, – добавляет он, пренебрежительно махнув рукой.
Я скрещиваю руки.
– Тогда перенеси ее.
Он тихо усмехается. Без тени юмора и с намеком на угрозу, делает несколько шагов ко мне.
– И что же может быть важнее того самого, ради чего ты это все устроила?
Сжимаю челюсть, бросаю на него скучающий взгляд.
– Твоя задетая гордость уже утомляет, – огрызаюсь я. – Смирись наконец.
Он бросается ко мне. Он быстр, но в этот раз я быстрее. Адреналин зашкаливает, когда я вонзаю кинжал ему под подбородок, ощущая, как натягивается кожа под моим лезвием. На этот раз он смеётся чуть громче, и от этого смеха по моей спине пробегает холодок. Эклер тихо рычит рядом со мной.
Дыхание Вольфганга становится тяжелым, подстраиваясь под мое. Это единственное, что я слышу – будто даже тишина, окутывающая комнату, старается держаться от нас подальше. Мы на расстоянии вытянутой руки, но даже так я ощущаю ваниль в его одеколоне. Она дурманит, путая мысли, и я с трудом сглатываю.
Я проворачиваю кисть, не отрывая глаз от его, и лезвие мягко прокалывает кожу. Вольфганг шипит, обнажая золотой клык и резец, но его гримаса медленно перетекает в хищную ухмылку, он не двигается, а в серо-голубых глазах зарождаются невысказанные угрозы.
– Начинаю думать, – задумчиво произношу я, прослеживая, как крошечная капля его крови скользит по лезвию, – что Проклятие забвения – куда более мягкое наказание, чем девятнадцать отвратительных лет рядом с тобой.
Отпустив его, я подношу клинок к губам. Сама не понимаю, зачем это делаю. Потемневший взгляд Вольфганга расширяется, он выглядит не менее пораженным, чем я сама. Но это не мешает мне медленно провести языком по лезвию, пробуя его кровь.
Его вкус, необъяснимо сладкий, с привкусом железа, взрывается на моих вкусовых рецепторах. Я подавляю стон, тело накрывает оглушающая волна пламени. Вольфганг смотрит на меня неотрывно, грудь все еще часто вздымается, он тяжело сглатывает, его рот приоткрывается, пока взгляд следит за тем, как мой язык скользит по нижней губе.
Я делаю шаг назад, с пылающей головой и телом.
– Мне нужно домой, – наконец говорю я слишком тихо. – Там тело, мне нужно… это личное.
Голос Вольфганга срывается на хрип, каждое слово наполнено оглушающей жаждой.
– Позволь мне пойти с тобой.
23
–
ВОЛЬФГАНГ
Я не знаю, как я здесь оказался. И не думаю, что Мерси это известно.
Еще мгновение назад мы были готовы вцепиться друг другу в глотки, и вот я уже сижу на скамье в темной, пустой комнате, наблюдая, как Мерси возится с трупом, облаченным во все белое. Легкая вспышка боли под подбородком выдергивает меня из мыслей, и, не отрывая от нее взгляда, я поднимаю руку, чтобы потереть место, где она меня задела. Запретный жар ползет вверх по позвоночнику при воспоминании о том, как она слизнула мою кровь с лезвия.
Хриплый стон, который, как ей кажется, я не услышал… Я сам не понимаю, как удержался от желания впечатать ее в стену и попробовать свою кровь на ее языке. Прокусить ее губы и в ответ почувствовать ее вкус.
Мои реакции на ее поступки становятся все менее объяснимыми. А просьба присутствовать при ее личном поклонении своему богу – пожалуй, самая ошеломляющая из всех. Но сильнее всего меня сбивает с толку то, что она согласилась.
Интересно, чувствовала ли она вкус моей крови, когда выдохнула тихое, обреченное «да». Не думаю, что она когда-либо позволила бы это, если бы нас обоих так не выбило из колеи произошедшее накануне.
Я все еще жду подвоха.
Возможно, следующим она сожжет уже мое тело.
Но пока я просто сижу и смотрю. Она усадила труп на стул и теперь осторожно расчесывает длинные светлые волосы.
– И что именно ты делаешь? – наконец спрашиваю я.
– Я сказала не разговаривать, – сухо отвечает она, даже не взглянув на меня, стараясь заставить тело сидеть прямо на металлическом стуле.
Я замолкаю.
Она зачесывает волосы назад. Скручивает их в пучок. Добавляет немного румян на щеки. Аккуратно укладывает руки на колени. Голубые глаза трупа открыты.
Я снова нарушаю тишину.
– Как я могу молчать, пока ты занимаешься… – я взмахиваю рукой в ее сторону, – всем этим.
Её изумрудный взгляд пронзает меня насквозь, но она ничего не говорит, продолжая суетиться вокруг своей добычи, нахмурив брови.
– Больше похоже на то, чем занялась бы Тинни, – добавляю я, скрестив руки.
Мерси громко и протяжно вздыхает.
– Это лучше, чем нежиться в купальне, пока плебеи осыпают тебя комплиментами, тщеславный волчонок, – огрызается она, делая шаг назад, чтобы оценить результат. Я слегка улыбаюсь, забавляясь тем, как легко её разозлить. – Тинни не единственная, кто любит хранить сувениры, – наконец поясняет она и направляется к шкафчику. Кроме скамьи, на которой я сижу, и стула с трупом, это единственный предмет мебели здесь. Она распахивает одну из дверец и достает камеру, выглядящую так, будто ее сделали еще до моего рождения.
Я наблюдаю за ней, пока она сосредоточенно вставляет свежую пленку. Ее длинные черные волосы убраны назад, обнажая плечи; на шее тонко поблескивает бриллиантовое ожерелье. Татуировка с гербом ее семьи – раскрытая ладонь с пламенем – занимает почти всю спину и исчезает под корсетом. Нас всех обязали нанести семейные знаки на спины в восемнадцать лет, в тот же год, когда мы официально стали участниками Лотереи.
Когда камера готова к съёмке, она настраивает освещение так, чтобы оно было направлено в основном на труп. Я задерживаю дыхание, стараясь проникнуться моментом, пока она делает снимок.
Затем, еще несколько снимков.
– Ты делаешь так каждый раз, когда убиваешь? – тихо спрашиваю я, когда она заканчивает.
Она поворачивается ко мне, и меня поражает отсутствие привычной суровости в ее лице. Словно в этом ритуале есть нечто, что сглаживает ее резкость.
– Только с теми, к кому меня призвали напрямую, – отвечает она.
Я бросаю на нее вопросительный взгляд, не до конца понимая, что она имеет в виду.
Она возится с камерой, избегая моего взгляда, пока говорит:
– В моих отношениях со смертью есть свои особенности. Я чувствую, когда кто-то вот-вот умрет, – говорит она. Я киваю, зная об этой стороне её способностей. Она убирает камеру обратно в шкаф и закрывает дверцу. – Но некоторые души мой бог просит доставить лично. Вот как эту, – она встречается со мной взглядом, лицо по-прежнему излучает мягкость и открытость. – Именно их я сжигаю сама. А фотографии сохраняю. Поэтому я и собираю десятину6 круглый год.
И тут до меня доходит, что она имеет в виду. Кроме Мерси, все мы отдаем дань для своих богов лишь в определенные периоды, а именно во время Сезона Поклонения. Он случается четыре раза в год. Последний был в день осеннего равноденствия, следующий – в зимнее солнцестояние. Мерси же вольна отдавать ее когда угодно и где угодно. Невольно задумываюсь, не поэтому ли в ней столько превосходства. И все же я не могу отрицать тепло, расплывающееся в груди, когда она делится со мной этой сокровенной частью себя.
Я несколько мгновений изучаю ее, прежде чем спросить:
– И что ты делаешь с фотографиями?
– Храню их в коробке.
– И все? – удивленно переспрашиваю я.
Она пожимает плечами, но ничего не отвечает. Направляясь к выходу, она распахивает дверь.
– Пойдем, – заявляет она. – Пора смотреть, как танцует пламя.
–
Мы молча смотрим на огонь, пока тело сгорает. От близости Мерси у меня по коже бегут мурашки, но я сжимаю руки в кулаки и прячу их в карманах брюк. Дым щиплет глаза, я подавляю кашель. Интересно, пропитается ли запахом одежда, но я молчу, понимая важность ритуала.
Когда Мерси считает свое поклонение завершенным, она меняет шпильки на шнурованные ботильоны на каблуке и выводит нас на кладбище Кревкёр. Три её добермана скачут рядом по тропе.
Солнце садится за тяжелыми серыми тучами. Дождь наконец прекратился, но земля под ногами все еще вязкая, мокрая.
– Я определенно выбрал не ту обувь, – презрительно фыркаю.
Мерси плотнее запахивается в меховое пальто, выражение лица у нее задумчивое.
– А у тебя вообще есть подходящая обувь?
Я поджимаю губы в ответ на её колкость, но молчу, потому что она права. Я не любитель природы. Как, впрочем, и пыхтящих, слюнявых собак.
Наблюдаю, как двое из них гоняются друг за другом, тогда как третий не отходит от Мерси ни на шаг. Взгляд скользит по кладбищу, цепляясь за разрушающиеся надгробия и кривые деревья, наполовину нависающие над тропой.
– И это все? – морщу я нос. – Мы просто бесцельно бродим?
С ее губ срывается легкий вздох.
– Да.
– Занятно, – бормочу я, пока хруст мертвых листьев под подошвами сопровождает тяжелую тишину.
Внезапно одна из собак, что гонялась, подбегает ко мне и бросает что-то к моим ногам. Присмотревшись, я понимаю, что это плечевая кость. Я замираю и косо смотрю на собаку. Она усаживается у моих ног, выжидающе глядя вверх, язык безвольно свисает из пасти.
– Чего она хочет?
Смешок Мерси настолько тихий, что я резко поворачиваюсь к ней, убежденный, что мне показалось. На ее губах играет едва заметная улыбка, когда она смотрит на собаку, но улыбка исчезает, как только она поднимает глаза и видит, что я смотрю на нее.
– Она хочет поиграть. Брось кость, – говорит она, и в ее голосе все еще звучит легкое веселье.
Я настороженно смотрю на Мерси. Достав из карманов перчатки из страусиной кожи, аккуратно их надеваю. Подняв кость двумя пальцами, спрашиваю:
– Это из могилы?
Она пожимает плечами, почесав одного из псов за ухом.
– Возможно.
– Как изысканно, – бурчу я, прежде чем неохотно сжать кость в руке и бросить ее в воздух.
Собаки восторженно лают и бегут следом, словно на ней все еще осталось мясо.
– Я уверен, что ты совершал куда более непристойные поступки, чем прикосновение к старой кости на кладбище, Вэйнглори. Прекрати этот спектакль.
Когда я слышу её провокационные слова, мне хочется запихнуть её в первую попавшуюся полувырытую яму и засыпать землёй. Я замираю, наткнувшись на ее пронзительный взгляд. Она изучает меня, стоя среди древних могил, половина ее лица скрыта тенью. Огонь, пылающий за ее радужками, отбрасывает меня назад – к тому моменту, когда я поймал ее за подглядыванием в купальне. И вдруг я понимаю, что скрывалось за ее последними тремя словами.
Прекрати этот спектакль.
Потому что она знает, что увидела той ночью, когда я играл на скрипке.
Она ищет человека под маской.
24
–
ВОЛЬФГАНГ
Пока солнце садилось над кладбищем Кревекёр, Мерси сообщила, что Джемини хочет, чтобы она навестила его в «Пандемониуме». Помимо вековой вражды наших семей, я никогда не питал к Джемини особой симпатии. Но это не помешало мне сказать Мерси, что я составлю ей компанию.
«Отличный повод для нашего снимка в неформальной обстановке», – сказал я.
Она пристально посмотрела на меня, и по ее лицу пробежала легкая волна любопытства – чуть приподнятые брови, сжатые алые губы.
Мне не хотелось зацикливаться на том небольшом затишье, которое установилось между нами в этот день. К счастью, она тоже не стала этого делать и просто кивнула.
А теперь мы здесь, в ее лимузине, каждый уткнувшись в свое окно с разных сторон заднего сиденья.
За одним исключением.
Я украдкой, искоса наблюдаю за ней, подперев подбородок большим пальцем, а указательный приложив к виску. Это словно быть запертым в тесном пространстве со смертельно опасным хищником. Даже если я и сам не менее опасен, это не заглушает смутное, тревожное чувство, пульсирующее в груди, когда я смотрю на нее.
Мой взгляд скользит вниз, к ее ногам. Она снова переобулась в туфли на шпильках, и что-то глубоко внутри болезненно сжимается, когда я вижу изящную нитку жемчуга, обвивающую ее лодыжки. Опять эти чертовы шпильки. Видимо, ее любимые.
Мои пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно дергаются. Я сжимаю руку на бедре, пока сознание лихорадочно прокручивает обрывки воспоминаний: Мерси лежит, раздвинув ноги, ее кожа податливая под моими прикосновениями.
Жар поднимается по позвоночнику, взгляд скользит вверх по ее ажурным чулкам к разрезу на платье, где так и манит взгляд ее кинжал. Потом смотрю на соблазнительный изгиб груди, приподнятой тугой корсетной шнуровкой, и встречаюсь взглядом с ее глазами, уже прикованными ко мне.
Я не отвожу взгляд. Не делаю вид, что меня поймали на разглядывании ее фигуры.
Вместо этого я просто продолжаю смотреть. Чувственная боль нарастает. Моё дыхание становится прерывистым. Молекулы в воздухе заряжаются от неудовлетворённой потребности, которую, я знаю, испытываем мы оба.
Она смотрит в ответ, ее выражение столь же серьезное, как и мое, а лицо то тонет в тени, то выплывает в свете уличных фонарей за окном.
– Джеремайя, – прорезает тишину Мерси, не отрывая от меня взгляда. – Останови машину. Дойдем пешком.
Разрывая зрительный контакт, я смотрю в окно. До гавани всего несколько кварталов. Не понимаю, зачем она велела остановиться здесь, но не протестую – мне нужен глоток свежего ночного воздуха Правитии.
Вокруг только жжёный миндаль и вишня.
Джеремайя быстро паркуется и выходит, чтобы открыть дверь. Поскольку я ближе к тротуару, выхожу первым, проводя ладонями по пиджаку, прежде чем протянуть руку Мерси.
Пересев на мою сторону, она замирает, одна ее нога уже за порогом. Спустя пару мгновений, она неохотно вкладывает свою руку в мою. Тяжесть ее ладони посылает дрожь вдоль шеи, мурашки бегут к макушке, и я отпускаю ее руку, как только она оказывается на тротуаре.
Это нелепо. Мне нужно взять под контроль эти необузданные реакции. Я прокашливаюсь, проводя рукой по бороде, и избегаю встречи взглядами.
Я должен чувствовать лишь ослепительное пламя ненависти.
А не эту бессмысленную притягательность.
Засунув руки в карманы тренча, я следую за Мерси по улице, замечая, как ее язык тела постепенно меняется. Она становится скованной, теперь, когда мы вдали от ее дома, в самом сердце города. Я словно наблюдаю, как она облачается в платье из невидимой кольчуги, она закрывается, и то спокойное присутствие, что я видел в ее владениях, полностью исчезает.
Это напоминает мне мою собственную маску. Или спектакль, как выражается Мерси.
Может, мы не так уж и отличаемся, как я считал поначалу…
Я прислушиваюсь к стуку ее каблуков по брусчатке, когда мы сворачиваем за угол, и что-то отвлекает мое внимание. Рука сама взлетает, хватая Мерси за запястье и заставляя замереть на месте.
Она поворачивает голову, смотрит на мою руку, а затем ее ледяной взгляд скользит вверх, ко мне.
– Что? – сквозь зубы процеживает она, насильно высвобождая руку.
Я наклоняю голову, пытаясь снова уловить тот посторонний звук.
– Мне показалось, я услышал свое имя.
Из переулка в нескольких шагах от нас доносится приглушенный смех. Я настораживаюсь, неотвратимо влекомый этим звуком. Подношу палец к губам, веля ей молчать, и жестом приказываю Мерси следовать за мной. Она бормочет что-то себе под нос, но не упирается.
В дальнем конце переулка видна приоткрытая черная дверь. Смех усиливается, сливаясь с выкриками и улюлюканьем. Похоже, внутри собралась небольшая толпа. С моего ракурса это выглядит как задняя комната какого-то заурядного заведения, но в углу есть небольшая сцена, способная вместить человек пять.
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это какая-то постановка. И еще несколько, чтобы стыд сковал меня, словно зыбучие пески, сплетенные целиком из унижения. Я смотрю в ужасе, как один из актеров, наряженный в тщетной и жалкой попытке изобразить меня, приближается к вульгарной копии Мерси.
Я закусываю внутреннюю сторону щеки, мои челюсти сжаты так, что боль отдает в висок.
– Сука! – визжит на сцене «Вольфганг», таща «Мерси» за волосы, и они падают на пол.
Холодная волна пробегает по спине. Это грубая реконструкция Лотереи. Я наблюдаю, застыв в омерзительном оцепенении, вынужденный заново пережить, как Мерси узурпировала мое божественное право править единолично.
Они борются на сцене, и толпа смеется, развлекаясь моим самым большим провалом.
Убийственная ярость, взрывающаяся во мне, едва не сшибает с ног.
Мне нужно стереть это мерзкое зрелище с лица земли, убить каждого в этой комнате. Я делаю широкий шаг внутрь, но меня мгновенно останавливает рука на плече. Шипя, как змея, я оборачиваюсь, чтобы оттолкнуть Мерси, но ей удается вцепиться обеими руками в воротник, оттащить меня от порога и прижать к кирпичной стене здания.
Она застала меня врасплох, но я быстро восстанавливаю контроль, разворачивая нас так, что теперь это она оказывается прижатой к стене, а ее меховая шуба зажата в моей ладони.
– Это еще одна твоя больная шутка, Кревкёр? – рычу я сквозь стиснутые зубы.
Маска Мерси не дрогает, выражение лица холодное, как у статуи.
– Не глупи, – с раздражением говорит она. – Это ты зашел в переулок. Не я.
Я снова вдавливаю ее в кирпичи.
– Сначала листовки, теперь это? Откуда, черт возьми, труппе бесклассовых актёров знать, что произошло на лотерее? Как они могли это знать?
Ее глаза сужаются, губы сжимаются в твердую линию.
– Я там не одна была в тот день. Зачем мне сливать такую информацию?
Я скалю зубы, находясь всего в нескольких сантиметрах от неё.
– Зачем? – говорю с недоверием. – Для тебя нет ничего святого, кроме твоих приватных ритуалов и жалких кукол смерти, – моя грудь давит на ее грудь, а ее аромат обвивается вокруг горла, словно веревка. – И еще, очернение моей репутации, было бы на руку тебе самой, не так ли, Кревкёр?
– Ты спятил, – она пытается оттолкнуть меня, но я слишком близко, чтобы она могла как следует меня ударить. – Отвали от меня, – плюется она.
Я не отпускаю ее. Напряженные секунды проходят в тишине, пока мы сверлим друг друга взглядами. Из открытой двери снова слышен смех, и я вздрагиваю.
Я не могу смотреть на нее ни секунды дольше. Отступаю, оставляя ее в темном переулке.
У меня есть дела поважнее.
Едва свернув за угол, я звоню Диззи и приказываю своим людям собрать всю труппу. Каждый из этих предателей поплатится.
25
–
МЕРСИ
Вольфгангу потребовалось всего два дня, чтобы арестовать труппу актеров и устроить их публичную казнь. У нас не было публичных казней более десяти лет, но Вольфганг был непреклонен в своем выборе, особенно в самом начале нашего правления. Я согласилась, не оказывая особого сопротивления. Хотя, на моем месте, я бы решила эту проблему куда более приватно. Мне не нужны посторонние свидетели, чтобы вершить свою месть.
Смерть – вот мой единственный зритель.
Воздух трещит от праздничного напряжения. Я почти физически ощущаю предвкушение толпы, собравшейся на городской площади у подножия горы Правитии. Они столь же жаждут крови, как и мы сами. Даже дети. Словно сардины в банке, половина города толкается плечом к плечу в надежде урвать шанс увидеть зрелище.
И какое же это зрелище.
Публичные казни, проведённые менее чем через месяц после Дня дурака, привели толпу в экстаз. О мрачном событии объявили и транслировали новости в круглосуточном цикле на всех медиа Вэйнглори вплоть до сегодняшнего дня. Вольфганг, разумеется, сохранил истинную причину в тайне. В городе Правитии несложно придумать правдоподобный повод.
Вольфганг едва признает мое присутствие с тех пор, как мы наткнулись на ту подпольную постановку. Это действует на нервы, особенно во время совещаний с остальными членами нашего совета. Его помощница Диззи выступала посредником между нами, и я уже готова перерезать ей глотку, только чтобы урвать хоть какую-то реакцию у Вольфганга.
В остальном, нам так и не удалось выяснить, как произошла утечка информации. Становится очевидно, что среди нас завелась крыса. Мы не сказали этого вслух, но я уверена, и Вольфганг, тоже, что эти казни напугают того, кто стоит за этой выходкой, и заставят его вернуться в тень.
А если нет?
Придется самой его отыскать и прикончить.
Сегодня днем солнце светит невыносимо ярко. Дождь не шел уже два дня, словно боги наконец-то вновь смилостивились над нами, смертными. В нескольких ярдах от ступеней, ведущих к горе Правития, возвышается помост, похожий на тот, что сооружали для Пира Дураков. Перед ним на коленях выстроилась труппа актеров, с руками, связанными за спиной.
Все шестеро рыдают, вымаливая прощение, что, кажется, лишь еще больше распаляет толпу, в то время как родственники осужденных истерично вопят с первых рядов, умоляя их пощадить.
Прекрасное зрелище.
Из правящей шестерки все пришли выразить поддержку, кроме Белладонны. Она не любит массовые мероприятия, особенно когда на них присутствует Александр.
Я поступила бы так же, если б мне не пришлось председательствовать на казни вместе с Вольфгангом, демонстрируя единство. Я прячусь за крупными черными очками, стоя с Джемини с левой стороны сцены. Вечный любитель театральности, он явился в черном цилиндрической шляпе, с короткой траурной фатой, прикрывающей половину лица, и шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее.
Он взбудоражен не меньше, чем толпа перед нами.
Константина, стоящая с Александром справа от платформы, сумела переплюнуть Джемини, будто явившись прямо из конца XVIII века. Ее светлые волосы завиты высоко надо лбом, розовые перья и банты украшают пышную прическу, а платье – настоящее облако тафты, расшитое жемчугом и кружевами.
Вольфганг в бархатном пиджаке цвета кровавой запекшейся раны с атласными лацканами горделиво стоит посреди сцены. Он похаживает за спинами шестерых коленопреклоненных с самодовольной улыбкой, застывшей на губах. Как правило, публичные казни – это прерогатива Константины, а не моя. Мой бог более изощрённый, чем её. Смерть не ищет возмездия, только разрушение.
Но Вольфганг попросил меня быть ответственной за смерть как минимум одного.
Смерть витает повсюду вокруг, я практически вижу цепи, сковывающие их души. Но в такой огромной толпе шестеро на сцене – не единственные смерти, что я ощущаю. Есть еще одна душа, которую мой бог заберет сегодня, и она затерянная где-то в гуще тел.
Для этих казней нет предписанного метода. Вольфганг может убивать как ему угодно, и любопытство щекочет основание моей шеи, когда он подходит к столу с арсеналом оружия. Интересно, что же он выберет.
Во мне рокочет глубокая, смутная волна предвкушения; я никогда раньше не видела, как Вольфганг убивает. Воздух сгущается, словно весь город затаил дыхание в ожидании его решения.
Мы все вытягиваем шеи, пока его пальцы медленно смыкаются вокруг деревянной рукояти, и он наконец вздымает в воздух топор. Толпа взрывается ликующими криками предвкушая кровопролитие – истинную жизненную силу Правитии.
Щелкнув пальцами перед стражами по краям платформы, Вольфганг приказывает им подвести к плахе того, кто осмелился изображать его в пьесе, и пригнуть его шею к дереву. Рыдания не прекращаются, но никто из важных персон не обращает на это внимания.
Особенно Вольфганг, который снимает пиджак и закатывает рукава черной рубашки. Он неспешно размахивает топором в воздухе, становясь перпендикулярно к будущему трупу. Поднимает свободную руку, взгляд его обращен к толпе, и гул стихает, переходя в приглушенный шепот.
Теперь ожидание уже колет мне кожу на руках, сердцебиение учащается, пока я наблюдаю, как Вольфганг аккуратно прикладывает острое лезвие к шее мужчины. Он расправляет плечи, кладет обе руки на топорище. Медленно вдыхает. Затем еще раз. Наконец, он замахивается и опускает топор с силой, его широкие плечи напрягаются под тканью рубашки, мышцы предплечий выпирают от усилия. Хлюпающий хруст лезвия, рассекающего плоть и кость, сливается с безумным ревом толпы.
Но казнь еще не завершена – лишь половина шеи перерублена. От удара кровь брызжет вверх, на лицо Вольфганга, и это зрелище пробуждает жар глубоко в животе. Я в предвкушении облизываю губы, медленно снимая солнечные очки, – мне нужно видеть его как можно яснее. Я будто вхожу в гипноз от его вида.
Он стремительно замахивается снова. Второй удар обрывает последние сухожилия, удерживающие голову на теле, успешно обезглавливая актера, изображавшего Вольфганга.
Потому что на этом жалком свете есть место только для одного Вольфганга.
Голова падает, беспорядочно катясь в нашу сторону сцены, и толпа ревет еще громче. Передав топор одному из стражников, Вольфганг подходит к голове и поднимает ее за волосы. Вздымая ее к плечу, он широко ухмыляется, брызги крови стекают с его лица, пока толпа голосит, приветствуя своего правителя. Я не обращаю внимания на укол зависти в сердце при виде того, как непринуждённо он наслаждается одобрением толпы.
Продолжая держать голову поднятой, он поворачивается к ней. Его потемневший взгляд на мгновение ловит мой, прежде чем его губы касаются щеки трупа в целомудренном поцелуе.
Из моих губ вырывается короткий, сдавленный вздох, сердце замирает в груди, пока я в упоении наблюдаю, как он мягко прижимает губы к отсеченной голове, не отрывая от меня взгляда.
Это длится всего несколько секунд. Не успеваю я опомниться, как Вольфганг уже швыряет голову на землю и сходит со сцены по направлению к Александру и Константине.
Резко оторвав взгляд от Вольфганга, я поворачиваюсь к Джемини, который смотрит на меня с пляшущим в глазах озорством.
– Что это было… – начинает он, но я обрываю его.
– Дай мне свой шарф, – рявкаю я, практически срывая его с шеи парня.
Хихикая, он отмахивается от меня, но все же отдает его.
– Не смей идти за мной, – приказываю я, прежде чем срываюсь со сцены.
Надев очки обратно, я обматываю шарф вокруг головы, кое-как скрывая свою личность, и растворяюсь в толпе, надеясь, что ее неистовая энергия и всеобщее внимание, прикованное к сцене, позволят мне остаться незамеченной.
Чувства мои спутаны, но обострены, и дыхание никак не успокаивается. Я отказываюсь признавать настойчивую пульсацию в клиторе, пока в голове снова и снова вспыхивает жар взгляда Вольфганга. Обычно я избегаю толп, но сейчас что-то в анонимности тысяч тел успокаивает меня. Проскользнув между телами, я нахожу место, где можно встать, и опять смотрю на сцену.
Вольфганг исчез, и Константина в своем нелепом наряде занимает его место. Она порхает по сцене перед оставшимися пятерыми, дразня их пальцем, пока выбирает, кто станет следующей жертвой.
Внезапно две крепкие руки обвивают мою талию, а в спину упирается твердая грудь. За ту долю секунды, что мне требуются, чтобы дотянуться до кинжала, я замечаю две вещи: перстень с печаткой Вэйнглори на левом мизинце и запах одеколона Вольфганга – дымный, с ноткой ванили.
Мои собственные действия продолжают повергать меня в ступор – я резко замираю на месте, дыхание застревает в горле. Быстрый взгляд на людей вокруг подтверждает мою догадку: хотя Вольфганг, уверена, даже не пытался скрыть свою личность, толпа игнорирует нас. Должно быть, он убедил их отвести взгляд.
Я сглатываю, но не поворачиваюсь. Вместо этого продолжаю следить за Константиной, которая наконец выбрала следующую жертву, взяв шипастый шар, усыпанный стразами, который лениво покачивается в её руке.
Одной рукой Вольфганг стаскивает шарф с моей головы, его дыхание горячим прикосновением опаляет мочку уха, и по моей шее бегут мурашки сладострастной дрожи. Он прижимает бедра ко мне, его твердая эрекция упирается в мою задницу, а ладони медленно, словно выжигая след, скользят вверх-вниз по облегающей юбке.
– Знаешь, – говорит он, пока его пальцы ласкают мои бедра, смещаясь к спине и находя молнию. – Я бы хотел, чтобы это ты стояла на коленях на той сцене, – его голос хриплый, но полный жара, пока он медленно расстегивает мою юбку. Мысль о том, что я позволяю ему трогать себя вот так, едва переносима.
Но мысль остановить его – еще невыносимее.
Сердце колотится в груди. Я чувствую, как становлюсь влажной, и клитор теперь пульсирует навязчивой, требовательной болью. Я не двигаюсь, крепко скрестив руки на груди, почти не признавая его присутствия, кроме едва уловимого движения бедрами, прижимающегося к его члену. Он прижимает меня к себе, его левая рука лежит на моём лобке, фиксируя положение, а правая проникает под пояс юбки, касаясь нижнего белья.
Его короткая борода щекочет мою чувствительную кожу, а губы всё ещё так близко к моему уху.
– Я бесчисленное количество раз представлял, как убиваю тебя, – стонет он и его член впивается в мои ягодицы. Он не теряет времени, его пальцы скользят под кружево, и он издает хриплый стон, почувствова, что я промокла. Я прикусываю губу, скрывая сдавленный звук, застрявший где-то в горле.
Мой взгляд все еще прикован к Константине. Она уже ударила своим оружием женщину по лицу и теперь хватает ее за волосы, поднимая рыдающую актрису на ноги, кровавая челюсть которой безвольно отвисает.
Вольфганг цокает языком, водя двумя пальцами вокруг моего клитора.
– Тебе совсем не стыдно, Кревкёр? – его рука опускается ниже, проводя пальцами по моей сочащейся влагой промежности. – Ты чего так жаждешь, а? – он вводит два пальца в мою киску, ладонь при этом давит на клитор, и я снова заглушаю стон. – Неужели меня?
Досада поднимается в груди, но ее мгновенно затмевает безудержная похоть. Я неспособна ясно мыслить, пока его пальцы умело входят и выходят, а он продолжает шептать в ухо свои горячие угрозы, и его член трется о мою задницу, словно ища собственного облегчения.
– Знаешь, – говорит он с вожделением в голосе, – я думал, что ничто не сравнится с мыслью увидеть, как ты умираешь.
Обхватив мою жемчужную сережку горячим ртом, он дергает ее с силой, и боль, смешанная с извращенной потребностью кончить от его прикосновений, заставляет дрожь пробежать по позвоночнику.
Мои глаза все еще прикованы к сцене. Женщина теперь представляет собой изуродованное месиво из порванной кожи и мышц, она мечется по сцене, пытаясь уползти от Константины, но прятаться ей негде.
Пальцы Вольфганга вновь скользят к моему клитору, влажные от моего возбуждения. Его губы возвращаются к раковине моего уха.
– А потом я увидел твой взгляд на то, – шепчет он, – как я отнимаю жизнь.
Медленные круги становятся жестче, и я чувствую, как начинаю срываться за край. Бедра сами подстраиваются под его движения; голова запрокидывается ему на плечо, ладони взмывают к его бедрам, острые ногти впиваются в ткань брюк и твердые мышцы под ней.
Я почти не могу дышать, едва могу сглотнуть.
Я гонюсь за ровным, тягучим ритмом его слов почти так же отчаянно, как и за его прикосновениями.
Константина наносит последний удар по голове женщины – с широкой, блаженной улыбкой – и без всяких церемоний переключается на следующего человека, весело подпрыгивая.
– А потом я ощутил опьяняющий трепет твоего прикованного внимания, – рычит он мне в ухо. Теперь моя очередь тереться о его твердый член, и на этот раз я не в силах подавить низкий стон. Моя рука обхватывает его запястье, пока оргазм яростно нарастает, нарастает, нарастает. – И теперь я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова испытать что-то похожее на это чувство, – я чувствую, как под моей ладонью бьется его пульс. – От одной этой мысли меня тошнит, – выплевывает он.
