Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Мне нужно почувствовать её обнажённую киску вокруг своего члена – это блядский вопрос жизни и смерти.

Я встаю, мне хочется начать трахать её жёстко и быстро. Желание кончить так же сильно, как и потребность погрузиться в её идеальную розовую киску.

Но что-то останавливает меня, словно некая внешняя сила шепчет, чтобы я не торопился и вспомнил, каково это на самом деле.

Каково это – ощущать её.

Уже прижимаю головку к её входу, от удовольствия по моей коже бегут мурашки, а по спине холодок. Она дышит часто и нетерпеливо, и я мечтаю увидеть её лицо, услышать стоны прямо у себя возле уха.

И вдруг замечаю: на её ногах каблуки, а щиколотки украшает жемчужная нить.

Нет.

Я резко отскакиваю от стены, едва не падая назад от собственного порыва.

Этого не может быть.

В желудке всё сводит. Я понимаю, насколько близко был к тому, чтобы нарушить одну из заповедей. Сквозь зубы шиплю проклятья в адрес богов, натягивая штаны. Сердце так сильно колотится в груди. Проклинаю Константину за то, что она нас опоила.

Через мгновение я уже бегу прочь из «Манора», стремясь уйти как можно дальше от женщины за занавеской… Мерси Кревкёр.

10

–

МЕРСИ

Стук от моих каблуков эхом разносятся по длинным пустым залам Поместья Правитии, где высокие арки и витражные окна окрашивают солнечные лучи в синие, жёлтые и алые оттенки. Здание стоит в самом сердце города: колоссальное готическое творение с двойными шпилями, пронзающими небо так, словно тем отчаянно хочется сбежать куда угодно, лишь бы не находиться здесь.

Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

Особенно после прошлой ночи и этого ужина у Константины.

Мне до зуда в пальцах хочется вонзить кинжал ей в живот за то, что она подмешала что-то в напитки. Будто мы кучка безрассудных подростков, а не люди, которым давно за двадцать и тридцать.

Хотя вряд ли та кукла-психопатка вообще может почувствовать боль.

А еще была странная развязка ночи, или, скорее, её отсутствие.

Кожа до сих пор покрывается мурашками, когда вспоминаю, как меня оставили на грани оргазма. Я больше года не пользовалась тайными услугами «Манора», но даже представить не могла, что однажды кто-то оборвёт всё на середине.

По грубым рукам и сильным пальцам я догадалась, что это был мужчина.

Мужчина, который, прежде чем бросить меня в таком состоянии, заставил почувствовать…

Не припомню, чтобы секс когда-то был настолько особенным.

Его язык на моём клиторе. Его хриплые стоны, гулко отдающиеся в бёдрах. Пальцы, вонзающиеся в мою кожу.

Хотелось еще и еще, словно я была заколдована.

Живот вспыхивает жаром от этих воспоминаний, и я резко трясу головой, чтобы вытряхнуть их прочь. Глупости. Всё дело наверняка в препаратах, что усилили ощущения.

Войдя в зал заседаний, где должен собраться Конклав, я понимаю, что пришла раньше всех.

Мать Александра, Алина Воровски, нынешняя правительница Правитии, стоит во главе длинного кварцевого стола, её муж и сын сидят по обе стороны.

Её строгий взгляд ничуть не умаляет красоты: изумрудные глаза пронзают насквозь, а прямые, песочного цвета волосы ниспадают ровными прядями. В бордовом платье, отороченном мехом, с осанкой столь же непоколебимой, как её власть, Алина выглядит не женщиной, а статуей, обвешанной бесценными реликвиями, а не обычными украшениями.

Белладонна уже заняла место на противоположном конце стола. Высокий хвост медно-рыжих волос, тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть косметикой, всё это ясно говорит, что не только я чувствую себя ужасно этим утром.

Тишина в комнате давит на виски, как предвестие грядущим переговорам.

Враждебный взгляд подруги и её ледяная поза объясняют ее состояние: она винит семью Воровски в гибели обоих родителей, особенно в смерти отца, когда ей было всего десять. Будучи единственной еще одной сиротой среди шести наследников, я молча сажусь рядом с Белладонной и жду остальных с их родителями.

Джемини появляется вскоре, вместе с матерью. По его виду можно сказать, что он не сомкнул глаз ни на минуту, но, как всегда, излучает раздражающе бодрую энергию, посылая мне воздушный поцелуй, прежде чем усесться ближе к Александру.

Следом врывается Константина, в очередном облаке из розового. Впереди нее, словно более впечатляющая версия Альберта, в зал заседаний важно шествует её отец.

– Доброе утро всем! – пропевает она, но никто не отвечает. Игнорируя напряжение в воздухе, она кокетливо машет Александру, и тот едва заметно улыбается, прежде чем занять место справа от меня, напротив Фоли.

Минуты тянутся мучительно медленно в ожидании Вэйнглори.

Даже в непоколебимой осанке Алины проскальзывает трещина: она сдержанно вздыхает, плотно сжимает губы, покрытые помадой в нюдовом оттенке, и смотрит на часы. И в этот момент я слышу шаги.

Вэйнглори появляются втроём: родители Вольфганга такие же напыщенные, как и их раздражающий отпрыск. Обычно он встречает меня ядовитым взглядом, но на этот раз избегает даже мельком взглянуть. Все рассаживаются, и наконец внимание возвращается к Алине.

– Итак, – произносит она ровно, садясь во главе стола. – Как вам всем известно, сегодня завершается правление рода Воровски в Правитии, – её зелёные глаза обводят всех присутствующих. – Согласно традиции, в течении недели, когда ни одна семья ещё не у власти, накануне Лотереи состоится Пир Дураков. И все наследники не только обязаны присутствовать, – она поднимает палец, чтобы подчеркнуть сказанное, – но и руководить подготовкой как символ единения перед лицом народа.

Я едва слышно фыркаю, и Джемини бросает мне насмешливый взгляд. Его мать тут же толкает его локтем в рёбра, он театрально ойкает. Константина заливается смехом, её отец резко осаживает её. Я же не обращаю внимания, вцепившись взглядом в Алину, чьи глаза сверкают от раздражения.

– Возражения, Кревкёр? – медленно произносит она, стиснув челюсти.

Я выдерживаю её взгляд, ощущая, как напряжение, между нами, как и между всеми семьями, пронизывает воздух до боли в лёгких. Постукивая ногтями по столу, я вызываю её на дальнейшую игру и затем лениво машу рукой:

– Разумеется нет, Алина, продолжайте.

Белладонна едва сдерживает смешок рядом, и Алина переводит на неё холодный взгляд, прежде чем снова уставиться на меня.

– Знайте, – произносит она сухо, сцепив ладони, наклоняясь вперёд. – Какие бы ничтожные союзы вы, дети, не пытались строить, Лотерея равнодушна к истории, – её пауза настолько драматична, что она могла бы быть родственницей Вэйнглори. – Нашим богам нет дела до мелочной преданности между семьями, – она резко обводит рукой зал. – Все эти никчемные распри и давние обиды ничего для них не значат, – Белладонна возмущённо фыркает, но Алина продолжает: – Для них важно только поклонение. Поклонение и жертвоприношение.

Несколько родителей неловко ёрзают, будто в памяти оживают крайне неприятные картины. Алина тем временем встаёт, кладёт твёрдую ладонь на плечо Александра.

– Скажу коротко. Это собрание лишь формальность. Вы уже взрослые, сами разберётесь. В любом случае, мы всегда можем вам помочь советом, – её взгляд останавливается на каждом наследнике поочерёдно, прежде чем звучит финальная фраза: – Теперь город в ваших руках.

11

–

МЕРСИ

Как и ожидалось, Пир Дураков оказался праздником разврата и гедонизма. Городская площадь, обращённая фасадом к Поместью Правитии, превратилась в пульсирующее море тел, разлившееся в соседние улицы, словно волны, бьющиеся о скалистый берег.

Толпа ликует на празднике, который мы столь щедро для них устроили. Восторг заразителен и, разумеется, должен выражаться в безудержном веселье и преданности.

Организационные хлопоты оказались изматывающей головной болью. К счастью, нам самим почти не пришлось ничего делать: Александр готовил всё неделями ещё до Конклава.

А вот вынужденное соседство с Вольфгангом в эти дни стало настоящей пыткой. Особенно когда он время от времени предавался своей способности убеждения словно навязчивой мании, которую не способен, да и не желает контролировать. Люди безвольно падают на колени, чтобы поклоняться ему.

Отвратительно.

Пусть меня лучше ненавидят, зато никто не будет трогать.

Мы, шестеро наследников, восседаем на троноподобных креслах на высоком помосте, спинами к Поместью Правитии. Над нами возвышается специально построенная для этого праздника резная беседка, увитая лозами и чёрными ипомеями, тяжёлыми на деревянных балках.

Я вздыхаю и подпираю голову большим и указательным пальцами, упираясь локтем в подлокотник. От тяжёлых золотых серёжек у меня начинает болеть голова.

Праздник начался на закате, и мы торчим здесь уже вечность. Как только на небе показалась полная луна, пир, начавшийся с пышного застолья, быстро перерос во что-то извращенное.

Так бывает всегда, когда в деле замешан кто-то из Воровски. Созерцать, как жители Правитии погружаются в безудержное чревоугодие и разврат, могло бы хоть немного развлечь, стать лёгким утешением. Оргии у всех на виду. Набитые до отвала тела, пошатывающиеся по направлению к комнатам для рвоты. Вино, льющееся рекой. Сегодняшняя ночь – торжество отсутствия самоконтроля.

Но мне смертельно скучно. Я жду лишь второй части этого идиотского пира. Наше закрытое празднество наверняка окажется куда увлекательнее.

Краем глаза я наблюдаю за Константиной, устроившейся по правую руку, с Альбертом, стоящим верным стражем у её кресла. Её полупрозрачное платье цвета вишнёвого цветка, она выглядит почти неземной, волосы мягко ниспадают на плечи. Моё платье сшито по тому же фасону, только чёрное, как сама ночь вокруг. В глазах Константины сверкает восторг, один из её прислужников стоит на четвереньках, чтобы она могла использовать его вместо подставки для ног. Если бы я была другой, её ослепительная улыбка, возможно, оказалась бы заразительной.

Александр подходит к Вольфгангу, сидящему рядом с Константиной. На них обоих бархатные пиджаки, расшитые тончайшими золотыми нитями: у Вольфганга – бордовый, у Александра – тёмно-зелёный, как лесная чаща. Я щурюсь, когда Александр шепчет что– то Вольфгангу на ухо, похлопав его по плечу, а затем склоняется к Константине с тем же жестом.

Она хлопает в ладоши от восторга, затем поворачивается ко мне, ее глаза сияют, и она окликает Джемини и Белладонну через моё плечо. Вольфганг встречается со мной взглядом, на миг задерживает его, но быстро отводит и смотрит на толпу.

Напряжение, которое, кажется, пронизывает всех нас шестерых, словно ток, говорит мне всё, что нужно знать.

Час настал.

–

Если бы я знала, что последует дальше, я насладилась бы минутами на помосте куда больше.

Пробираться сквозь обезумевшую толпу по улице всё равно что терпеть медленное снятие кожи пинцетом. Обычная настороженность горожан по отношению к нам, особенно ко мне, исчезла вместе с их стыдом.

Наша группа разошлась после условного сигнала Александра, смешавшись с толпой в разные стороны. У нас был час, чтобы найти то, что нужно. Я оказалась в западном углу площади. Толпа не расступается, едва ли обращая на меня внимание. Будто я всего лишь одна из горожанок, веселящихся этой ночью.

Абсурд. Они всегда должны меня бояться.

Пальцы чешутся, так и тянутся к кинжалу под платьем. Но я удерживаюсь, сохраняя видимость самоконтроля и концентрируясь на цели.

Я прохожу мимо слишком многих тел, сцепившихся в соитии: кто-то на сене, кто-то прямо на столах или у стен домов. Я морщусь от этого непристойного зрелища. Обнажённые тела отвратительны в своей безыскусности. Расталкиваю их, ругаюсь, называю грубыми словами, пока наконец не замечаю блеск.

Метафорически, разумеется.

Он молод, ему едва за двадцать. Волнистые светло-рыжие волосы обрамляют лицо, в уголках глаз цвета морской глубины появляются морщинки, когда он весело смеётся с окружающими.

Меня накрывает притягательное волнение сродни тихому зову смерти. Но это ощущение… более первобытное. Будто я становлюсь добычей силы, куда более могущественной, чем я сама. Время растворяется, оставляя меня наедине с эхом былых воспоминаний, с бесчисленными повторами этой игры, когда-то начатой богами.

Я живая пешка в их вечной шахматной партии.

Моё дыхание замедляется, сознание очищается, шум толпы растворяется. Я жду. Не двигаюсь, пока он не сдвинется первым. Не знаю, сколько прошло времени, только то, что луна успела подняться выше, прежде чем парень наконец отделился от компании, вместе с ровесником. Я следую за ними, не спуская глаз, пока мы лавируем среди пьяниц. Когда они сворачивают за угол, я ускоряюсь, чтобы не потерять их. К счастью, на этой улице людей меньше, и проследить за ними проще.

Увлёкшись мыслями, как заманить светловолосого прочь от спутника, я не замечаю, как кто-то врезается в меня, вылетев из переулка, словно дикий зверь.

– Невоспитанная свинья, – шиплю я, пошатываясь, пытаясь восстановить равновесие.

Холодок пробегает по спине, когда вслед раздаётся самодовольный смешок. Мои глаза встречаются с Вольфгангом в тот миг, когда его губы кривятся в раздражающей ухмылке.

– Кого это ты так называешь, Кревкёр? – протягивает он, задрав подбородок, обводя меня взглядом с откровенным презрением. – Уж точно не осмелилась бы так оскорбить имя Вэйнглори, – он отворачивается, поправляя пиджак. – А теперь, если позволишь, противная выскочка, у меня на примете цель.

Он идёт дальше по улице, и мне хватает мгновения, чтобы понять: он следует за теми же двоими, что и я. Быстро нагоняю его и, понизив голос, говорю:

– Он мой.

– Который? – равнодушно бросает Вольфганг, не сводя взгляда с мужчин впереди.

– Светлый.

– Тогда я беру второго.

Сухо смеюсь, не сводя глаз с двух мужчин.

– Найди себе другую жертву.

Вольфганг усмехается, и в его тоне слышится лёгкая насмешка, от которой у меня закипает кровь.

– Я не контролирую желания богов. А мой бог, – он показывает вперёд, – хочет именно этого.

Я сжимаю зубы, проклиная свое везенье.

– Ладно. Тогда покончим с этим как можно быстрее, – оглядываюсь и вижу, что он уже смотрит на меня, прищурив серо-голубые глаза. Мы продолжаем идти, но он ничего не говорит. – И как мы это провернем? – бросаю я, не скрывая раздражения.

Его улыбка становится озорной, и в уголках рта показываются два золотых зуба.

– С помощью моего неотразимого шарма, разумеется.

12

–

ВОЛЬФГАНГ

От неё пахнет вишней и жжёным миндалём.

Запах тянется за Мерси, когда она забирается в лимузин, и у меня невольно текут слюнки. Я уже готов вытолкнуть её обратно, ударив мыском ботинка в грудь, лишь бы больше не вдыхать её аромат.

Она омерзительна.

Оскорбительна.

Отталкивающе безвкусна.

Полная моя противоположность.

Я сверлю её взглядом, пока она устраивается рядом с Белладонной, как можно подальше от меня. Чёрное платье развевается вокруг неё, когда она закидывает ногу на ногу, а изумрудные глаза, как всегда, излучают недовольство.

Мой взгляд невольно скользит ниже, к её обнажённой икре. Я задерживаюсь на изящной линии, где стопа исчезает в туфле, каблук которой выполнен в форме кинжала. Я медленно провожу языком по нижней губе, вспоминая, какой была её кожа на ощупь.

Грудь сжимает.

Я резко отворачиваюсь.

Морщу нос.

Гнусная тварь.

Дверь открывается, и напряжённую тишину сменяет какофония хихиканья и смеха. Константина и Джемини заталкивают в лимузин двух растерянных жителей Правитии.

Выбор Константины сопротивлялся, у него кровь из носа, разбитая губа. Когда они понимают, в чьей компании находятся, лица их тускнеют, и они, понурившись, жмутся друг к другу, дрожа всем телом.

Я улыбаюсь.

Безжалостность – наше право по рождению. Право, которым я всегда наслаждался сполна.

Наша с Мерси добыча далась куда легче. Я протянул им очки в розовой оправе, и они с радостью их надели. Теперь оба сидят в углу, растянувшись на сиденье, с блаженными улыбками на губах словно и в самом деле беззаботны. Выбранная Белладонной жертва сидит рядом, глаза полны слёз, но они так и не пролились.

Я перевожу взгляд на Константину. Они оба хихикают, как парочка пьяниц, пока она пытается втиснуться на свободное место рядом с ним.

– Тинни, а где Саша? – спрашиваю я, прочищая горло.

– Сказал, встретит нас там, – отвечает она и тут же ойкает, ткнувшись локтем в Джемини. Она с любопытством оглядывает салон. – Можно я оставлю свою напуганной? – её улыбка кривится в озорстве. – Мне нравятся, когда они боятся до смерти.

Я закатываю глаза. Она как младшая сестра. Примерно так это должно ощущаться, если бы я знал, что значит иметь братьев или сестёр. Но никто из нас не знает, родители позаботились, чтобы мы были у них единственные.

– Нет, сначала они должны быть покорными, – отрезаю я.

Она капризно надувает розовые губы, но всё же махает рукой, безмолвно давая мне добро.

Мой взгляд невольно снова тянется к Мерси, но, к счастью, она смотрит на Джемини. Я одёргиваю себя и сосредотачиваюсь на трёх пленниках.

Машина трогается. Я щёлкаю пальцами. Их глаза устремляются на меня. Как и должно быть всегда. Я вглядываюсь в каждого по очереди. Улыбаюсь мягко, почти ободряюще. Тёплая дрожь поднимается от основания позвоночника к макушке. Значит, процесс пошёл. Их лица перестают выражать какие-либо эмоции. Взгляд тускнеет.

Я криво усмехаюсь.

– Чудесная ночь, не правда ли? – мой голос звучит дружелюбно, почти приветливо.

Их лица постепенно светлеют, наполняются умиротворением. Одна из них довольно вздыхает, её улыбка расползается всё шире.

– Такая же восхитительная, как и вы, господин Вэйнглори, – мурлычет она.

Я слышу, как Мерси едва не давится от отвращения, и ухмылка на моём лице становится шире. Её неприязнь дарит мне крошечную искру удовольствия. Я почти смеюсь.

Откидываюсь на спинку кресла, закидываю ногу на ногу, ухмыляясь.

– Ну что ж. Пусть начнётся настоящее веселье.

–

Пир Дураков всегда имел двойной смысл.

Один – для самих дураков, простолюдинов, которые из поколения в поколение ухитряются хранить эту нелепую надежду, что правящие семьи способны быть щедрыми.

Мы не такие.

Другой пир предназначен для нас.

Руководителей Правитии.

Для большинства горожан эта иллюзия всё равно останется живой. Завтра они проснутся, наполненные воспоминаниями о ночи, полной удовольствий и разврата. Без последствий. Без ответственности. Им покажется, будто на миг они прикоснулись к нашей власти.

Они продолжат верить в нелепую мечту о свободе собственной воли.

Но в действительности их судьба находится в наших руках.

Наша тайная вечеринка проходит в бескрайних садах Воровски. Огромный лабиринт из живой изгороди нависает за нашими спинами, служа фоном для представления. Я лениво потягиваюсь на мягком кресле, скользя взглядом по уставленному золотыми блюдами банкетному столу.

Жареные цыплята, подрумяненные окорока, корнеплоды, сочащиеся маслом.

Я бы объелся до отвала, стоит взять ещё кусок.

Но мне нужно сохранить ясность ума для финального акта.

Перевожу взгляд на шестерых жителей Правитии, которых мы выдернули из толпы. Они сидят за отдельным, но столь же роскошным столом неподалёку. Они не подозревают, что стали частью настоящего Пира дураков. Я позволил им ощутить себя равными нам. Особенными. Достойными уважения. На одну ночь они почувствуют ту власть, которой мы живём каждый день, хотя всё их существование сводилось к роли шутов для нашей потехи.

Даже сейчас, набивая желудки своим последним ужином, они не знают ни унижения, ни позора.

Они пиршествуют.

Как мы.

Но нет, этому никогда не бывать.

Звон опрокинутых кубков и звон бьющегося фарфора заставляет меня обернуться. Джемини вскарабкался на стол, сбрасывая украшения и блюда с нарочитой небрежностью. Он вышагивает, как павлин, распахнув ворот своей белой рубашки, открывая татуировки на груди. Его улыбка широка и игрива, а взгляд мрачный, насмешливый.

– Город наш, – провозглашает он, передразнивая слова матери Александра недельной давности. Его движения театральны: он упирает ладонь в бок и грозит нам пальцем. – Нашим богам нет дела до мелких союзов. Нет дела до вражды семей. Им важно только поклонение и жертва, – Константина взрывается смехом. Джемини хватает кубок, ещё полный вина, и поднимает его в тосте. – Если им нужна жертва, то они её получат, – его блестящие глаза останавливаются на мне, голос становится заговорщическим. – Вэйнглори, не окажешь честь?

13

–

ВОЛЬФГАНГ

Растущая луна висит высоко над нашими головами, мягкий свет ласкает наши лица, словно сама луна жаждет стать частью этого божественного мгновения. Мы собрались в самом сердце лабиринта, у подножия огромной статуи лучника, чей натянутый лук и направленная в небо стрела, покрытые мхом и лианами, возвышаются над нами, словно повелитель.

Шесть беспомощных глупцов стоят напротив. Их лица ни выражают не капли тревоги.

Ещё ничего не подозревают.

Полностью доверяют.

Тишину наполняет лихорадочное ожидание. Бросаю взгляд направо, и я понимаю, что Александр чувствует то же самое. Его ухмылка звериная; он смотрит на свою жертву, и в его пронзительном взгляде отражается немое обещание кровавой расправы. Рядом Константина расхаживает туда-сюда, как дикий зверь, её булава со шипастым шаром рассекает воздух с глухим свистом.

Между нами, шестерыми гудит электрический ток, невидимой нитью связывая воедино. Я никогда не ощущал с ними такой близости, такого слияния.

Наконец настал момент сорвать покров. Разрушить чары и напомнить этим глупцам, что мы никогда не были друзьями. Мы были их врагами с самого начала – голодными волками, истосковавшимися по крови.

Всего одно беззвучное, короткое мгновение и я освобождаю их от своей власти. Лёгкое, почти неощутимое движение и невидимые ошейники, сковывавшие их разум, распадаются.

Они в шоке моргают. На лицах мелькает растерянность, когда они оглядываются по сторонам и, наконец, их взгляды останавливаются на нас. Хищный блеск в наших глазах не может остаться незамеченным. Осознание того, где они находятся и с кем, накатывает на них, как смертельная волна.

– Бу, – с насмешкой произносит Джемини.

Константина хихикает, продолжая ходить туда-сюда. В воздух поднимаются первые жалобные всхлипы: лёгкие, почти невесомые, как туман. А то щемящее предвкушение, что клубилось в моём животе, расправляется, превращаясь во что-то большее… куда более смертоносное.

Я прочищаю горло.

Испуганные глаза устремляются на меня.

– Советую, – медленно протягиваю я, – бежать.

Жертва Джемини срывается с места, едва слова слетают с моих губ, будто только и ждала приказа. Шорох её босых ног по траве сливается с тяжёлым дыханием, и вскоре она исчезает в одном из высоких зелёных коридоров лабиринта.

Джемини злобно смеется, но не спешит за ней.

– Дам этому кролику небольшое преимущество, – бросает он в вслед.

Мы все намерены поступить так же.

Охота начинается лишь тогда, когда они разбегутся.

Проходит несколько секунд, и остальные тоже начинают двигаться. Они бросаются в разные стороны, кто-то спотыкается, падает на колени, судорожно поднимается и, не оглядываясь, мчится дальше. Пока мы ждём, Белладонна, Константина и Мерси снимают каблуки и серьги, мужчины сбрасывают лакированные туфли, готовясь к погоне по спутанным дорожкам.

Мой взгляд скользит к Мерси. Она всё ещё в чёрном платье; на открытом левом бедре поблёскивает кинжал. Я опускаю взгляд на её босые ноги, пальцы которых накрашены красным.

– Пора забрать своё, – торжественно произносит Александр, медленно потирая ладони.

Прежде чем кто-то двинется с места, мы обмениваемся последним, значимым взглядом.

Как глубокий вдох перед гортанным криком.

А затем…

Мы начинаем.

–

Зазубренный нож, который я выбрал специально для своей жертвы, свободно покачивается в моей руке, пока я неторопливо иду по лабиринту. Тем самым ножом пользовался мой отец, когда впервые принял участие в Пире Дураков, а до него – его отец.

Прошло чуть больше получаса с тех пор, как глупцы разбежались, как испуганные мыши. Своего мышонка я поймал минут через десять. Но это оказалось слишком просто. Мне хотелось растянуть удовольствие, продлить это больное, сладостное возбуждение, пульсирующее в венах. Поэтому я отпустил его. Не раньше, чем откусил половину уха и полоснул ножом по правому глазу – наказание за то, что он так легко дался. Я до сих пор чувствую вкус его крови на языке, а эхо криков звенит в ушах как прекрасная, зловещая мелодия.

Свободной рукой я провожу пальцами по кустам рядом. Живая изгородь возвышается футов на двенадцать. Рубашка прилипла к спине, рукава закатаны, ворот расстёгнут. Пот струится по шее, а нетерпение растёт. В следующий раз я поймаю его уже по-настоящему.

Я наклоняю голову, прислушиваясь. Он где-то рядом. Как бы он ни прятался, некая тихая, но мощная сила ведёт меня к нему. Из глубины лабиринта внезапно доносится мучительный вопль. Ещё один. Моё дыхание сбивается, сердце начинает биться быстрее, словно эти крики закачивают в меня чистейший адреналин.

Когда наступает тишина, я слышу шорох листвы.

Поворачиваю голову и иду на звук.

Снова шорох.

Низкий смешок вырывается из груди. Я срываюсь на бег, точно зная: он уже недалеко. Впереди мелькает тень, пересекающая проход. Я ускоряюсь, сжимая нож. Завернув за угол, вижу, как он, спотыкаясь, бежит вслепую, тщетно пытаясь ускользнуть.

Этот жалкий червяк не имеет ни единого шанса.

Я наваливаюсь на него сзади, он падает. Переворачиваю его на спину и, не прилагая особых усилий, забираюсь сверху, легко уклоняясь от беспомощных попыток сопротивления. Схватив его левую руку, поднимаю её над головой и вонзаю нож прямо в запястье, загоняя лезвие в землю.

Он воет от боли. Слёзы смешиваются с кровью, стекающей с рассечённого глаза. Вторую руку я прижимаю ногой, а его лицо обхватываю ладонью, сжимая щёки. Кожа скользкая от крови и слёз.

Я слегка фыркаю, а потом цокаю языком.

– Держи себя в руках, – лениво бросаю я, вдавливая палец в рану на его лице. Его крики переходят в жалкие мольбы. – Нытиков никто не любит.

Наклонившись, вытаскиваю нож из его запястья, и визг становится ещё пронзительнее. Задрав ему рубашку, я медленно врезаюсь остриём в мягкий живот, вырезая букву В. Подняв взгляд, встречаю его глаза и ухмыляюсь.

– Надеюсь, ты польщён, – говорю я, размазывая свежую кровь по его животу ладонью. – Быть отмеченным Вэйнглори перед смертью – огромная честь.

Где-то неподалёку раздаётся новый крик, и пальцы начинают покалывать от предвкушения. Моя улыбка расширяется. Я вгоняю нож в живот парня. Глаза его расширяются, губы выдыхают короткий, оборванный вздох, пока я тяну зазубренное лезвие вверх, к рёбрам.

Вынув нож, я втыкаю его снова и на этот раз в сердце, пробивая грудину. Лезвие с хлюпаньем проходит сквозь кровь, кости и плоть. Я вновь и вновь вонзаю нож, заворожённый тем, как жизнь медленно уходит из его тела. Не останавливаюсь, когда его глаза тускнеют. Только когда рука тяжелеет от усталости.

Оттолкнувшись от мёртвого тела, я пытаюсь перевести дыхание, стирая с лица кровь тыльной стороной ладони. Нож по-прежнему в моей руке. Сделав несколько неуверенных шагов, я падаю на колени.

Поднимаю взгляд к луне и глупо улыбаюсь.

Голова кружится, смех подступает к горлу, пьяня и обжигая изнутри.

Небольшое покалывание в затылке заставляет меня всмотреться вперёд.

В нескольких ярдах от меня на входе в аллею появляется Мерси. В лунном свете, перепачканная кровью, она идёт навстречу. Останавливается. Кинжал в её руке опущен. Платье разорвано, обнажая округлость груди. Пряди чёрных волос, слипшиеся от крови, прилипли к лицу.

Моё дыхание замедляется, я замираю, не желая выдавать своё присутствие.

Я никогда не видел её такой… спокойной.

Лицо расслаблено, зелёные глаза лишены обычной жёсткости. Она вытирает лезвие кинжала о порванное платье и, улыбаясь луне, сворачивает на соседнюю дорожку.

Я ещё долго смотрю в ту сторону, куда она исчезла.

Через несколько минут нахожу в себе силы подняться и покидаю лабиринт, прежде чем адреналин спадёт, оставив после себя измождённость до костей.

Мне нужен прекрасный сон.

Потому что завтра начинается Лотерея.

14

–

ВОЛЬФГАНГ

Дикая сила, что пульсировала во мне со вчерашнего праздника, только усилилась, когда я шагнул в огромный зал, где проводится Лотерея.

Я никогда не видел это место своими глазами, как и остальные наследники. Участвовать разрешено только с восемнадцати. Девятнадцать лет назад, будучи старшим из шести, я был слишком юн, чтобы попасть сюда.

Холодный камень обжигает босые ступни, когда я углубляюсь в зал, украдкой оглядываясь по сторонам. Просторная пещера на самом нижнем уровне Поместья Правитии освещена лишь факелами и свечами. Пламя пляшет, смешиваясь с тенями на стенах. Стены из мрамора, высокие своды. В центре стоит круглая платформа из чёрного обсидиана, тьма которого будто поглощает любой свет. Вокруг платформы пространство разделено на шесть секторов – по числу правящих семей.

Толпа уже собралась. Сотни глаз следят за тем, как мы один за другим подходим к платформе.

Хотя ритуал священный и закрытый, присутствие обязательно для всех членов семей старше восемнадцати. Обычно я наслаждаюсь вниманием, но сегодня их взгляды ощущаются на коже как лёгкие прикосновения.

Я отделяюсь от нашей небольшой группы и направляюсь к Вэйнглори. Прохожу мимо кузенов, которых не видел со школы, и дядей, которых думал уже нет на свете, пока не оказываюсь впереди, в нескольких шагах от платформы. Помимо редкого покашливания, в зале царит гнетущая тишина. Она словно окутала собой сам воздух и нашёптывает каждому из нас судьбу.

Когда все наследники занимают места возле своих семей, на платформу выходит женщина. Её длинное платье чёрное, как обсидиановый пол под её босыми ногами. Белые волосы заплетены в корону, морщинистая кожа вокруг бледно-голубых глаз покрыта золотыми узорами. На предплечьях вытатуированы шесть родовых знаков, по три с каждой стороны.

Я вижу её впервые, но сразу понимаю, кто она.

Оракул.

Распорядитель Лотереи.

Тишина была напряжённой ещё до того, как она вышла, но теперь, когда она стоит в самом центре, мне кажется, что она может меня задушить, если я ей это позволю.

– Наследники, – её голос звучит твёрдо. – Выйдите вперёд.

Сердце грохочет в груди, пока я подчиняюсь приказу и ступаю на платформу. Обсидиан неожиданно тёплый.

Мы стоим по кругу, на равном расстоянии друг от друга, в одинаковых церемониальных одеждах. Мужчины обнажены по пояс, в простых белых брюках. Женщины в белых платьях с глубоким вырезом и открытой спиной. У каждого видна фамильная татуировка, покрывающая всю спину. Небольшая эмблема в честь наших богов.

Я оглядываюсь по сторонам. Все чувствуют ответственность момента. Я никогда не видел Джемини и Константину такими серьёзными.