Текст книги "Танец смерти (ЛП)"
Автор книги: Наоми Лауд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
ТАНЕЦ СМЕРТИ
Автор: Наоми Лауд
Серия: «Порочный город #1»
Переводчик: Мария.
Редактор: Татьяна Н.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Персонажи данной книги – чрезвычайно аморальны. Не стоит ждать от них какого-либо раскаяния (и да, даже от главной героини – если честно, она худшая из всех персонажей). Они будут совершать чудовищные поступки против невинных людей – и всё равно получат свой счастливый финал. Если тебе нравились мои предыдущие книги, имей в виду: эта – самая мрачная из всех, что я писала.
Всё, что здесь происходит, является художественным вымыслом; я ни в коем случае не оправдываю поступки своих героев. Если тебя отталкивает мысль о том, что злодеи могут победить, лучше остановись прямо сейчас. Но если ты всё ещё здесь и готов познакомиться с этой чудовищной парочкой – пристегнись, детка, и добро пожаловать в цикл «Порочный город».
Это тёмный роман. В нём затрагиваются тяжёлые темы и встречаются такие триггеры как:
◈ жестокость,
◈ увечья,
◈ сожжение заживо,
◈ расчленение,
◈ обезглавливание,
◈ подмешивание наркотиков без согласия (и да, потом героям это понравится),
◈ узурпация власти,
◈охота на людей ради развлечения,
◈ ритуальные жертвоприношения,
◈ публичное надругательство над телом (не сексуальное),
◈ публичные казни, убийства,
◈ огромное количество крови,
◈ попытки утопления,
◈ сомнительное согласие,
◈ секс через отверстие,
◈ телесные наказания,
◈ игры с кровью, игры с ножом,
◈ эксгибиционизм,
◈ анонимный секс,
◈ связывание.
ПОСВЯЩЕНИЕ
Моему подростковому «я».
Той, кто сомневалась, что сможет…
Я счастлива, что ты решила бороться до конца.
Посмотри, чего мы достигли теперь.
КАРТА
СЕМЬИ
«В наслаждении есть лишь одна боль – это наслаждение самой болью».
– Энн Райс
1
–
МЕРСИ
Первая смерть, которую я пережила, была моей собственной. Меня вырвали из утробы матери стерильные руки в перчатках и заставили впервые вдохнуть этот отвратительный мир. С тех пор я умираю. Мы все умираем. Жизнь – это череда мелких смертей, ведущих к неизбежному концу. Никто не знает, когда это случится. Тот, кто сейчас передо мной, тоже не мог этого предвидеть.
– Будь ты проклят, – бормочу я сквозь зубы.
Кровь стекает к моим каблукам. Я делаю шаг вправо, чтобы обойти растущую лужу, медленно расползающуюся по ониксовому мрамору. С раздражением оглядываю тело, брошенное на металлическую каталку. Когда-то это был мужчина. Теперь – лишь никчемный труп, жалкая смесь кожи, мышц и сухожилий, что вскоре обратится в пепел и пыль. Пусть это будет уроком тем, кто осмелится проникнуть на мою территорию и коснуться того, что принадлежит мне.
Смерть – великий учитель. Интересно, почувствовал ли он её приближение? Ощутил ли, как дрогнул воздух, когда маятник жизни качнулся в последний раз, прежде чем мой кинжал нашёл пристанище между его рёбер? Если бы я была склонна к сентиментальности, я хранила бы в банках последние вздохи всех, кого встречала. Уверена, из них сложилась бы мрачная симфония, словно попытка уловить шум океана внутри раковины.
Вздохнув, я подхожу, чтобы включить крематор. Когда-то этот громоздкий куб из нержавеющей стали вызывал у меня отторжение, но теперь, благодаря резному каменному кожуху, он гармонично вписался в интерьер просторного, но мрачного зала, скрытого глубоко под землёй.
Люблю одиночество.
Я возвращаюсь к каталке, и мой взгляд падает на мерцающий свет от свечи, который отражается на перстне покойника. Каблуки звонко отдаются эхом, когда ускоряю шаг и хватаю его холодную кисть. Символ на золотом перстне я узнаю мгновенно: ладонь, обращённая вниз, с подвязанными нитями, свисающими с кончиков пальцев.
Я громко стону, сжимая переносицу.
Вот этого мне как раз и не хватало.
Стискиваю кулаки, ногти впиваются в ладони, раздражение обжигает при мысли о том, кто может стоять за этим. Я дёргаю кольцо, но оно словно намертво приклеилось к мизинцу. Выругавшись, иду к ящику с хирургическими инструментами и достаю пилу для вскрытий. Прикладываю лезвие к кости чуть ниже кольца и распиливаю палец. Откладываю его в сторону и закатываю тело в крематор. Огонь мгновенно пожирает одежду.
Обычно я наслаждаюсь этим зрелищем – отдаю дань смерти.
Но сегодня даже не смотрю на пламя. Мысли кипят от раздражения. Я бросаю отрезанный палец в сумку и покидаю зал, написав Джеремайе, моему слуге, чтобы подготовил машину.
–
Город Правития кипит и бурлит, звёзды над головой затмеваются множеством искусственных огней. К счастью, окна машины тонированы и звуконепроницаемы, иначе я слышала бы этот нескончаемый поток жизни. Громкий, скрежещущий, вечно раздражающий. Я бы убила любого, кто посмел бы перейти мне дорогу, чтобы получить мгновение покоя в этом проклятом городе.
Из-под своей широкополой шляпы с густой бахромой я едва ли бросаю взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Я знаю изгибы и углы каждого здания, каждый поворот улицы.
Я владею этим городом по праву рождения, каждая смерть в нем принадлежит мне, и я не сомневаюсь, что Правития также станет свидетелем моей кончины.
Наконец машина останавливается у Башни Вэйнглори. Я закатываю глаза, чувствуя, как раздражение нарастает. Здание столь же безвкусно, как и сам его хозяин. Фасад, окаймлённый золотом, пронзает тьму, у входа громоздятся вычурные статуи давно умерших предков.
Дверь машины открывает Джеремайя – вечно в чёрном костюме, светлые кудри обрамляют лицо. Он протягивает руку, помогая мне выбраться на грязную улицу. Со вздохом приглаживаю чёрное платье-футляр и поправляю длинные кожаные перчатки до локтей. Первый шаг к зданию даётся тяжело.
Пройдя через обширный вестибюль с внушительной люстрой и искусно выполненными фресками, изображающими историю семьи Вэйнглори, я прохожу мимо выходящих из здания самых преданных его последователей. Моя губа приподнимается в презрительном оскале.
Крестьяне.
К счастью, я успела избежать последнего момента их ритуала поклонения правителю.
И это значит, что я точно знаю, где найти это мерзкое создание.
–
Если бы мне было не все равно, я назвала бы купальню Вэйнглори восхитительной. Ряды коринфских колонн уходят в воду, а фрески с замысловатыми изображениями небесных тел покрывают весь потолок. Три огромные люстры висят над бассейном, сотни свечей заливают зал мягким светом.
Но вся эта роскошь забывается, когда взгляд падает на стройное обнажённое тело в клубах пара. Я презрительно кривлюсь, сердце начинает биться чаще.
Вольфганг.
Наследник медиаимперии Вэйнглори и всего этого чертового состояния.
Он сидит у бортика, откинувшись назад. Его мокрые каштановые волосы зачёсаны на затылок, загорелые руки расслабленно раскинуты. Глаза закрыты, голова слегка запрокинута. Он меня пока не заметил. Я снимаю шляпу и кладу её на первый попавшийся столик. Звуки классической музыки заглушают мои шаги.
Когда я оказываюсь рядом, то достаю отрезанный палец из сумки и бросаю его ему в лицо. Палец ударяет прямо между глаз.
Это мгновенно привлекает его внимание.
Я испытываю удовлетворение, когда кровь с пальца оставляет пятно на его лбу. Он выглядит глупо, захлёбываясь, как умирающая рыба. Его серо-голубые глаза наконец встречаются с моими. Его взгляд становится холодным, а на губах появляется усмешка, похожая на мою, обнажающая золотой клык и резец справа от рта.
Я не даю ему заговорить первым.
– Один из твоих приспешников пробрался на мою территорию.
Молчание клубится между нами словно живое, дышащее существо.
– Это обвинение, Кревкёр? – наконец протягивает он, голос хрипит от злости.
Я скрещиваю руки на груди.
– Это факт.
Его взгляд соскальзывает вниз – к пальцу, теперь покачивающемуся на воде прямо перед ним. Он с отвращением поднимает его двумя пальцами, будто его сейчас стошнит. Я раздражённо выдыхаю. Как будто он не держал в руках мёртвые части тела тысячи раз. Рассматривая фамильный герб, чётко выгравированный на перстне, он равнодушно пожимает плечами и швыряет палец через плечо. Тот с глухим стуком ударяется о стену.
Его лицо принимает скучающее выражение. Он снова разваливается в ленивой позе – голый, безмятежный, раскинув руки.
– Я не отвечаю за то, чем мои люди занимаются в своё свободное время, – зевает он.
Я фыркаю в ответ.
– Ах так? И это совсем не связано с тем, что ждёт нас в следующем месяце? – мои ладони резко упираются в бёдра. – Это твоя жалкая попытка сохранить мир?
Злость разгорается сильнее от одной мысли, что нам приказали держать себя в руках в преддверии Лотереи. Тупое правило. Я бы с куда большим удовольствием прикончила его.
Он смеётся низко и снисходительно – так, что у меня дёргаются пальцы от злости, просящие выхватить кинжал и вонзить ему прямо в глаз.
– Да ладно, – его взгляд лениво скользит к моему. Улыбка становится хищной. – С какой стати мне интересоваться твоими жалкими секретиками? – бормочет он, закрывая глаза и запрокидывая голову, будто одним движением вычёркивая меня из своего мира.
Гнев вспыхивает во мне, словно древний, необузданный огонь. Я позволяла ему управлять собой, чуть не стала его марионеткой. Мне требуется всего доля секунды, чтобы осмотреть комнату и заметить его халат, брошенный на стул неподалёку. Я бросаюсь туда, быстро вытаскиваю атласный пояс из петель и обматываю его вокруг рук мужчины.
В тот момент, когда он прищуривается, пытаясь разгадать мои намерения, я хватаю за пояс и вонзаю каблук между его лопаток, толкая. Его затрудненное дыхание звучит почти так же красиво, как звук перед смертью. Я застала его врасплох: ноги болтаются в воде, пальцы впиваются в горло, глаза расширены от шока.
Я улыбаюсь, затягивая пояс.
– Я молюсь о том, чтобы, когда смерть позовет тебя домой, я была рядом, чтобы посмотреть, – с издевкой шепчу. Он задыхается. Это прекрасно. – Я буду первой, кто станцует на твоей могиле.
Наконец, Вольфганг с трудом просовывает палец между поясом и шеей. Его полные губы почти не шевелятся, но он выдавливает хриплое:
– Мерси.
2
–
ВОЛЬФГАНГ
Как только она слышит своё имя, её пальцы разжимаются. Она ведёт себя так, словно само её имя священно, будто в нём заключена подлинная сила.
Самовлюблённая стерва.
Я жадно втягиваю воздух, ладонью сжимая горло. Несколько мучительных секунд уходит на то, чтобы прийти в себя. Когда кислород, наконец, прорывается в мозг, я выскакиваю из воды, абсолютно голый и в бешенстве.
Но уже поздно. Мерси исчезает за дверью, нацепив нелепую шляпу на длинные чёрные волосы. Я откидываю мокрые пряди с лица, всё ещё тяжело дыша, прислушиваясь к провокационным постукиваниям её каблуков по мраморному полу.
Она – словно эпидемия, как отвратительная чума, поразившая город. Как же я хочу ее уничтожить.
Ох, как я хотел бы просто убить её – собрать кровь в флаконы, капать в воду для купания как дорогое масло и погружаться в нее. Я бы сделал её смерть праздником.
Но увы, всё не так просто.
Нас связывают вековые традиции.
Наши семьи враждуют столько, сколько я себя помню, но при этом мы вместе правим городом. Так было, и так будет всегда.
Пративия – наша.
Но чёрт возьми, мне совсем не нравится делить город c такой дикаркой, как она.
Я провожу пальцами по горлу, раздражённый тем, что Мерси оставила на моей прекрасной коже синяки и раны. Набрасываю халат, не утруждая себя завязать его, поднимаю с пола отрезанный палец.
Я не собирался признаваться в этом Мерси, но кольцо все же привлекло моё внимание. Вопреки её предположениям, я не пытался нарочно найти на неё компромат. Мы знаем друг друга всю жизнь – мне не нужен какой-то жалкий плебей, чтобы делать свою работу.
Я бы и сам с удовольствием посмотрел, что она там у себя скрывает.
Но если кто-то из моих людей бродит там, где не положено, я обязан узнать об этом первым.
Мой помощник Бартоломью, которому где-то около тридцати, стоит на страже у выхода. Он точно стал свидетелем моего столкновения с Мерси, но, будучи у меня на службе уже несколько лет, он знает, что лучше не вмешиваться. Я кладу палец ему в ладонь. Он сглатывает, его веснушчатое лицо бледнеет, а я быстро похлопываю его по щеке.
– Узнай, кому это принадлежало, ладно?
–
Уже за полночь, когда я босиком шагаю в Зал Зеркал, опустив руки в карманы красного бархатного смокинга. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, дюжиной эркерных окон и парными арочными золотыми зеркалами по бокам – моя любимая часть Башни Вэйнглори. Он соединяет мои жилые апартаменты с общественными зонами.
Я прихожу сюда, когда нужно подумать. Есть что-то умиротворяющее в созерцании собственного отражения. Было бы несправедливо выделять любимую черту – всё во мне привлекает взгляд. Здесь восхитительно. Это напоминает о моём совершенстве. Великолепие Вольфганга Вэйнглори.
Мне нужен заряд бодрости, особенно после утомительной потасовки с Мерси накануне.
Противно думать, что у неё был дополнительный мотив для того, чтобы ворваться в мою купальню.
Именно сегодня.
Она понимала, насколько это важно. Она знала, что это мой день. Но Мерси эгоистична, как и любой из нас, даже если любит притворяться, что некоторые обычаи ниже её достоинства.
Под кожей ощущается странное напряжение. Особое чувство, которое появляется только в такие дни. И даже если я к нему привык, оно всё равно не даёт покоя.
Подойдя к мягкой скамье у одного из эркеров, я поднимаю сиденье и нахожу внутри красный кожаный футляр со скрипкой.
Игра всегда помогает справиться с этой зудящей, беспокойной тишиной внутри. В создании мелодий есть нечто, что усмиряет шум в голове. Никогда не задумывался, почему. Возможно, музыка связывает меня с чем-то божественным – приватный разговор между мной и музами.
Хотя, если честно, сложно найти что-то более божественное, чем я сам.
Я достаю скрипку, зажимаю её между плечом и подбородком. Закрыв глаза, позволяю тишине сделать глубокий вдох – и повторяю за ней. Смычок касается струн, первые удары рождаются вслепую. Когда завораживающие ноты начинают отскакивать от окон и стен, возвращаясь прямо в мои уши, я открываю глаза и смотрю в зеркало.
Созерцать собственное божественное «я» – опыт почти священный.
Внимательно изучаю отражение: челюсть сжата под короткой ухоженной бородой, волосы зачесаны назад, лишь несколько прядей упали на лоб из-за хаотичных движений руки. Я смотрю и играю. Смотрю и играю. Смотрю и играю…
Пока это не приходит.
Смутное, странное чувство. Оно захватывает и тревожит одновременно, появляется, когда слишком долго вглядываешься в зеркало. Зеркало начинает смотреть в ответ.
Реальность сливается с воображением. И я уже не уверен, кто настоящий. Моё отражение постепенно становится чем-то отдельным. Совсем другим.
Возможно, застрял в зеркале именно я. И, возможно, настоящий я – всего лишь отражение другого Вольфганга.
Эго колеблется. Оно задаёт вопросы.
Но я закрываю глаза. И сердце, яростно бьющееся в груди, и лёгкие, что наполняют кровь сладким кислородом, напоминают мне, кто я есть. Чего я стою. И какие права – и обязанности – даёт мне рождение в семье Вэйнглори.
Я снова растворяюсь в музыке. Беспокойство переливается во что-то живое: ноты проникают под кожу, наполняют энергией, оживляют, и мой разум мчится вместе с мелодией.
Нет чувства сильнее, чем этот интимный диалог – между мной и самим собой.
Я позволяю последней ноте вытянуться, протянуться, застонать дольше, чем требует мелодия. И вот – игра обрывается. Моя рука опускается, и тишина возвращается. Всё стихает.
Делаю глубокий вдох и лёгкий поклон. Отражение отвечает тем же. Ещё мгновение внимательно изучаю себя.
Это опьяняет. Завораживает.
Затем убираю скрипку в футляр и возвращаю его под скамью. Покидаю Зал Зеркал с новым, почти блаженным спокойствием.
3
–
МЕРСИ
Каблуки отзываются эхом в переулке, гравий хрустит под подошвами, когда я сворачиваю на главную авеню в сторону «Манора» – элитного стрип-клуба, укрывшегося в старинном особняке начала прошлого века.
Вечерняя Пративия – это море шумов и огней, бесконечный гул повседневной жизни. Я сжимаю челюсть и толкаю пешехода. Люди умирают каждый день, а мир всё равно чудовищно перенаселён.
Чем ближе подхожу, тем отчётливее вижу очередь, обвивающую угол. Толпа неудачников, которым отказали во входе, терпеливо торчит на тротуаре, лишь бы краем глаза уловить что-то особенное.
Например – одного из наследников шести правящих семей.
Вспышки папарацци слепят, камеры жадно тянутся ко мне. Моё равнодушное выражение их не смущает, но я морщусь от света. Кинжал пульсирует под чёрной мини-юбкой, как живой жар на бедре – тихое напоминание, что я могу перерезать горло любому из этих стервятников в одно мгновение.
Разумеется, я прохожу мимо очереди. Голову тянет за мной каждая шея. Вышибала без лишних слов открывает дверь. Я сбрасываю кожаное пальто и бросаю его официанту, поправляю корсет и двигаюсь по тёмному коридору, с холодным выражением, которое прилипло к лицу намертво.
Войдя в главный зал, я позволяю басу проникнуть в меня, музыка – какая-то эфирная электроника, окутывающая пространство в мечтательную, готическую атмосферу.
«Манор» раздражает меня меньше, чем большинство мест. Если приходится покидать Поместье, хотя бы здесь можно не сойти с ума. Простор клуба всегда притягивает толпу, но высокие арочные потолки и гигантский танцпол дарят анонимность.
Даже, если ты Мерси Кревкёр.
Обводя взглядом тускло освещённое пространство, я игнорирую голых танцовщиц в масках по краям сцены, пьяных посетителей, захлёбывающихся спиртным и похотью, и тот электрический заряд, что всегда висит здесь в воздухе.
Мое внимание привлекает мужчина, сидящий на одном из низких черных бархатных диванов возле главного бара слева от меня. Я наблюдаю, как он наивно наслаждается ночью, закрыв глаза и запрокинув голову в экстазе, пока его член сосет мускулистый блондин в обтягивающем латексном костюме.
Я знаю то, чего не знает он.
Это знакомое чувство, словно лёгкий зуд в затылке.
Он не доживёт до утра.
Но он всего лишь отметина в потоке моих мыслей, и я не задерживаюсь на его существовании.
Терпение тает, моя челюсть сжимается, пока я ищу ту, ради которой сюда пришла. Она – богиня среди смертных, и её всегда нелегко найти. Наконец мой взгляд останавливается на рыжеволосой девушке, сидящей у бара. Ее белое платье с рукавами-фонариками практически светится на фоне темного интерьера, а ее бледные груди почти выпадают из корсета, который их подтягивает.
К моему раздражению она тянет за руку случайного гостя и впивается в него поцелуем. Он стоит столбом и не сопротивляется, полностью захвачен её жадной страстью. Я раздражённо стону, наблюдая за этой мерзкой публичной сценой, но подхожу всё ближе. Раздражение бурлит во мне сильнее, чем басы в колонках. Я хватаю бесполезного поклонника за воротник, рывком отрываю его от неё и толкаю в толпу.
– Белладонна, – раздражённо говорю я, пытаясь вывести её из похотливого транса, садясь рядом на стул и скрещивая руки.
Ее зрачки расширены, щеки розовеют, как будто она только что приняла стимулятор, наконец ее зеленые глаза встречаются с моими. Она тихо издаёт возглас восторга и стонет, когда её рука ложится мне на плечо.
– Мне это было нужно, – с удовлетворённым вздохом говорит она.
Я отбрасываю её руку и резко поворачиваюсь к бармену. Он вздрагивает, понимая, что моё внимание направлено на него, и поспешно готовит мне грязный мартини с водкой.
– Не думала, что ты придёшь, – говорит Белладонна, медленно отпивая розовый космополитен. Красная помада оставляет след на краю бокала.
Я бросаю на неё прищуренный взгляд:
– У тебя же день рождения.
– Знаю, – она смеётся и слегка кивает, медные волосы волнами скользят по спине. Её искрящиеся глаза снова находят мои. – А когда это для тебя имело значение?
Я сжимаю губы, отворачиваюсь, постукиваю ногтями по барной стойке. Бармен успевает протянуть мне мартини, прежде чем я снова заговорю.
Когда я возвращаю взгляд к Белладонне, она кокетливо машет кому-то через бар. И на мгновение я понимаю, почему простолюдины так зачарованы ею.
– Я чувствовала… беспокойство, – говорю я с лёгким пренебрежением.
– О, хочешь снять приватную комнату? – её брови чуть приподнимаются, лицо озорно меняется. – Мы давно этого не делали.
Я качаю головой и делаю глоток мартини.
– Я просто… – хмурюсь, не желая вдаваться в подробности. – Один из идиотов Вэйнглори вломился ко мне домой на прошлой неделе.
Одно лишь воспоминание вызывает желание либо плюнуть кому-то в лицо, либо убить первого встречного – всё, лишь бы заглушить это чувство уязвимости, колющее в груди.
Это пробуждает у нее интерес. Она наклоняет голову.
– Почему?
– Не знаю, – раздражённо выдыхаю. – Я даже не знала, что он входит в ближайший круг Вэйнглори, пока…
– Ты его не убила, – перебивает она с мягким смешком, не дожидаясь ответа. Делает маленький глоток. – Собираешься что-то разузнать?
– Уже пыталась, – на моих губах мелькает тень улыбки. – Он утверждает, что ничего не знает.
Белладонна секунду изучает меня, а потом смеётся:
– Держу пари, ты отнеслась к этому «спокойно».
Я пожимаю плечами, оглядывая зал:
– Чуть не задушила его ремнём от халата.
Белладонна хихикает, глаза искрятся озорством.
– Хватит, – лениво машу рукой. – Это то зачем я пришла сюда.
Я пытаюсь сосредоточиться на ней, но меня отвлекает кто-то, протискивающийся за моей спиной. Я резко оборачиваюсь и хватаю его за горло. Мои ногти впиваются в кожу, а острый кончик кинжала в подбородок.
Его глаза расширяются от страха, когда он осознаёт свою ошибку.
– Ещё раз дотронешься, и я отрублю тебе голову, чтобы использовать её как садовое украшение, – шиплю я.
Отпускаю его, и он, разливая напитки на окружающих, в панике прячется в толпе.
Я снова поворачиваюсь – как раз в тот момент, когда Белладонна достаёт из клатча маленькое зеркальце, проводит пальцем по пухлым губам и поправляет волнистые волосы. Вокруг нас воцаряется тишина. Это благоговейная пауза. Все головы поворачиваются, чтобы наблюдать за ней, заворожённые её красотой. Будто на глазах рождается шедевр. Хотя она не имеет власти надо мной, её красота всё равно непреодолима.
Щёлкнув зеркальцем, она вздыхает:
– Мне скучно, – она оглядывает зал, а потом снова смотрит на меня. Лицо озаряется порочным желанием, глаза искрятся. – Давай повеселимся.
Она хватает меня за руку и тянет к себе. Я тяжело вздыхаю и следую за ней. То, что Белладонна подразумевает под «весельем», непредсказуемо, особенно в одном из ее клубов, но кто я такая, чтобы отказывать ей в день рождения?
4
–
ВОЛЬФГАНГ
– Есть ли сегодня что-то стоящее, Бартоломью? – спрашиваю я, не открывая глаз, наслаждаясь утренними водными процедурами в своей личной купальне. Мое тело погружено в тёплые молочные воды.
Она меньше главной, но ничуть не уступает в роскоши. Стены и потолки украшены яркими фресками, изображающими пышные сцены экстравагантного веселья.
Моя любимая картина всегда висит у северного окна: обнажённая фигура, глядящая в изящное зеркало. Она напоминает мне самого себя. Как и эти фрески, я придаю красоту унылой Правитии.
Моя голова покоится на каменном бортике, лицо намазано смесью эфирных масел с добавлением щедрой порции крови, великодушно предоставленной Константином, чья семья веками собирает её у жителей города. Говорят, что это сохраняет кожу молодой и свежей, и я не прочь попробовать любой косметический метод, обещающий вечную молодость.
Где-то неподалёку помощник прочищает горло. Я вдыхаю сладкий цветочный аромат, что поднимается из воды, словно мягкие, успокаивающие объятия, и жду его ответа.
– К сожалению, сегодня новостей мало, – наконец произносит он. – Несколько заметок о ваших визитах на светские собрания, – в его голосе слышна дрожь, будто он боится моей реакции.
– И как они меня описывают? – лениво спрашиваю я, не открывая глаз.
Бартоломью замолкает, наверное, просматривая строки.
– В одной вас называют «божественно безупречным», в другой – «магнетически опьяняющим».
Я удовлетворённо мычу, позволяя словам проникнуть вглубь.
– Достаточно, – протягиваю я.
Слышу, как ножницы разрезают бумагу, затем шаги по мрамору. Открыв глаза, вижу, как Бартоломью бережно кладёт вырезки в воду среди плавающих молочных цветов, разминает их пальцами, пока бумага не превращается в кашицу. Потом проводит рукой по поверхности, размешивая.
Я довольно вздыхаю, представляя, как слова впитываются в мою кожу.
– Omnia vanitas1, – шепчу я и, снова закрыв глаза, отпускаю его: – Уходи.
– Да, сэр, – отвечает он, и его шаги растворяются вдали.
–
После купания и часового массажа я возвращаюсь в покои обнажённым: кожа увлажнена, мышцы расслаблены. Багряные шторы распахнуты, и сквозь большие арочные окна утренние лучи солнца танцуют по комнате. Я направляюсь к кровати с балдахином.
Всё в Башне Вэйнглори оформлено в соответствии с роскошными стандартами нашей семьи – особенно мои личные покои. Одной только золочёной кессонной потолочной отделке потребовался год на создание. Две мраморные каминные мантии ручной работы заняли не меньше.
На кровати меня ждут атласные пижамные брюки, я надеваю их и беру телефон с тумбы. Пара быстрых касаний – и из встроенной акустики льётся современная аранжировка «II piacere» Вивальди. Я позволяю себе несколько секунд насладиться музыкой, прежде чем отправиться в Зал Зеркал. Мелодия следует за мной и туда, благодаря подключённым динамикам.
Босыми ногами ощущаю тепло солнечных лучей, иду к небольшому коврику, оставленному для меня в центре зала. Усаживаюсь, скрестив ноги, лицом к зеркалу. Солнце греет мою спину, пока я начинаю серию растяжек – руки, торс, затем ноги. Я впадаю в медитативное состояние, чувствуя приятное жжение в мышцах и наблюдая за собой в отражении.
– Сэр? – неуверенно подаёт голос Бартоломью у двери, ведущей из Зала Зеркал в приёмную.
Я пронзаю его взглядом, хмурясь в раздражении, а тело все еще вытянуто в финальной позе.
Он шумно сглатывает, прежде чем продолжить:
– У вас встреча через полчаса.
Позволив рукам опуститься в расслабленную позу, я вздыхаю с тоской. Работа.
Не удостоив его ответом, я поднимаюсь и возвращаюсь в свои покои, мысленно перебирая, что надеть на сегодняшнюю встречу.
Выбираю бордовую тройку, дополняю её любимыми кремовыми туфлями с острыми носами и отправляюсь вниз, на второй этаж, что на десять уровней ниже моих личных покоев. Большая часть нижних этажей Башни отдана под семейный бизнес – Вэйнглори Медиа.
Единственный источник новостей и развлечений, разрешённый в Правитии.
Войдя в большую библиотеку, где проходит собрание, я ощущаю десятки взглядов, устремлённых на меня – как и должно быть, – пока направляюсь к длинному столу у витражного окна. Дюжина кресел занята моим ближним кругом из Вэйнглори Медиа, и на пальцах каждого сверкает одинаковый перстень с гербом семьи.
Заняв место во главе стола, я бросаю быстрый кивок Диззи, моей правой руке, сигнализируя ей начать встречу. Я стараюсь не отвлекаться, когда она рассказывает о самых неотложных делах, пока, наконец, кое-что из сказанного не привлекает мое внимание, и я вскакиваю со стула, перебивая ее:
– В смысле, вы не знаете? – цежу я.
Диззи бросает на меня настороженный взгляд, но отвечает на мой вопрос спокойным и ровным голосом.
– Я поручила нашим лучшим людям расследовать предполагаемое проникновение к Мерси, но они так ничего и не выяснили. Мы не можем установить, кому принадлежало кольцо.
Она аккуратно кладёт перстень на стол из сандалового дерева – такой же, какой сияет на её мизинце, – и медленно складывает руки, ожидая моего ответа.
Всё было бы просто, носи этот знак только самые доверенные. Как Диззи, сидящая рядом. Она работает на меня с восемнадцати лет, уже целое десятилетие.
Но этот перстень надевает каждый, кто работает на Вэйнглори Медиа, и я едва ли могу вспомнить имена даже тех, кто сидит за этим самым столом.
– Какая, собственно, разница? – вдруг усмехается Маркус, будто пытаясь разрядить обстановку.
Мой взгляд медленно скользит к нему, сидящему несколькими креслами дальше. В комнате поднимается испуганный ропот, но Маркус, похоже, не впечатлён. Осмелев либо от долговечности своего найма, либо оттого, что является дальним родственником по браку.
По правде говоря, я понимаю, почему он решился задать такой вопрос: с какой стати мне заботиться о чём-то, связанном с Мерси? И вправду, мне всё равно.
Но дело в том, что он осмелился произнести это вслух, подрывая мой авторитет.
Я продолжаю сверлить его взглядом, постукивая пальцами по подлокотникам и щелкая кончиком языка по зубам. Улавливаю точный момент, когда он понимает свою ошибку: он буквально съёживается в своём плохо скроенном костюме. Резко поднявшись, я достаю из жилетного кармана любимую перьевую ручку, сбрасывая колпачок.
Маркус либо полный идиот, либо страх приковал его к креслу, потому что он не двигается, пока я не вонзаю острый кончик ручки в его щёку.
О, но теперь? Он вопит, словно банши, глаза округляются от ужаса, а вокруг гремят стулья, отодвигаемых по дорогому паркету, пока остальные бросаются прочь, оставляя нам простор. Пока Маркус всё ещё на месте, я упираюсь носком туфли ему в грудь и силой выдёргиваю ручку из его окровавленного лица.
Его крики превращаются в хриплый, захлёбывающийся звук, когда второй удар вонзается в его сонную артерию. На этот раз, когда я вытаскиваю ручку из его шеи, кровь бьёт фонтаном, заливая моё лицо и костюм. Откинув волосы с глаз, я облизываю губы, чувствуя металлический привкус, и пинком швыряю его тело вместе с креслом на пол.
Выпрямившись, я делаю долгий, успокаивающий вдох. Достав нагрудный платок, аккуратно разворачиваю его и медленно вытираю лицо и шею. Сложив обратно, я возвращаю платок на место и разглаживаю галстук, переводя взгляд на Диззи. Её лицо сурово, но она молчит.
– Мне плевать, кто вломился на территорию Кревкёр, – произношу я с тенью скуки в голосе. – Можешь считать дело закрытым.
Бросив окровавленную ручку на стол, я наблюдаю, как та катится к Диззи. Она останавливает её ладонью. Тишина в библиотеке становится почти осязаемой, когда наши взгляды встречаются, и она ждёт продолжения.
– Почистишь её для меня, ладно?
5
–
ВОЛЬФГАНГ
Диззи облокачивается на моё плечо, её пальцы скользят по чёрной шерсти пальто, пока мы позируем для папарацци у входа в «Вор». Она не улыбается, но отлично знает, под каким углом лучше повернуться к камере, чтобы подчеркнуть свою естественную красоту.
Словно сирена, всплывающая из морских глубин, её чёрные волосы до плеч приглажены гелем, серебро костюма отражает вспышки камер, как жидкая ртуть, а глубокое декольте под пиджаком могло бы завлечь куда больше, чем просто заблудших моряков.
Она идеальный аксессуар для вечернего выхода. Тем более что я пользуюсь им довольно регулярно.
