Текст книги "Танец смерти (ЛП)"
Автор книги: Наоми Лауд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
34
–
МЕРСИ
– Чертовы боги, – резко выдыхает себе под нос Вольфганг. Его голос хриплый, и он вырывает меня из глубокого сна. – Мерси, – добавляет он, дергая меня за руку. – Просыпайся.
Тут же хочется вышибить из него дух, но меня мгновенно отвлекают вчерашние события, обрушивающиеся обратно в сознание и требующие заново прокрутить каждую мелочь в мучительных подробностях.
Я игнорирую это, так же как игнорирую ломоту во всем теле, когда с тяжелым вздохом сажусь на кровати. Сердце замирает, и я издаю тихий – но постыдный – писк, осознав, кто стоит в ногах у кровати.
– Кажется, я ясно дала понять во время нашей последней беседы, – говорит Оракул со всей серьезностью. Ее белые волосы ниспадают до бедер, резко контрастируя с черными одеяниями. – Я не желала являться вновь.
Мы с Вольфгангом разом сползаем с кровати, неловко замирая по разные стороны и теребя руки, словно двое подростков, попавшихся на проделках.
– Все не так, как кажется, – выпаливает Вольфганг.
Я швыряю ему испепеляющий взгляд, но ничего не говорю, все мое внимание мгновенно возвращается к Оракул.
Ее пронзительный взгляд медленно скользит с меня на Вольфганга, глаза сужаются, словно она пытается прочесть наши мысли. Меня утешает мысль, что она не может – насколько мне известно – делать подобное.
– Вчерашнего нападения можно было избежать. Боги недовольны, – заявляет она, аккуратно соединив ладони. – Если бы соправители Правитии перестали любоваться собственным пупком, возможно, они бы разглядели то, что творится у них под носом.
Я игнорирую обиду, пульсирующую в груди, и спрашиваю:
– А именно?
– Не намерена повторяться, – грубо отвечает она. – Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, – она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: – Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.
Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.
– Тревожное создание, – бормочет Вольфганг, направляясь к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.
– «Все не так, как кажется»? – выплескиваю я. – Ищешь отпущения грехов, Вэйнглори?
Вольфганг резко оборачивается, поднимая брови от удивления, но он быстро меняет выражение лица, а в его глазах читается насмешка.
– Боюсь, для отпущения грехов мы зашли слишком далеко, – отвечает он с настороженной ноткой в голосе. – К тому же, не ее нам следует бояться, Кревкёр.
– А кого же тогда нам следует бояться больше всего? Богов? – раздраженно спрашиваю я, скрещивая руки.
Вопрос риторический.
Лицо Вольфганга становится серьезным, позволяя напряжению опасно сгуститься вокруг нас, прежде чем он произносит:
– Друг друга.
–
Встреча проходит в том же зале, что и Конклав. Воздух холоден и словно стекает по моей коже ледяной дрожью, когда я вхожу, а Вольфганг идет рядом. Словно память об Алине, матери Александра, все еще витает здесь. Как призрак, она преследует нас. Напоминание о том, что мы подвели ее. Мы с Вольфгангом подвели всех, кто находится в этой комнате.
Сначала мой взгляд падает на Белладонну, сидящую за столом напротив входа. Она посылает мне небольшую ободряющую улыбку, прежде чем мое внимание приковывает тот, о ком я беспокоилась больше всего.
– Джемини, – выдыхаю я с облегчением и спешу к нему. – Ты жив.
В его глазах вспыхивает искорка забавы, прежде чем он встает, и я обнимаю его.
– Конечно, жив, дорогая, – успокаивающе говорит он мне в волосы, крепко сжимая мою талию. – Обнимашки, Мерси? Ну надо же… как угроза нашей жизни тебя изменила.
Я моргаю, отгоняя непрошеную влагу с глаз, и пытаюсь стряхнуть с себя проявление слабости, легонько шлепнув его по руке.
– Я думала, ты мертв, змееныш.
Он мурлычет, опускаясь обратно на стул.
– Не беспокойся обо мне, дорогая, – он подмигивает мне. – Я – неукротимая сила.
Смешок, донесшийся из коридора, заставляет меня обернуться к двери. Появляется Константина, снова в своем привычном розовом облачении, сидя в инвалидном кресле с левой ногой, загипсованной в ярко-розовый цвет, а Александр катит ее сзади.
– Тинни, – говорит Вольфганг, и на его лице читается беспокойство, – тебе нужно отдыхать.
– И пропустить встречу всей нашей компании? – говорит она без тени серьезности в голосе. – Я в порядке, – она пожимает плечами, выглядя слегка обиженной. – Я бы ходила, если бы не Саша.
– Ты серьезно ранена, Тинни, – с раздражением отвечает Александр, словно он не впервые напоминает ей об этом факте.
– Но я же не чувствую боли, – возражает Константина, с легкой улыбкой на губах. Александр стонет, проводя рукой по лицу и усам, продолжая подкатывать ее кресло к столу. Когда она устраивается, он садится рядом, и все внимание внезапно переключается на меня и Вольфганга.
Я знаю, что мы вшестером осведомлены о реалиях, стоящих за нашим совместным правлением. За закрытыми дверями нет нужды поддерживать ширму нашего единства, но моя первая реакция – встать рядом с Вольфгангом, чтобы наш образ был общепризнанной истиной.
Однако я прячу удивление, когда Вольфганг отодвигает для меня стул, и я безмолвно сажусь, кивая ему в знак благодарности. Жду, пока он устроится рядом, прежде чем заговорить.
– Кто вообще осмелился на такое? – спрашиваю я, не обращаясь конкретно ни к кому.
– Должно быть, это связано с теми листовками, – отвечает Вольфганг, казалось бы, погруженный в раздумья.
– С какими листовками? – одновременно спрашивают Белладонна и Александр.
Я прижимаю два пальца к виску, прежде чем отмахиваюсь рукой.
– Несколько недель назад нам сообщили о листовках, которые распространяют… – я замолкаю, быстро взглянув на Вольфганга, прежде чем продолжить, – призывающих к восстанию.
– Против нас? – озадаченно щебечет Константина, словно она вполне уверена, будто мы ничего не сделали для такой враждебности.
Зеленые глаза Белладонны сужаются.
– И вы не сочли нужным предупредить нас? – спрашивает она, и ее тон жестче, чем я привыкла слышать от нее.
– Мы не думали… – Вольфганг обрывает фразу, его взгляд падает на Александра, в глазах которого мелькает тихое горе. Его голос становится мягче, когда он заканчивает: – Что это далеко зайдет.
– Что ж, – тихо бормочет Александр, отводя взгляд. – Видимо, зашло.
Соболезнования вертятся у меня на языке, но я не могу подобрать слов. Я никогда не была тем, кто заботится о чьих-то чувствах по поводу смерти близкого.
Сложив руки на кварцевом столе перед собой, я обвожу взглядом четыре пары глаз, уставленных на меня.
– Казни, – начинаю я с меньшей уверенностью, чем ожидала. Я откашливаюсь и начинаю заново. – Их истинной причиной была пьеса. Мы с Вольфгангом наткнулись на нее случайно. Это была инсценировка Лотереи…
Вольфганг прерывает меня.
– Боюсь, среди нас завелся предатель, – говорит он с надменным подъемом подбородка. По его высокомерному виду я понимаю, что он не желает вдаваться в подробности спектакля, и я уступаю. – Я поручил Диззи и своим людям это выяснить, но пока они ничего не нашли.
– Кто сказал, что это не сама Дитзи7? – протягивает Джемини, и в его глазах мелькает подозрение.
Губа Вольфганга дергается, его кулак обрушивается на стол.
– А кто сказал, что это не двуличный плут, сидящий передо мной? – парирует он, и его презрение к моему другу подливает масла в огонь его защитной речи.
– Я? – растягивает Джемини слово с напускным возмущением. Он смеется, рассматривая свою руку с черным лаком на ногтях. – Не льсти мне, Вольфи.
Зная, что это кончится лишь тем, что Вольфганг перепрыгнет через стол, чтобы придушить Джемини, я кладу руку ему на бедро. Эффект от моего прикосновения мгновенен – его тело заметно расслабляется. Я едва не отдергиваю руку под тяжестью осознания своего влияния на него.
– Нам нужны свои люди, чтобы разобраться в этом. Чем скорее мы найдем зачинщиков, тем скорее устраним угрозу, – говорю я.
Все кивают в согласии, но Александр возражает:
– А как же Сезон поклонения?
– До него же еще… – начинаю я.
– Он на следующей неделе.
Я замолкаю, смущение накрывает меня с головой. Как правителю Правитии мне следует держать такие вещи под контролем, а не Александру. Время утекает сквозь мои пальцы, как кровь из свежей раны.
Столько хаоса, столько всего, о чем нужно думать… Мне внезапно хочется побыть наедине со своими мыслями, прежде чем я сделаю что-то опрометчивое, вроде поиска, с кем бы поговорить.
– Сезон поклонения – священная часть истории Правитии, – провозглашает Вольфганг. – Мы не можем показывать слабость, особенно сейчас. Он пройдет по плану. Взрыв явно был попыткой нанести удар всем нам сразу. Пока мы остаемся в своих районах и усиливаем охрану, я верю, мы будем в безопасности.
– Если на то будет воля богов, – бормочет Белладонна, избегая наших взглядов.
Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем говорит Константина.
– Мне нужна ваша кровь, – заявляет она, казалось бы, ни с того ни с сего.
– Что? – спрашиваю я, хмуря брови от недоумения.
Она вздыхает, словно я нарочно туплю.
– Ритуал? – настаивает она. – Пузырьки разбились при взрыве. Мне нужно собрать кровь заново.
– Но как же затмение? – спрашивает Вольфганг, меняя позу на стуле. – Ритуал требует его.
Константина отмахивается.
– Ваша кровь все равно была пролита во время затмения, я уверена, боги поймут. Это для моей личной коллекции, – ее улыбка становится зловещей. – Такая традиция.
Мы замолкаем, и я киваю ей.
Вскоре после этого собрание завершается. Осознание того, что мы нарушили божественный закон и, возможно, являемся проклятой силой, стоящей за этими событиями, нависает над нами с Вольфгангом, словно гильотина, готовая отсечь обе наши головы.
Но мы не говорим об этом ни слова.
Это тайна, которую мы должны хранить в одиночку.
35
–
МЕРСИ
Только вернувшись в правительские покои, я осознаю, сколько времени прошло с момента вчерашнего нападения. Под землей не было никаких часов, словно наблюдение за ходом времени ничего не значило, если нам некуда было идти.
Мы с Вольфгангом разошлись, едва поднявшись в дом. У меня появилось странное чувство облегчения, смешанного с сильной тоской.
Никогда не испытывала ничего подобного.
Солнце висит низко над горизонтом Правитии, оранжевый отсвет играет на зданиях и окнах. С момента взрыва прошло больше суток, и следы разрушений уже почти полностью убраны.
Даже отсюда, сверху, сквозь распахнутые французские двери балкона доносятся звуки работы команды. Обычно я держу их закрытыми, особенно с учетом всех недавних ливней. Но я жажду свежего воздуха, как узник жаждет свободы.
Все три мои собаки ходят вокруг, пока я стою у открытых дверей. Потерянная в мыслях. Потерянная в ощущениях. Эклер тычется мордой в мою руку, и я машинально чешу ее за ухом.
Мне нужно принять душ.
От воспоминаний о том, как я стою на коленях, а Вольфганг смотрит на меня сверху вниз с неутолимым голодом, меня бросает в дрожь.
Пожалуй, душ подождет.
По крайней мере, нужно переодеться во что-то из собственного гардероба.
Стук в дверь вырывает меня из беспорядочных мыслей.
– Мисс? – слышу я голос Джеремайи.
– Да?
– Мистер Вэйнглори просит вас в гостиную.
Я издаю короткий нетерпеливый стон. Ну что теперь?
Быстрым шагом подхожу к двери спальни и открываю ее.
– Он сказал, зачем? – цежу я, сама не зная, на кого или на что злюсь, просто злюсь и все.
– К вам прибыл гость из дома Агонис.
Я вопросительно смотрю на него.
– Ты имеешь в виду Константину?
Он качает головой, прислонившись спиной к стене коридора, крепко сцепив руки перед собой.
– Нет, мисс. Альберт.
– Ее прихвостень? – риторически отвечаю я, начиная движение через анфиладу и оставляя его позади. – И зачем ему видеть нас обоих, – добавляю уже вполголоса.
Войдя в гостиную, я обнаруживаю Вольфганга, сидящего на одном из бархатных диванов. В его расслабленной руке – стакан с янтарной жидкостью. Он переоделся в черные брюки и темно-лиловую рубашку с расстегнутым воротником. Альберт стоит у двери. В ожидании.
– В чем дело? – бросаю я вместо приветствия, и взгляды обоих мужчин мгновенно обращаются ко мне.
Альберт выпрямляется еще больше, его грузная фигура заполняет почти весь дверной проем.
– У меня послание от мисс Агонис, – произносит он необычно низким голосом.
Мой взгляд перескакивает на Вольфганга и находит в нем такое же вопросительное недоумение.
– Почему она сама нам не позвонила? – спрашивает Вольфганг.
– Мне поручено сопроводить вас, – отвечает Альберт со всей серьезностью.
– Куда? – огрызаюсь я, чувствуя, как под кожей закипает нетерпение.
– Ритуал должен быть завершен сегодня ночью, – он пожимает плечами. – Луна должна находиться в том же знаке.
Вольфганг издает протяжный раздраженный вздох, проводя рукой по короткой бороде, а у меня самой возникает мысль сбежать в знак протеста против наглого требования Константины. Я скрещиваю руки в несогласии, но не сдвигаюсь с места, потому что тихий внутренний голос умоляет меня не бросать вызов богам, когда все, что я делала последний месяц, – именно это.
Мы с Вольфгангом обмениваемся безмолвным взглядом, что-то в его глазах говорит мне, что схожая мысль и в его голове.
– Мы можем сделать это здесь, – говорю я, не отрывая от него глаз.
Альберт вмешивается.
– Мисс Агонис требует, чтобы ритуал был проведен в ее кровавом склепе.
Все еще глядя на Вольфганга, чувствуя, как бешено колотится сердце, я хрипло соглашаюсь:
– Ладно.
–
Почти два часа спустя мы оказываемся на самой границе владений Константины. Я заставила мужчин ждать, пока принимала долгий душ и переодевалась в черное платье-футляр и ажурные колготки. В воздухе холодно, и я плотнее запахиваюсь в норковое пальто; Вольфганг делает то же самое, подняв шерстяной воротник.
На ночном небе виден лишь тонкий серпик луны, когда мы подходим к неприметной двери, скрытой в небольшой рощице. Удивляюсь, что она не выкрашена в ярко-розовый, учитывая, как Константина любит все украшать. Достав из кармана скелетный ключ, Альберт отпирает дверь и жестом приглашает нас войти.
Вольфганг кивает, давая знак идти первой, и я прохожу мимо него, уловив запах ванили и бурбона, когда он следует за мной внутрь.
Скрип дверных петель заставляет меня обернуться.
– Что вы делаете? – резко бросаю я, видя, что Альберт закрывает дверь, оставшись снаружи.
Он замирает, его выражение лица бесстрастно.
– Просто следую приказу мисс Агонис, – большим пальцем он указывает за спину. – Мне велено ждать здесь.
– Мисс Агонис присоединится к нам? – спрашивает Вольфганг, и в его голосе звучит откровенная насмешка.
Альберт качает головой.
– Внизу, на ступенях, вы найдете все необходимое, – и с этими словами он закрывает дверь, оставив нас в ловушке и наедине.
Я чувствую напряжение между нами на вкус, как отравленный сахар на языке.
Вольфганг прочищает горло.
– Что ж, – говорит он, обходя меня, чтобы подойти к лестнице. – Давай покончим с этим.
В каждом его слове холодность, и моя логичная часть не может винить его за это. То, что произошло в подземных покоях, было глупо и откровенно опасно. Однако боль, сжимающая сердце, не имеет ничего общего с логикой.
Сдерживаю тихий вздох и начинаю спускаться по лестнице. Мои шпильки отсчитывают дюжину-другую ступеней, пока я не достигаю нижней площадки. Длинный коридор темный и сырой, землистый запах напоминает мне об освещенном факелами подземном туннеле, ведущем в Пандемониум.
В самом конце нас встречает массивная стальная дверь. Вольфганг оглядывается на меня через плечо, на его лице любопытная гримаса, потом он тянет на себя толстую металлическую задвижку. Помещение внутри напоминает пещерный склеп, пространство слабо освещено холодным искусственным светом. Бесчисленные ряды стеллажей, встроенных в неровные стены, хранят тысячи и тысячи маленьких пробирок с этикетками, уложенных, как сардины в консервной банке. Разные формы и размеры, принадлежащие разным векам, некоторые с пожелтевшими, наполовину отклеившимися этикетками, некоторые – вовсе без них. Мне не нужно присматриваться ближе, чтобы понять: все они содержат кровь.
Посередине комнаты стоит большой деревянный стол, а на нем те же атрибуты, что использовались при инаугурации: бархатная подушечка, церемониальный кинжал и две пустые пробирки. Мы подходим к нему, не обменявшись ни единым словом. Лениво размышляю, тот ли это самый кинжал, что был вчера, каким-то чудом извлеченный и спасенный из-под обломков.
Тишина меняется. Как зов смерти, она шепчет мне о нематериальном и незримом. Глаза Вольфганга поднимаются, его взгляд кипит всем тем, что мы отказывались произносить вслух, и я наблюдаю, как он медленно стягивает пальто со своих плеч.
Я повторяю его жест, мурашки бегут по рукам, когда ледяной воздух касается кожи. Мы оба бесцеремонно бросаем пальто к своим ногам, наши взгляды все еще напряженно сцеплены. Легкая усмешка, играющая на его губах, дразнит, пока он размеренными движениями закатывает левый рукав, обнажая вчерашний порез на запястье.
Клитор пульсирует, и я кусаю внутреннюю сторону щеки в отместку за реакцию моего тела на простой взгляд на Вольфганга. Четкий контур его челюсти. Идеальный изгиб губ. Стройные мускулы предплечья. Извилистые вены на тыльной стороне рук.
Вспоминаю о его обнаженном теле под струями горячей воды.
Я облизываю губы и отвожу взгляд, чувствуя, будто проваливаюсь в зыбучий песок.
Мое внимание переключается на его руку, тянущуюся вместо этого к кинжалу, и сердце пропускает удар в ответ на охватившее меня ожидание. Взяв кинжал за лезвие, Вольфганг протягивает его мне.
– После тебя, – медленно произносит Вольфганг, и в его тоне проскальзывает чувственная нотка. Тембр его голоса пронизывает мое тело холодными мурашками.
Я обхватываю пальцами рукоять, приближаясь к нему, в то время как моя другая рука пылает под прикосновением его запястья. Я не отрываю взгляд, проводя большим пальцем по поврежденной коже, в то время как его горло сглатывает с трудом.
Не могу точно сказать, что заставляет меня сделать это; возможно, мне нужна какая-то реакция от Вольфганга, а может быть, это связано со смутной болью, что теперь поселилась в глубине моего живота. Что бы это ни было, результат один: я вдавливаю острый ноготь в его плоть, грубо раскрывая порез заново.
Его рука взлетает к моей шее, и я внезапно чувствую прилив жизни. Почти улыбаюсь.
– Дерзкая маленькая негодница, – рычит он, и его надменная усмешка обнажает два золотых зуба. Его взгляд дикий.
– Прошу прощения, – говорю я с притворной невинностью, – тебе больно?
Его пальцы сжимают мое горло, и я снова поглощена пламенем желания.
– Если ты жаждешь борьбы, моя погибель, – его язык скользит по зубам. Это одновременно угрожающе и заманчиво. – Тогда я могу дать тебе борьбу.
Неуверенность в том, чего же я хочу на самом деле, топит меня в бочке смутных слов. Вместо этого я подношу клинок к его запястью. Он ругается, когда лезвие вновь рассекает его кожу, и я пользуюсь его минутной рассеянностью, чтобы высвободиться из его хватки. Отступив на несколько шагов, я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздух, в котором нет его дурманящего, знакомого запаха.
Вольфганг замирает в долгом напряженном мгновении, его взгляд пылает невысказанным желанием, грудь вздымается от прерывистого дыхания, пока кровь медленно стекает по его руке и пальцам.
Он нападает на выдохе, бросаясь на меня с поднятыми руками. Моя реакция запоздалая, будто подсознание держало меня на поводке, прекрасно зная, что у меня и в мыслях нет бежать от Вольфганга.
Его окровавленная ладонь ложится на мой подбородок и щеку, когда он разворачивает меня, заставляя отступать к деревянному столу. Пульс бешено колотится, восторг обжигает грудь и щеки. Рефлексы наконец срабатывают, и я прижимаю лезвие кинжала к его горлу, но Вольфганг невозмутим. Даже я знаю, что моя угроза неискренна. Смахнув подушечку и пробирки со стола, он прижимает мою спину к твердой поверхности.
Звук бьющегося стекла едва долетает до моего сознания. Вольфганг грубо задирает мое платье выше бедер, его взгляд полон злобы, но пропитан сокрушительным голодом. Его снисходительное цоканье в паре с пальцами, скользящими по подвязкам с моим кинжалом, заставляет дыхание прерываться от жгучей боли. Его прикосновения требовательны, грубы и нетерпеливы, он рвет мои ажурные колготки.
– Так предсказуема, Кревкёр, – тянет он, извлекая мое оружие. – Никогда не расстаешься со своим любимым маленьким кинжалом.
– Судя по тому, как часто ты о нем упоминаешь, Вэйнглори, – огрызаюсь я, дразняще ухмыляясь, – можно подумать, что у тебя развилась одержимость.
Он одобрительно гудит, медленно проводя большим пальцем, испачканным своей кровью, по моим губам.
– Безусловно.
Смысл его ответа отдается эхом у меня в груди, моя собственная безумная одержимость ищет утешения в его словах. Она заявляет права на этот момент. Безмолвно, почти вызывающе, я опускаю руку вдоль тела, и церемониальный кинжал с лязгом падает на пол. Взгляд Вольфганга скользит вниз, а затем мгновенно возвращается ко мне.
В вихре стремительных движений он отпускает мое лицо и зажимает лезвие моего кинжала между зубами, прежде чем разорвать ажурные колготки на бедрах обеими руками. Его рука быстро обхватывает мою шею, прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы подняться. Кроме того, мой рассудок никогда не был движущей силой этого безумного вальса, жертвами которого стали мы с Вольфгангом. Под колготками я обнажена, и моя киска пульсирует в предвкушении. Я медленно облизываю губы, и кровь Вольфганга пульсирует у меня на языке, словно я ощущаю биение его сердца.
Вынув кинжал изо рта, его выражение становится задумчивым, пока он проводит лезвием по маленькой татуировке на моем бедре. Его темный взгляд пригвождает меня к столу еще сильнее.
– Я как-то спросил, пробовало ли это лезвие жизненную силу холоднокровной Кревкёр, – размышляет он вслух.
Он не утруждает себя ожиданием ответа, кинжал вонзается в мою кожу, и из моего рта вырывается короткий вздох. Он мрачно усмехается, его глаза становятся маниакальными и одержимыми, когда он большим пальцем свободной руки вдавливается в свежий порез, от боли мои бедра вздрагивают вверх.
Мне всегда нравилось стирать границы между болью и наслаждением, но ощущение того, как Вольфганг водит большим пальцем вокруг пореза, размазывая мою кровь, не имеет равных. Границы не стерты – они попросту не существуют, и без этих бесполезных границ меня поглощает умопомрачительное возбуждение.
Тихий стон вырывается из моего горла, когда Вольфганг опускается ниже, к клитору, его большой палец все еще окрашен в красный от моей крови. Он лениво вырисовывает круги, его взгляд прикован к моим раздвинутым ногам, а дыхание становится прерывистым, когда он скользит большим пальцем вниз, и кровь смешивается с моей влагой.
Я замечаю, что вслепую цепляюсь за края стола, приоткрывая рот, а взглядом впиваюсь в его расширенные зрачки. Грубо проведя ладонью вниз по платью, он сжимает мою грудь поверх ткани и глухо стонет, его внимание вновь возвращается к тому, что между моих ног. Затем одной ладонью он прижимает меня к столу.
Я чувствую холодный твердый край, прежде чем понимаю, что это такое: рукоятка кинжала скользит между моих ног, а мое влажное возбуждение позволяет ему легко двигаться вверх и вниз.
На его лице появляется высокомерное выражение победителя, когда он медленно вводит кончик ручки в моё влагалище, а я выгибаюсь от ощущений.
Я пригвождена к месту, наблюдая, как он вынимает кинжал и подносит ко рту, его глаза – море черных волн, пока он прижимает язык к рукояти и медленно, долго облизывает ее. Моя киска сжимается при этом зрелище, поток желания утягивает меня под воду.
– Ты даже на вкус как одержимость, – размышляет он, и его голос полон хрипоты. Его глаза становятся мечтательными лишь на секунду, прежде чем твердеют, и он переворачивает рукоять, поднося ее к моим губам, постукивая по ним. – Открой.
Мой разум слишком охвачен страстью, чтобы отказывать ему, а тело так же жаждет. Я открываю рот и не свожу с него глаз, пока он медленно вводит его, и мои губы обхватывают твёрдую рукоятку. Он опускает взгляд на мой рот и с восторгом наблюдает, как кинжал входит и выходит. Входит и выходит. Его бёдра придвигаются к столу, а твёрдый член упирается мне в ногу.
Наконец, он вытаскивает рукоять и проводит ею по свежему порезу, мои пальцы впиваются в стол от сладостного жжения, прежде чем он одним толчком погружает ее глубоко в мою киску. Долгий стон разносится по холодному склепу, мой живот напрягается под его ладонью.
Его мрачный смешок эхом разносится по моей разгорячённой коже, пока он медленно трахает меня.
– Какое наслаждение, – говорит он, его губы растягиваются в жесткую усмешку. – Видеть, как твой же кинжал превращает тебя в мою шлюху.
Его слова должны разъярить меня, но вместо этого моя киска пульсирует, сжимаясь вокруг ребристой рукояти. Я пытаюсь дотянуться до его воротника, но он уворачивается, вытаскивая кинжал и швыряя его на пол, присаживаясь на корточки. Его язык, горячий и настойчивый, облизывает мою открытую рану, а затем впивается в мою кожу. Его губы скользят по моим бёдрам, а короткая борода оставляет приятные покалывания.
Хватая мою ногу, он перекидывает ее через свое плечо, раздвигая бедра шире. Обеими руками он рвет ажурные колготки еще больше, а затем раздвигает мою киску пальцами. Он рычит, прежде чем ввести внутрь два пальца.
Моя спина выгибается, имя Вольфганга греховно и тяжело ложится на язык, в то время как его горячее дыхание танцует над клитором, прежде чем губы смыкаются вокруг него.
Я чувствую себя безумной.
Я не хочу, чтобы это прекращалось.
Не хочу, чтобы мы прекращали.
Впиваюсь пальцами в его волосы, тяну, дергаю, прижимаю его лицо сильнее к себе, пока он продолжает ласкать, издавая хлюпающие звуки от моей влаги.
Моя кульминация нарастает и нарастает, подобно мощному течению, пока мне не остается ничего, кроме как сорваться в свободное падение.
Вольфганг выбирает этот самый момент, чтобы отстраниться и встать. Мой стон никогда еще не звучал так отчаянно, и я слишком далеко зашла, чтобы это волновало.
Его помутневший взгляд прожигает меня насквозь, поспешно он расстегивает брюки и стаскивает их по ногам. Сжимает свой член в широкой ладони с изящным отчаянием, шея напрягается, зубы скрипят, а щека испачкана моей кровью.
– Если я не могу иметь тебя, – говорит он, и его челюсть сжимается и разжимается, – то позволь мне отметить тебя всеми способами, которые я знаю.
Шлепнув ладонью по столу рядом со мной, его стон переходит в долгий рев, когда он изливается на мою киску, горячие струи спермы покрывают кожу.
Мой клитор пульсирует от ноющего возбуждения, вид его такого потерянного соблазняет не меньше, чем его семя, стекающее по моей влажной щели. Вольфганг почти не переводит дыхание, его пальцы скользят обратно туда, где им и положено быть, втирая сперму в мою промежность.
Сжимая мое платье в кулак, он грубо притягивает меня к себе, его губы сталкиваются с моими, в то время как большой палец играет с набухшим клитором. Я чувствую на его языке вкус своей крови и едва могу противостоять желанию впиться зубами, чтобы и мне вкусить его.
Звук моей влаги, смешанной с его, наполняет комнату, наши мучительные стоны поднимаются все выше и выше, пока моя кульминация не захлестывает, как смертоносная волна. Вольфганг трахает меня, пока я кончаю, и его поцелуй сжигает меня дотла.
Должно быть, проходят лишь секунды, но в конце концов мы оба возвращаемся в свои тела, а с этим возвращается и реальность. Вольфганг отстраняется первым и избегает моего взгляда, внезапный разлад жжет не меньше свежего пореза, пока мы оба по мере сил приводим себя в порядок. Я чувствую зуд засохшей крови на щеке, но даже не пытаюсь ее стереть.
Какая разница?
Пусть видят, как выглядит человек, жаждущий Вэйнглори.
36
–
МЕРСИ
Мне хочется вылезти из собственной кожи.
Если бы я могла расстегнуть свою плоть, как молнию, и уползти в темноту, в пустоту, лишенную чувств, я бы так и сделала. Вместо этого я иду по просторному сводчатому коридору к залу заседаний, и Вольфганг шагает рядом со мной. Эхо наших четких шагов заполняет безмолвную пропасть между нами.
Прошло четыре дня с момента нападения на инаугурации – и два с тех пор, как мы в последний раз предались нашим нелепым плотским желаниям.
Когда наши похотливые мысли наконец прояснились в кровавом склепе, Константины мы осознали, что даже не завершили ритуал. С мучительным напряжением мы заменили разбитые флаконы, осколки которых валялись на полу, и наполнили их своей кровью. Вскоре после этого мы ушли.
С тех пор мы не пересекались и кружили друг вокруг друга, как две акулы в кровавых водах, только когда это было абсолютно необходимо. Например, сегодня днём, когда нас вызвали на собрание, чтобы обсудить возможные зацепки в поисках того, кто стоит за этими беспорядками.
Войдя в зал заседаний, мы обнаруживаем, что двое из четверых уже прибыли. Джемини с черным маркером в руке рисует что-то на ярко-розовом гипсе Константины. Она все еще в инвалидном кресле, ее нога на подставке, из-под гипса выглядывают розовые ногти на пальцах ног.
Оба поднимают взгляд, услышав наши шаги, на их лицах сияют улыбки.
– Их величества прибыли, – весело произносит Джемини, возвращаясь к своему незамысловатому рисунку.
Вольфганг не отвечает, его выражение лица отстраненное, пока он расстегивает шелковый пиджак, прежде чем сесть напротив них с приглушенным вздохом. Я не могу заставить себя сесть и вместо этого расхаживаю во главе стола.
– Что случилось? – медленно спрашивает Константина, но я не могу смотреть ей в глаза, а уж тем более Джемини.
Я концентрируюсь на Вольфганге, который бросает мне осторожный предостерегающий взгляд.
– Что такое? – настаивает Джемини, закручивая колпачок маркера, прежде чем бросить его на стол.
– Ничего, – твердо отвечает Вольфганг, проводя рукой по безупречно уложенным волосам в тщетной попытке казаться невозмутимым.
Я замираю на месте, закусывая губу, совершая ошибку, встретившись с вопросительным взглядом Джемини. Его сила, может, на меня и не действует, но моя решимость сейчас – не более чем карточный домик.
– Мерси, – слышу я предупреждающий голос Вольфганга, но не могу оторвать взгляда от Джемини.
Я чувствую себя расколотой, как треснувшая плотина, готовая прорваться.
– Мы нарушили божественный закон, – выпаливаю я.
Вольфганг чертыхается. Рот Константины открывается от удивления, она бормочет себе под нос: «Цветы сработали». А Джемини откидывается на спинку стула, скрещивает руки и ухмыляется, словно только что услышал самую сочную сплетню.
