Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Наступает долгая пауза, и я в бессилии опускаюсь на стул рядом с Вольфгангом, прежде чем Джемини произносит:

– Учитывая, что вас обоих пока не стерли со страниц истории, я делаю вывод, что вы, язычники, предавались блуду, – в его голосе издевка, однако она присыпана такой дозой сладкой снисходительности, что оскорбления почти не ранят.

Я впервые с момента своего признания смотрю на Вольфганга, черты его лица напряжены, но решительны.

– Да, – торжественно отвечает он, и внезапное облегчение накрывает меня, когда я слышу, как он это признает.

Я ожидаю, что и Джемини, и Константина выразят озабоченность, но вместо этого они обмениваются многозначительным взглядом, и Константина разражается хихиканьем, прикрывая лицо руками.

– Тинни, – осторожно говорит Вольфганг, сжимая челюсти. – Мне плевать, что ты не чувствуешь боли, я сломаю тебе и вторую ногу, просто назло.

Это почему-то заставляет её смеяться ещё сильнее, её глаза блестят, а Джемини едва сдерживает смех, рядом с ней.

– Мы практически подписали себе приговор, а вам двоим это смешно? – с недоверием спрашиваю я.

– Да ладно, Мерси, – успокаивающе отвечает Джемини. – Ты правда так думаешь?

Я бросаю взгляд на Вольфганга. На его лице отражается то же, что и на моём: замешательство.

– На что ты намекаешь, Фоли? – спрашивает Вольфганг, и его слова сочатся ледяным презрением.

– Он имеет в виду, – отвечает за него Константина, накручивая на палец прядь светлых волос. – Вы разве не догадываетесь, что в этом и была изначальная цель?

Мое дыхание становится поверхностным, ее намек медленно доходит до меня.

– Вы и правда полагали, – снова начинает Джемини, облокачиваясь локтями на стол между нами, – что боги избрали вас двоих для совместного правления лишь… платонически?

Последнее слово он произносит с таким отвращением, что я готова захохотать как сумасшедшая.

– Очевидно же, – добавляет Константина, слегка закатив глаза, – что таков был план с самого начала.

Вольфганг вскакивает, опрокидывая стул, словно не в силах справиться с реакцией на то, что предполагают наши друзья. Быстро наклонившись, он поднимает его и с грохотом ставит на ножки, потом снова садится без единого слова.

– Но… – мой голос предательски дрожит, я сглатываю тяжелый ком в горле, прежде чем продолжить, – это сделала я. Это не было решением наших богов, это случилось только из-за моего поступка.

Джемини молча изучает меня, его лицо задумчиво. Затем он издает сухой смешок.

– Sunt superis sua iura, – медленно произносит он, намеренно выделяя каждый слог.

У богов свои законы.

Он указывает на меня, а затем на Вольфганга пальцем, украшенным кольцом.

– Если думаешь, что твоя иллюзия свободной воли не была предопределена заранее, дорогой, то ты не так хитер, как я полагал.

Я замираю, любая возможная реплика теряется в бурлящем жару обиды глубоко в животе.

– Я… – начинает Вольфганг, но тут же резко захлопывает рот, когда к двери приближаются шаги.

Спустя несколько секунд в облаке соблазнительных духов и белого кружева появляется Белладонна.

Она запинается на пороге, явно уловив напряженную тишину. Ее взгляд скользит ко мне.

– Я что-то пропустила?

Все еще не в силах говорить, мучительно пытаясь подавить бушевавшую во мне ярость, я качаю головой. Она слишком долго изучает мое лицо, но в конце концов, кажется, находит ответы на некоторые свои вопросы.

Она пожимает плечами и садится. Джемини возвращается к своим рисункам, а Вольфганг беспрестанно постукивает пальцем по подлокотнику кресла. Через несколько минут появляется Александр, вид у него уставший, с мешками под глазами. Он быстро целует Константину в лоб, прежде чем сесть. К счастью, Вольфганг, кажется, улавливает, что я слишком потрясена, чтобы вести собрание, и берет инициативу в свои руки.

Следующий час я провожу в раздумьях, прокручивая в голове последние слова Джемини.

37

–

ВОЛЬФГАНГ

Мы с Мерси возвращаемся в наши жилые покои, а за нами тянется невыносимая тишина. Треск и потрескивание пылающего камина в гостиной напоминают мне, что мир сам по себе не замолчал. Просто я правлю бок о бок с грубиянкой, которая замыкается в себе при любой проблеме, а сегодня проблемой оказались мы сами.

Услышав теорию наших друзей, я был потрясен не меньше Мерси, но кому-то же надо было сохранять лицо ради собрания. Пока никаких реальных зацепок по поводу мятежников. Недостаток информации вызывает у меня подозрения, но моя настороженность не успела проявиться в полной мере, потому что я попал в липкую паутину, сплетённую самой Мерси, и мои мысли заняты только ею

Тем не менее, я мысленно отметил, что надо поручить Диззи добавить людей на это дело. Джемини убедил нас, что без сомнения соберет ценную информацию во время Сезона поклонения, который начнется через несколько дней.

Заметив, что Мерси пытается пройти в свое крыло, я ловлю ее за руку. Она замирает на полушаге, вздрагивая. Медленно она разворачивается, ее взгляд опускается к тому месту, где мои пальцы сжимают ее запястье, а затем поднимается, чтобы встретиться с моим.

– Что? – говорит она. Ее голос не так суров, как изгибы ее губ; нет, в ее тоне есть ностальгическая грусть, отчего я сжимаю ее запястье чуть сильнее.

– Эта… ситуация… между нами, Мерси, – осторожно отвечаю я, – ее нужно обсудить.

Она пытается выдернуть руку из моей хватки, но я не поддаюсь.

– Я устала, Вольфганг.

– Солнце едва зашло, – возражаю я сквозь стиснутые зубы. Ее рука обмякает, выражение лица сменяется на что-то непонятное. – Я знаю, ты предпочла бы проигнорировать это, но мы не можем вечно избегать разговора. Боги не позволят.

Почувствовав, что сейчас она не убежит, я отпускаю ее, и она тут же скрещивает руки.

– Ты и правда веришь этим двоим? – с сухим смешком говорит она. – Джемини процветает на хаосе, а Константина так же обожает смуту, как и он.

– Согласен, – медленно произношу я, проводя рукой по бороде. – Но… – Мерси напрягается, ее глаза фокусируются на точке где-то позади меня, губы сжаты в тонкую линию. – Ты не можешь отрицать, что… – я переминаюсь с ноги на ногу. – Что в их предположении может быть доля правды.

Ее взгляд снова фокусируется на мне.

– Правды? – говорит она, и в ее тоне звучит намек на недоумение. – Что план богов в том, чтобы мы… – она спотыкается на словах, ее руки плотнее прижимаются к груди. – Чтобы были… – ее глаза расширяются, но она так и не заканчивает фразу.

Я позволяю тишине заполнить пробелы за нее. Пожимаю плечами. Этот жест такой же неуверенный, как и я сам сейчас.

Сердце стучит сильнее.

– Я зарёкся ненавидеть тебя, Мерси, – тяжело вздыхаю, вспоминая последние несколько недель, проведённых вместе. Я делаю шаг навстречу ей, задевая пальцами подол её короткой чёрной юбки. Её взгляд такой же напряжённый, как и мой. Я наклоняюсь к её уху. – И все же, – шепчу я, прежде чем прикусить ее мочку. Ее дыхание замирает, тело расслабляется, прижимаясь ко мне, плечи опускаются. – Звук твоих хриплых стонов преследует меня в каждый момент бодрствования.

Ее руки впиваются в отвороты моего пиджака, лоб мягко опускается на мое плечо, словно лист, медленно падающий на землю в свежее осеннее утро. Я вдыхаю ее аромат. От него кружится голова и обостряется желание.

Наконец она говорит. Ее голос тих, словно она боится, что ее подслушают сами боги.

– Только у одной могут быть для нас ответы.

–

Я не ступал в Лотерейный зал с тех пор, как столкнул Мерси в жертвенную яму и выбежал оттуда, пылая праведным гневом.

С тех пор прошло пять недель.

И даже после всего недавнего между нами, я не стыжусь своего поступка. Она заслуживала куда большего, чем просто падение на груду старых костей и сломанную руку.

И вот мы здесь. Снова там, где все началось.

И как же все изменилось.

Но…

Что-то в словах Джемини отзывается правдой. Возможно, Мерси просто поддавалась подсознательному желанию, заложенному в нее нашими богами. Возможно, исход Лотереи был лишь судьбоносной развязкой чего-то гораздо большего, чем мы двое. Больше, чем все мы.

– Так мы просто… ждем? – бормочет Мерси, медленно ступая на обсидиановую платформу.

– Это лучший из вариантов, – отвечаю я, засунув руки в карманы и следуя за ней. – Надеюсь, она поймёт, что нам нужна аудиенция.

– Звучит слегка нереалистично.

– И это говорит та, что откликается на зов смерти, – парирую я мимоходом.

Мерси поворачивается ко мне, смотря с легкой долей насмешки.

– Что? – спрашиваю я. Она пожимает плечами, обводя взглядом зал, и на её губах появляется едва заметная улыбка. – Вспоминаешь свой переворот, Кревкёр? – спрашиваю я с удивительной легкостью.

– Что теперь? – голос Оракул отдается эхом от стен, и меня охватывает нелепое желание пригнуться и спрятаться, но я сдерживаюсь и не двигаюсь с места.

Мы видим ее стоящей у двери, руки скрыты в рукавах, лицо выражает все то же недовольство.

Быстрыми шагами Мерси подходит и встает рядом со мной. Не могу не задаться вопросом, исходит ли это из бессознательного желания казаться более едиными.

– Мы хотим… – Мерси прочищает горло, на лице явственно читается беспокойство. – Совета.

Оракул делает несколько шагов в нашу сторону, но сохраняет дистанцию.

– Если это касается вашего недавнего… взаимодействия, – начинает она резко, мечась взглядом между нами. – Я думала, что достаточно ясно выразилась во время Лотереи.

Я не могу скрыть удивления, моя рука находит запястье Мерси. И все же, чувствую себя слегка идиотом за то, что вообще допускал мысль, будто Оракул еще не знает.

– Что именно вы имеете в виду? – медленно говорю я, и в моем голосе звучит трепет.

Оракул с легким пренебрежением выдыхает, прежде чем заговорить.

– Вы будете править вместе.

Мерси издает шокированный смешок и отступает на несколько шагов, словно от физического толчка. Мое сердцебиение учащается, пока я осторожно перевариваю ее слова и то, на что она намекает.

– Вы хотите сказать… – мои слова обрываются, разум разлетается на осколки.

– Я знала о вашем союзе задолго до ваших рождений. Будьте благоразумны и помните: боги не ошибаются.

Теперь моя очередь издать недоверчивый смешок, я провожу рукой по лицу, в голове у меня полный бардак.

Мерси сходит с платформы, приближаясь к Оракул, будто близость к ней как-то поможет справиться с головокружительным эффектом, который она, скорее всего, испытывает. Именно это испытываю я. Как будто на невидимой привязи, я следую за ней.

– А как же божественный закон, что запрещает это? – говорит Мерси с настойчивостью. – Был ли он вообще реальным? Имел ли он когда-либо значение?

Губы Оракула сжаты в тонкую линию, взгляд непоколебим.

– Да. Теперь нет.

Мерси фыркает и в отчаянии разводит руками.

– Какой тогда был во всем этом смысл, кроме как держать нас под своим каблуком?

Оракул наклоняет голову, прищуриваясь.

– Откуда, по-твоему, берется твоя жажда абсолютной власти, дитя? – сурово говорит она. – Неужели ты забыла, по чьему образу была сотворена?

Мерси захлопывает рот, явно ошеломленная. Ее взгляд вонзается в мой, затуманенный ужасом и смятением. Я борюсь с желанием притянуть ее к себе.

Я снова сосредотачиваюсь на Оракул.

– Мы единственные, на кого это не распространяется?

Оракул слегка качает головой.

– Боги вступают в новую эру Правитии. Этот закон был отменен, – она окидывает нас обоих взглядом. – Вы и ваше будущее потомство будете ответственны за плавный переход в эту эпоху.

Более не проронив ни слова, она разворачивается и выходит из зала, оставив нас оставив нас в оцепенении от того, что мы только что услышали.

38

–

ВОЛЬФГАНГ

Сезон поклонения начался три дня назад, в день зимнего солнцестояния. Он повторяется каждые три месяца, знаменуя смену сезонов. Это недельное мероприятие, во время которого жители Правитии могут приносить дары богам. Нам, их богам.

Способ, которым мы собираем пожертвования, различается от одного бога к другому. У большинства из нас есть определенный день недели, отведенный для этого. Мой – воскресенье. Лишь двое отступают от этого обычая. Дани Александру собираются на вакханалии, длящиеся всю неделю.

А Мерси? Что ж. Зов смерти не привязан к чему-то столь приземленному, как календарь.

С закрытыми веками я слушаю, как последний из последователей Вэйнглори произносит панегирик у моего алтаря. И какой алтарь может быть лучше для служителя бога тщеславия, чем его собственное обнаженное, сияющее тело?

Комплименты, лесть, восхваления – сегодня я услышал все. Каждое произнесенное слово, выдохнутое в пар банного зала, оставило невидимый след на моей коже. Они висят в воздухе, смешиваясь с ароматом ванили от моих масел. Я собирал эти слова с ненасытным голодом, и это создало животворящий гул, позволивший почти забыть горести прошлых недель.

Почти.

Когда безымянный житель Правитии наконец завершает перечисление всех способов, которыми он меня обожает, я, не открывая глаз, отмахиваюсь, отпуская его. Облокотившись на край купели, раскинув руки по сторонам, я слушаю, как удаляющиеся шаги растворяются в невесомой тишине. Остается лишь тихая мелодия классической музыки.

Тепло воды, окружающей меня, успокаивает ломоту в теле, притупляя мысли. Я мог бы наблюдать за Сезоном поклонения в банном комплексе Поместья Правитии, но меланхоличные ароматы моей прежней жизни позвали меня обратно в Башню Вэйнглори, в тоске по последнему разу, когда я чувствовал себя… грандиозным. Довольный вздох прокатывается у меня в груди.

Звук каблуков пронзает тишину.

Поступь, которую я теперь знаю слишком хорошо.

Кожа покрывается мурашками от осознания еще до того, как я открываю глаза. По жилам пробегает непривычное ощущение, и я почти чувствую, как невидимая нить между нами ослабевает по мере ее приближения. Мерси стоит у противоположного конца банного зала, возле каменных ступеней, ведущих в воду. Теплый свет свечей на канделябрах освещает ее лицо, гладкое, как мрамор, лишенное каких-либо эмоций.

Напряженная тишина трещит в обширном пространстве между нами.

Я почти не видел ее с тех пор, как мы разговаривали с Оракул неделю назад. Отчасти это было связано с обстоятельствами – похороны Алины занимали мое время. Затем начался Сезон поклонения, но это были лишь жалкие попытки сбежать от эха заявления Оракул.

Хотелось избежать давления того, что было нам открыто в тот день. Теперь, когда в дело вступила судьба, она определенно вывела нас из лихорадочного состояния. С тех пор мы ходим вокруг друг друга на цыпочках.

Но это никоим образом не умерило мою неоспоримую тягу к Мерси.

Я просто подавлял ее. До сих пор.

Как сама смерть, она облачена во все черное. Меховое пальто и простое платье. Не знаю, ослабило ли принятие дани мои чувства, но у меня начинает течь слюна, как у одной из ее собак, уставившейся на кость.

Не отрывая от нее глаз, я обращаюсь к моему помощнику, стоящему по стойке смиренно позади меня.

– На сегодня достаточно, Бартоломью. Оставь нас.

Он бормочет дрожащее «Да, сэр» и семенит через весь зал, проходя мимо Мерси с почтительным кивком, прежде чем исчезнуть.

Скрестив руки, она обходит край купели и начинает двигаться в мою сторону. В покачивании ее бедер чувствуется неуверенная надменность, и я поднимаю взгляд вверх по мере ее приближения.

Наконец, она останавливается в сантиметре от моей вытянутой руки, которая почти касается носка ее туфли. Сердце сжимается от тоски, и мои пальцы по собственной воле тянутся к ее ноге.

После долгой паузы она нарушает тишину.

– В прошлый раз, когда я была здесь, я бросила тебе в лицо отрезанный палец.

Я сдерживаю улыбку.

– Помню, – медленно говорю я, проводя одной рукой по мокрым волосам. – На этот раз без безвкусной шляпы с бахромой? – язвлю я.

Она цокает языком в ответ на колкость, на ее алых губах мелькает тень улыбки, взгляд на мгновение уходит вверх, прежде чем вернуться к моему.

– В конце концов, теперь я – лицо Правитии.

– Одно из лиц, – не могу удержаться от ответного удара.

Ее улыбка меркнет, взгляд становится интенсивнее, изучающим. Интересно, думает ли она о том же, о чем и я.

Вы будете править вместе.

Напряжение грохочет между нами, как гром после молнии.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь к Мерси лицом к лицу. Когда я снова начинаю говорить, мой голос звучит ниже, а слова наполнены такой сложностью, что даже я не до конца понимаю, что они означают.

– Ты проделала весь этот путь, чтобы принести мне дань, Кревкёр?

Она не реагирует, словно потерялась в лабиринте собственных мыслей. И, черт возьми, как же хорошо я знаком с этим чувством. Ее каменная маска сегодня кажется несокрушимой, ее лицо спокойно, в то время как во мне трещит уязвимость.

Наконец, она отводит взгляд и начинает делать один маленький шаг за другим. Она обходит край купели, пока не оказывается прямо позади меня. Медленно я запрокидываю голову назад, опираясь ею о камень под собой.

Она поднимает каблук и прижимает подошву к моему плечу и ключице. С моего ракурса я вижу, как ее ноги расставляются, обнажая стринги под платьем.

– Может, в этот раз мне утопить тебя, – ее слова тлеют, как красные угли, на моей горячей коже, и я стону, когда ее каблук впивается в мою плоть.

Не отрывая от нее глаз, я обхватываю ее лодыжку, проводя мокрой ладонью по ее икре, а затем по бедру.

– Принеси мне дань, Мерси, – жадно повторяю я.

Ее глаза трепещут. Маска трескается. И уязвимость, которую я жаждал увидеть отраженной в ее взгляде, появляется.

– Я… я не могу, – тихо отвечает она.

Я не разочарован, знал, что она не сделает этого, но все равно стремился спровоцировать ее. Чтобы почувствовать, как она дрогнет под моим прикосновением. Потому что для того, чтобы восхвалять кого-то с преданностью, нужна близость. А что есть истинная близость, если не обнаженная уязвимость?

Ее глаза горят, и я вдыхаю боль, стекающую с нее, как аромат.

– Тогда покажи мне всеми способами, о которых не можешь сказать, моя погибель.

Ее губы приоткрываются, брови хмурятся, словно она пытается разгадать что-то. Тишина считает наши вздохи за нас. Пока Мерси наконец не начинает двигаться.

Она отступает, вырываясь из-под моего прикосновения, и выбегает из зала; стук ее каблуков так же быстр, как и удары моего сердца.

39

–

ВОЛЬФГАНГ

Я врываюсь в гостиную и хватаю первого попавшегося слугу. Схватив его обеими руками за воротник, притягиваю к своему лицу.

– Где она?

От моего угрожающего шипения он громко сглатывает и широко раскрывает глаза, прежде чем выдавить из себя ответ.

– В… в атриуме, сэр.

Я отталкиваю его и направляюсь в Восточное крыло. Я закипал все время с тех пор, как Мерси выбежала из банного зала сегодня вечером, ее уход раздражает меня больше, чем я хотел бы признать.

Я чувствую себя расколотым. Как фарфор, небрежно швырнутый на землю. Я знаю, что тоже избегал ее, но видя, как она так стремительно уходит, словно не могла от меня сбежать достаточно быстро, я пришел в ярость.

Какой тогда был смысл ее визита, если он закончился бегством?

Трусиха.

Вот кто она. Боится любого чувства, не привязанного к апатии или смерти.

Она не сможет вечно убегать от меня. Я буду преследовать ее до самых глубин нашей ужасной гибели, если понадобится.

Я всегда ее поймаю.

Я всегда ее найду.

И я завладею ею, как она завладела мной. Как паразит, вгрызлась в мою душу. Она поглощает меня. И я поглощу каждую ее каплю в ответ.

Атриум дремлет в тенях вечернего неба, свечи мерцают на длинном дубовом столе, дождь бьет в панорамные окна.

Я замечаю силуэт стройного тела Мерси на фоне темного городского пейзажа. Она стоит у окна, платье облегает ее изгибы, плечи обнажены, длинные черные волосы струятся по спине.

Мерси поворачивается, услышав мои крадущиеся шаги. Ни малейшего подъема бровей, ни расширения глаз. Словно она ждала меня все это время.

Ни единого слова никто не произносит. Вместо этого мы позволяем напряжению говорить за себя. Схватив ее за затылок, я вплетаю пальцы в ее пряди и оттягиваю голову назад.

Толкаю ее к окну в тот же миг, когда мои губы с неистовой силой врезаются в ее. Наши стоны сливаются воедино, пока вкус ее не подливает масла в и так уже пылающее пламя. Шлепнув ладонью по стеклу рядом с нашими головами, я углубляю поцелуй, в то время как длинные ногти Мерси впиваются в мою шею.

Холодная поверхность под моей ладонью не способна унять бушующий под кожей огонь. Отпуская ее затылок, я провожу рукой по ее изгибам, сжимая груди, живот, бедра. Она прижимается ко мне, задыхаясь, пока я поглощаю каждый хныкающий стон, вырывающийся из ее рта.

Наши языки сталкиваются, ее губы такие пухлые, что мне хочется поглотить ее целиком. Нетерпеливо раздвинув ее ноги своими, я просовываю руку под платье. Основанием ладони давлю на ее клитор, пальцами скользя по влажности ее кружевных стрингов.

– Ты промокла насквозь, моя погибель, – тяжело дышу я в ее губы. – И это всего лишь от одного поцелуя? – моя эрекция давит на шов брюк, я прижимаюсь к Мерси еще сильнее. – Или одна мысль обо мне делает тебя такой мокрой?

Руки Мерси теперь лихорадочны, они проскальзывают под мой пиджак, ее пальцы сжимают мою рубашку.

– Глупенький волчонок, – мрачно говорит она, и в ее словах слышится насмешливый вызов. – Кто сказал, что я думала о тебе?

Я знаю, что не стоит верить ей. Знаю, что не стоит позволять ее словам резать меня, как кинжал у нее на бедре. Но одна лишь мысль о том, что Мерси может фантазировать о ком-то другом, заставляет меня издать низкий, угрожающий рык. Я резко и безжалостно шлепаю по ее киске. Шокированный стон срывается с её губ, и я поглощаю его поцелуем. Вкус как у самого изысканного вина, как у сладчайшего нектара.

Отступив на шаг, я резко разворачиваю её и наклоняю вперёд, ровно настолько, чтобы она упёрлась ладонями в стекло и удержала равновесие.

– Что ты, по-твоему, делаешь? – резко бросает она, поворачивая голову. Через плечо её взгляд встречается с моим, жёстким, но полыхающим огнём.

Я неторопливо расстёгиваю ремень и усмехаюсь, надменно, мрачно, угрожающе.

– Предаюсь воле наших богов.

Она могла бы сопротивляться, раньше она точно это делала. Но сейчас она податлива в моих руках: её ноги раздвигаются, словно нарочно подталкивая меня продолжить. Ей больше не удастся меня обмануть – её холодная внешность всего лишь маска. Я знаю её истинную суть, чувствую её, когда мы наедине, когда я полностью погружаюсь в неё.

Её глаза сужаются:

– Я не твоя судьба, Вэйнглори.

Я расстёгиваю ширинку, высвобождаю член и провожу большим пальцем по головке, затем отодвигаю в сторону её стринги.

– Разве ты не слышала, Кревкёр? – усмехаюсь я мрачно, касаясь кончиком члена её влажной плоти. – Ты всегда была моей.

Я вхожу в неё ровно настолько, чтобы её тело сладостно обхватило головку.

– И будешь моей, даже когда твой бог призовет нас обоих.

Резко дернув бедрами вперед, я погружаюсь в нее до самого основания. Меня переполняет эротическое чувство от того, что я вижу Мерси в таком состоянии, и я наклоняюсь к ней, кладя руку рядом с её рукой на оконное стекло. Изгибы ее тела идеально вписываются в мои.

Я трахаю ее с мстительностью. Я трахаю ее со всей ненавистью, что еще осталась во мне к ней. Трахаю ее так, словно она всегда была моей по праву рождения. Пока не остается ничего, кроме наших отраженных взглядов. Огней города, мерцающих за окном. Дождя, барабанящего по стеклу.

– Смотри на нее, – хрипло шепчу я Мерси на ухо. – Узри ее красоту, ее порочность, ее тьму, – моя ладонь скользит по ее руке, наши пальцы сплетаются в горячей хватке на стекле, в то время как другая моя рука впивается в ее бедро. Возможно, я говорю о городе Правития, но мои слова перекликаются со всем, что олицетворяет Мерси. – Она наша. Мы заявили права на все это, моя погибель.

– Наша… – повторяет она, стекло запотевает от её стонов, её тело сжимается вокруг моего члена, и я знаю, она сдалась, я добился своего. Ее маска спадает. Лед тает, пока она стонет «да, да, да», и ее задница отталкивается от меня с каждым моим жестоким толчком.

– Прикоснись к себе, Мерси, – стону я, сжимая одну из ее грудей поверх платья. Шёлк гладкий, а сосок твёрдый и набухший от моих прикосновений. – Я хочу, чтобы ты довела себя до оргазма, пока город наблюдает.

К удивлению, она слушается, опуская руку вниз. Порочное желание пробегает мурашками по спине при мысли, что она следует моим приказам.

Разжимая пальцы, я отпускаю ее руку, выпрямляюсь и снова обхватываю ее бедра ладонями с обеих сторон. Ее киска сжимается вокруг меня, и кажется, будто я чувствую ее возбуждение вместе со своим. Как две части одного целого. Они бьются в одном грешном ритме.

– Я хочу услышать свое имя на твоих губах, когда ты кончишь, Мерси, – требую я, вновь и вновь толкаясь глубже в нее, и каждый скользящий внутрь ее киски толчок ощущается как самый первый раз. – Произнеси мое имя, когда тебя накроет наслаждение. Позволь мне завладеть тобой. Позволь мне быть причиной, по которой твое сердце бешено колотится в груди.

– Нет, – выплевывает она, и это слово противоречит желанию, звучащему в ее тоне.

Моя челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Я шлепаю ее по заднице, и жжение в ладони почти так же удовлетворяет, как и резкий стон Мерси.

Чувствую, как нарастает ее оргазм, ее киска сжимает мой член. Я повторяю свое требование.

– Скажи, – рычу я.

Я уверен, что она снова откажет мне. Но ее лоб опускается на стекло, каждая мышца в ее теле сокращается в момент кульминации… и мое имя срывается с ее губ.

– Вольфганг.

Я схожу с ума.

Мои толчки становятся отчаянными, беспорядочными.

Её имя – единственное, что я хочу произносить.

Я повторяю его снова и снова, глядя на её блаженное отражение в оконном стекле. Сильно кончаю, и смерть моего эго разрывает меня на миллион маленьких кусочков, когда я изливаюсь глубоко внутри Мерси, наполняя её своей спермой – наполняя её собой.

40

–

МЕРСИ

Вес Вольфганга все еще давит на мою спину, ладони, влажные от пота, прилипли к стеклу. Я пытаюсь восстановить дыхание. Чувствую медленное скольжение, сладостную ломящую боль, с которой его член покидает мое тело. Его семя стекает по моему бедру, кожа все еще звенит осязаемым желанием.

Он бережно опускает мое платье. Что-то в нежности его пальцев заставляет сердце сжиматься от щемящей боли. Я задерживаюсь на этом чувстве – мой обычный инстинкт, требующий запрятать его в самые темные глубины, похоже, сегодня отсутствует.

– Жди здесь, – глухо бормочет Вольфганг.

Выпрямившись во весь рост, я поворачиваюсь, чтобы понаблюдать за ним. Каштановые волосы взъерошены, пряди падают на лоб, брюки всё ещё расстёгнуты, пока он направляется к длинному обеденному столу.

Таким он предстаёт передо мной сейчас – неприбранный, дикий. И в этом – его человечность. Его волчье лицо, наконец явленное из-под маски «Вэйнглори».

Сегодня я почувствовала, как моя собственная маска растворилась. И страх, что Вольфганг увидит меня такой, больше не терзает меня. Напротив, я чувствую себя живой. Настоящей.

Он берёт со стола белоснежную салфетку, окунает её в серебряный графин с ледяной водой и возвращается к окну с хитрой усмешкой, с надменной походкой.

Его стальной взгляд не отрывается от меня, пока он медленно опускается на колени прямо передо мной. В груди снова сжимается мучительная тяжесть. Его улыбка становится опьяняющей. Крепкие руки скользят вверх по моим бёдрам, задирая платье всё выше, до самых бёдер.

– Позволь смыть все следы моего присутствия, – говорит он с жаром тысячи солнц. В его тоне звучит беззаботность. Я ненавижу это. Ненавижу саму мысль о том, чтобы смыть его с себя. Пусть останется. Пусть впитается в меня, просочится в самые кости.

Но я молчу.

Я вздрагиваю от резкого вдоха, когда прохладная ткань касается моей пылающей кожи. Другая рука Вольфганга цепко сжимает мое бедро, большой палец впивается в нежную плоть.

Теперь его взгляд сосредоточен на медленных, кропотливых движениях – по моим бёдрам, вдоль чувствительной щели.

И вот тогда я это чувствую.

Между горячим дыханием его губ на моей коже и прикосновением, вторящим тому наслаждению, что я испытывала, когда он погружался в меня, рождается осознание: мы больше не губили наши судьбы – мы скрепляли их.

Смерть взывает ко мне. Манит.

Вольфганг, должно быть, чувствует перемену в моей энергии. Его движения замедляются, настороженный взгляд поднимается:

– Что такое?

Я поправляю платье и отступаю от окна. Вольфганг, стоя рядом, небрежно швыряет влажную салфетку на пол.

Смерть скользит сквозь мои ощущения, кожа покрывается мурашками.

– Мне нужно идти, – тихо говорю я.

Рука Вольфганга резко взмывает, едва эти слова слетают с моих губ. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья, оставляя знакомые вмятины – в последнее время его рука всё чаще находит мою руку.

– Ты не уйдешь от меня, Мерси, – сурово произносит он; брови сдвигаются от беспокойства. – Особенно сейчас, когда угроза нашей жизни как никогда высока.

– Она зовёт меня, – отвечаю я.

Мой голос должен звучать твёрдо, как стальной прут, не поддающийся излому. Но вместо этого он слаб, словно горсть соломы.

Я чувствую себя разорванной надвое. Словно Вольфганг держит саму мою жизненную силу между пальцами. Если бы он захотел быть жестоким, то мог бы сжать ладонь в кулак и обратить меня в пыль.

Я смотрю в окно, избегая его вопрошающего взгляда. Дождь стекает по стеклу, размывая Правитию и ее мерцающие, сверкающие огни.

– Твой бог говорит с тобой?

Я возвращаю внимание к Вольфгангу, его рука все еще держит меня. Не отпускает.

– Да.

Отпустив мою руку, он приводит себя в порядок с праведной решимостью. Заправляет рубашку в брюки. Застегивает ремень. Разглаживает лацканы. Все это проделано с такой аристократической грацией, что я вдруг понимаю: Вольфганг всегда был рожден, чтобы править. Всегда был предназначен для такого величия и поклонения.

Я тоже всегда жаждала власти, но задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь наслаждаться ею так, как Вольфганг.

С этим осознанием приходит меланхолия.

Когда он заканчивает, уложив волосы, протягивает мне руку.

– Идем?

Живот сжимается от неожиданности.

– Ты не можешь пойти со мной, – говорю я, и в моем тоне слышна та же ошеломленность.

Он отвечает пренебрежительным смехом:

– И с чего бы это?

– Потому что… – я запинаюсь, но спустя долгую паузу беру себя в руки. – Потому что это интимный акт. Я поклоняюсь в одиночестве. Так было всегда.

Его протянутая ладонь по-прежнему между нами. Он тянется ко мне, бережно берёт мою руку, подносит к своим губам. Они всё ещё припухли от нашего поцелуя и теплы на тонкой коже моей руки. Его взгляд искрится лёгкостью, в нём поблёскивает золото, когда улыбка становится шире.

– Что ж, моя погибель, наступает рассвет нового дня.

–

Дождь по-прежнему хлещет стеной.