Текст книги "Танец смерти (ЛП)"

Автор книги: Наоми Лауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Они вздрагивают от страха и тут же бросаются врассыпную. Я не дожидаюсь, пока они покинут зал, и подхожу к столу, смахивая руками фарфор и хрусталь.

Все с грохотом летит на пол, и этот звук лишь глубже затягивает меня в воронку. Когда я останавливаюсь, стол уже пуст, а я стою среди последствий своего безумия.

Разбитые предметы. Осколки стекла.

Дыхание сбивчивое. И мне ничуть не легче.

Предательство.

Слово пульсирует снова и снова, медленно просачиваясь в кровь, занимая во мне все больше и больше места.

Я не могу это забыть.

Ее предложение.

Бесплатный сыр в мышеловке.

Если я не воспользуюсь им, если не извлеку из нее выгоду, Вольфганг наверняка сделает это первым.

Было бы наивно полагать, что я могу доверять кому-то, кроме себя. Вольфганг и сам не раз говорил: единственная причина его перемен – воля богов.

А теперь вот это.

Разве не похоже на божественное приглашение?

Разве не сама судьба зовёт меня по имени?

Я знаю, что если дать Диззи добро, смерть Вольфганга её не насытит. Она придёт и за мной. Но с этой паразиткой я разберусь позже, если, конечно, она вообще сумеет ко мне приблизиться.

Откидываю волосы с лица, расправляю платье и делаю глубокий вдох. Затем направляюсь к высоким окнам.

Солнце садится над Правитией. Я наблюдаю, как угасающие лучи преломляются в тонированных стёклах небоскрёбов, а вода в гавани вдали мерцает оранжевым светом.

Вольфганг никогда не сможет любить кого-то, кроме себя.

Меня мутит. Мысль о том, что Вольфганг может меня предать, вползает в каждую из моих неуверенностей, за которые я так отчаянно держалась все эти недели рядом с ним.

Может, все это ничего не значило.

Может, наша судьба изначально была обречена.

Эхо слов Диззи продолжает пронзительно звенеть у меня в ушах. И, возможно, Кревкёр никогда не будут способны доверять кому-либо, кроме себя самих.

К тому моменту, как город надевает свой ночной плащ, я уже знаю, что должна сделать.

44

–

ВОЛЬФГАНГ

В мёртвой тиши ночи звуки Поместья Правитии звучат иначе – не так, как шёпот Башни Вэйнглори, когда на город опускается тьма. Безмолвие воет, словно неугомонный ветер за окном, стонет, будто живое существо, чрево которого набито воспоминаниями о каждом правителе, восседавшем на троне до меня.

Если бы стены могли говорить…

Их рассказы оказались бы густыми от крови, убийств и предательств.

И я невольно задаюсь вопросом: не звуки ли предательства мешают мне уснуть?

В опочивальне правителей – тьма. Сторона Мерси холодна и пуста. Собак нигде не видно.

Снова льёт дождь. Он яростно бьёт в окна, вплетаясь в призрачные мелодии древнейшего здания.

Я притворяюсь спящим, если это вообще можно так назвать.

Глаза закрыты, но я настороже.

Прислушиваюсь. Выискиваю. Чую.

Знает ли она, что я чувствую её присутствие, когда она рядом?

Но дверь открывает сейчас не она. Звук едва уловим. Я бы не различил его, если бы спал, если бы не выискивал красноречивые знаки обмана.

Мое дыхание замедляется, и я изо всех сил стараюсь сохранить расслабленность. Адреналин взмывает, и тончайшие звуки в комнате обретают громкость.

Тихие шаги по плотному ковру.

Шорох одежды о кожу.

Долгий, медленный вдох, за которым следует еще более медленный выдох.

Скоро мне придется раскрыть карты. Но пока я лежу в засаде, словно хищник, притворяющийся добычей. Я нанесу удар в самый подходящий момент.

Но этот момент так и не наступает.

Вместо этого стены Поместья Правитии слышат череду совсем иных звуков.

Звуков удивления.

И предательства, обратившегося в ослепляющую месть.

Свет вспыхивает, и я на мгновение слепну.

Мой взгляд натыкается на Диззи, застывшую у изножья кровати. Она выглядит так же потрясенно, как чувствую себя я, но причины нашего потрясения лежат в разных мирах.

Потому что я знал, что Диззи придет.

А вот Мерси в дверном проёме заставляет меня буквально окаменеть.

Не хочу верить, что именно она стоит за этим нарушением безопасности. Неужели она впустила Диззи в наши личные покои?

Взгляд Мерси пылает багровым. Ее движения порывисты, напряженны и яростны, когда она бросается к растерянной Диззи, но прежде хватает тяжелый бюст давно умершего предка.

Замах – и мраморная статуя врезается в челюсть Диззи. Голова той резко дёргается в сторону, тело извивается и рушится на кровать.

С диким рычанием Мерси напрыгивает на Диззи, прижимая ее ногами и продолжая молотить по ее лицу статуей.

У Диззи не было ни единого шанса.

А я не могу пошевелиться у изголовья. Всего в вытянутой руке от меня на кровати бушует необузданная ярость Мерси.

Глаза Диззи закатываются, кровь хлещет из ее рта и из глубоких ран на голове. Но Мерси не останавливается. И скоро от Диззи не остается ничего узнаваемого.

Размозжённая плоть. Сломанные зубы. Безжизненные конечности, утопающие в луже крови. Эта лужа будто источает запах предательства.

Мерси больше не чёрная – она красная. Кровь покрывает её руки, лицо. Из горла рвётся яростный крик.

Я должен приказать ей остановиться.

Диззи мертва.

Но я лишь молча наблюдаю. Позволяю Мерси довершить расплату за предательство.

Мой гнев – существо изменчивое, вечно меняющее обличье.

И Мерси не избежит его.

Та записка, которую она оставила сегодня перед исчезновением, не даёт мне покоя. Ей предшествовал странный звонок от Джемини. Её отсутствие терзало меня, словно нарывающая рана. А реакция Диззи при виде ворвавшейся Мерси лишь укрепила мои подозрения.

Мерси была вовлечена. Мерси хотела меня убить.

Тошнота подкатывает к горлу, меня буквально выворачивает от этой мысли.

Перед глазами лицо Диззи, превратившееся в сплющенное месиво из сухожилий и костей. Её булькающие предсмертные хрипы, жуткие и отвратительные, режут слух, даже для такого закалённого человека, как я.

Это безумное покаяние.

Это отчаянная мольба о прощении.

Но чьём? Мерси? Диззи? Или моём – за то, что позволил этому случиться?

Я замираю между прошлым, которое не вернуть, и будущим, в котором больше нет места ни доверию, ни иллюзиям.

– Мерси, – наконец произношу я, скидывая покрывало и вставая с кровати.

Это тихий приказ, и я не уверен, услышит ли она меня сквозь убийственный транс. Но ее рука замирает на взлете, в то время как другая все еще прижимает к кровати то, что осталось от Диззи.

Ее безумный взгляд впивается в мой.

Кажется, даже Поместье Правитии затаило дыхание.

Сквозь струйки крови на лице ее взгляд расширяется, пока она рассматривает мое непроницаемое выражение. Мои чувства – одно сплошное кровавое месиво, как и труп под ней.

Она роняет бюст на пол, будто он внезапно обжег ей руки, и сползает с кровати. Я делаю быстрые шаги, чтобы настигнуть ее прежде, чем она решится сбежать. Хватаю ее за пригоршню волос, другой рукой впиваюсь ей в горло. Ее глаза дикие, и впервые с тех пор, как мы сблизились, я вижу на ее лице страх.

Она не сопротивляется. Даже не пытается высвободить волосы из моей жесткой хватки.

Я усмехаюсь, глядя ей в глаза, мы почти касаемся носами. Напряжение между нами сгущается, становится осязаемо смертоносным.

Отпускаю её горло, но тут же грубо провожу ладонью по её лицу, стирая кровь. Не упускаю лёгкую гримасу боли, исказившую её черты, когда моя рука скользит по коже.

Её волосы всё ещё зажаты в моём кулаке, я не спешу отпускать. Внимательно изучаю её.

– Чего ты боишься, Мерси? – спрашиваю я.

В моём тоне жёсткость, но вместе с тем и надежда. Я жажду её. Неважно, пыталась ли она меня убить, я всё равно жажду её. Сердце бьётся в надежде, что его ритм совпадает с её.

Её взгляд по-прежнему полон страха, зрачки расширены. Она дышит прерывисто, рот приоткрыт, глаза мечутся из стороны в сторону. С трудом сглатывает. Плечи опадают.

– Жизни без тебя, – произносит она так тихо, что я едва не убеждаю себя: это лишь игра воображения.

Мое сердце вырывается из груди и падает прямо в ее. Я выдыхаю резко, и к тому моменту, как отпускаю ее волосы, наши губы уже сталкиваются. Ее руки взмывают к моему лицу, ногти впиваются в затылок.

– Прости меня, – говорит она с таким отчаянием, что я готов рухнуть на колени. – Прости меня, – повторяет она снова и снова, осыпая поцелуями мои губы, лицо, шею.

Отпуская Мерси, я наклоняюсь к телу Диззи и сталкиваю его с кровати. Покрывало и матрас пропитаны кровью, но я уже слишком занят, чтобы заботиться об этом, бросая Мерси на матрас. Я задираю ее платье до бедер и стаскиваю с себя штаны, отодвигаю ее стринги в сторону, пока ее руки продолжают лихорадочно царапать меня, будто она боится, что я исчезну. Она так же отчаянна, как и я.

Мне нужно ощущать ее.

Мне нужно трахнуть ее.

Мне нужно напомнить себе, что она способна на большее, чем только смерть и предательство.

Я провожу головкой члена по ее влажной щели, и ее стон звучит почти как рыдание.

– Простить тебя? – резко говорю я, разрывая ее платье на груди, высвобождая ее груди и жадно сжимая одну. Ее глаза полны сожаления, и от этого мой член становится лишь тверже. Я вхожу в ее киску с силой, громко стону, когда она сжимается вокруг меня. – Скажи, почему я должен простить такую предательницу, как ты? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, и мои бедра яростно шлепаются о ее.

Желание заявить на нее права превращается в бушующую, рычащую потребность, рвущуюся из-под кожи. Ее ноги обвивают мои бедра, острые каблуки впиваются в задницу, и я – уничтожен, раскрепощен и полон муки. Она ловит меня умоляющим взглядом. Рот приоткрыт от наслаждения, брови сведены в болезненном экстазе.

– Позволь мне вымаливать прощение всю нашу жизнь, – задыхаясь, молит она. – Пожалуйста. Позволь мне каждый день говорить, что я выбираю тебя и только тебя.

Мой член пульсирует при мысли о целой жизни с Мерси. Но душа жаждет большего – не просто жизни рядом, а полного слияния, когда я стану ею, а она – мной.

– Целой жизни с тобой недостаточно, Мерси, – вбиваю каждое слово яростным толчком, погружаясь мучительно глубоко. – Даже целой жизни всё равно слишком мало.

Её тело содрогается подо мной, уносимое мощной волной кульминации. Она выгибает спину, прижимая грудь к моей. Я краду ещё один поцелуй – мне нужно ощущать её дыхание, прерывистое от наслаждения, на своих губах даже сильнее, чем чувствовать её сжимающуюся хватку вокруг моего члена.

Я продолжаю двигаться глубоко внутри, пока её стоны не переходят в рыдания. От этого звука кожу покрывают мурашки.

– Когда же я наконец перестану тебя хотеть? – голос напряжён от гнева, но пронизан поражением.

Поражением в любой попытке отказаться от неё.

– Пусть никогда, – молит она, впиваясь ногтями в мою шею. В её глазах мерцает сожаление, а на испачканной кровью коже читается беззащитная уязвимость. – Пусть никогда, – тихо повторяет она.

Я медленно отстраняюсь и поднимаюсь на колени, нависая над её раскрасневшимся лицом. Сжимаю член в кулаке – её возбуждение обильно смазывает ствол, позволяя ладони скользить плавно, почти лениво.

– Тогда открой рот и прими меня, – требую я хриплым голосом.

Головка члена едва касается её губ. Она послушно раскрывает рот шире, приподнимает подбородок, полностью открывая горло.

– Пей из источника богов. Прими всего меня.

В тот миг, когда я изливаюсь ей на горло густыми, тягучими струями, наши взгляды встречаются. Её зелёные глаза смотрят прямо в мои – и вдруг приходит ясное осознание: боги благословили меня, создав Мерси.

Потому что она – всё, что я когда-либо осмеливался любить.

45

–

МЕРСИ

Купальня погружена в самую густую тьму, какую я только видела. Лишь несколько горящих свечей вступают в сговор с ночными тенями. Луна – лишь узкий серп, низко висящий в обсидиановом небе.

Гибкое, мускулистое обнаженное тело Вольфганга рассекает воду, пока он проплывает круг за кругом; фамильный символ на его спине, мерцает в отблесках света.

Я сижу на одной из подводных ступеней, спиной к краю бассейна, и наблюдаю. Мы почти не обменялись словами с тех пор, как я пресекла покушение Диззи.

Отмывшись, мы оба вызвали помощников, чтобы убрать тело, и велели поместить его в морг. С трупом Диззи мы разберемся позже.

Вскоре после этого мы спустились в купальню. Думаю, Вольфгангу нужно было оказаться там, где он чувствует себя в безопасности. И я не могу его винить.

Я чуть не стала причиной его гибели.

Чуть…

Достаточно ли этого слова, чтобы он меня простил?

Его нынешние действия сбивают меня с толку. Он едва проронил слово, теперь, когда адреналин смыт вместе с засохшей кровью, прилипшей к нашей коже.

Но, кажется, он не хочет, чтобы я ушла.

Он держал меня за руку, пока мы шли коридорами. Наблюдал, как я раздеваюсь у края бассейна, и снова взял за руку, когда мы ступили в теплую воду.

Но его поступки противоречат его привычной манере.

Холодной. Отстраненной. Бесстрастной.

И мое сердце сжимается от боли при мысли, что мне придется жить с последствиями своего предательства.

Какое же зло вселилось в меня, позволив Диззи разрушить связь доверия, что мы с Вольфгангом так осторожно выстраивали?

Вольфганг достигает дальнего края бассейна и выныривает. Мокрые волосы зачесаны назад, нижняя часть лица все еще в воде. Из-за темноты я едва различаю его черты. Но знаю, что его взгляд прикован ко мне.

Я почти чувствую, как вода рябит от внутреннего шторма, бушующего в нем. Мое сердце колотится в груди, и будь я из тех, кто плачет, уверена, смахивала бы сейчас слезы, текущие по щекам.

Что это за чувство?

Оно ранит. Оно невыносимо. Оно скребет и пульсирует.

Так ли ощущается раскаяние?

Глубокое, выворачивающее душу наизнанку.

Я ненавижу его. Мне нужно, чтобы оно исчезло.

Медленно Вольфганг скользит в воде ко мне. Черты его лица кажутся еще резче, пока тени пляшут по его телу. Он садится на ту же ступень, что и я, капли стекают по загорелому мускулистому животу, волосы у нижней его части скрываются под водой. Он держится на расстоянии, откинувшись на вытянутые за спину руки.

Интересно, это своеобразное наказание – выставлять напоказ свое точеное, блестящее тело? То, к чему у меня больше нет права свободно прикасаться.

Его голос разрывает пузырь, в котором я трусливо пряталась.

То, как он задаёт вопрос, выбивает из колеи: буднично, почти без эмоций. Но я замечаю напряжение – жёсткие линии скул, тяжесть в плечах. Это притворство.

Слова застревают в горле, словно густая паста, не складываются в фразу. Как я смогу это объяснить?

Он проводит рукой по мокрым волосам, капли стекают по предплечьям. Затем откидывается на ладонь, устремив взгляд в сводчатый потолок. Ожидание давит, заполняет пространство между нами.

Я не в силах усидеть на месте. Кожа горит от нахлынувших чувств, сожаления, вины, стыда. Встаю и забираюсь глубже в воду, поворачиваюсь к нему.

– Я сглупила, – наконец выдавливаю я.

Вольфганг не меняет позы, лишь приподнимает одну бровь.

– Сглупила? – тихо повторяет он, и в этом слове – острый укол. – Слишком слабое слово для того, что ты совершила.

– А что тогда? – спрашиваю я, от раздражения ударяя кулаком по поверхности воды. – Почему ты не в ярости? Кричи на меня! Прижми к стене, отомсти, заставь меня заплатить, что угодно! Только не это, – моя грудь тяжело вздымается от досады, когда я произношу последние три слова с тихой покорностью. С его гневом я справлюсь. С жгучими оскорблениями. С яростными взглядами. Но его целенаправленное молчание – куда более мучительная участь.

Я не знаю, как вынести разочарование, пылающее в его твердом взгляде, когда его глаза наконец встречаются с моими.

– Мне неинтересно облегчать твои муки, – его выражение смягчается, а мне еще больнее становится смотреть на него. – Почему, Мерси? – тихо спрашивает он.

Я бы предпочла утонуть, чем выносить это.

Горло сжимается, глаза жалят слезы, которые я клялась никогда не проливать.

– Должен был умереть либо ты, либо я.

Ответ кажется плоским. Слабым. Лишенным всякого смысла.

Его взгляд задерживается на мне. Желая почувствовать себя ближе, я подхожу и опускаюсь на колени на ступенях перед ним. Он следит за моими движениями, опираясь локтями на бедра, чтобы лучше видеть меня сверху.

– Это то, что сказала тебе Диззи? – его тон мягок, взгляд изучающий.

Я киваю, приподняв подбородок, чтобы не отводить взгляда. Я не могу сдержать единственную слезу, скатившуюся по щеке, и не делаю попытки ее стереть.

Его вздох полон поражения.

– Она никогда бы не пришла ко мне.

Я скептически хмурю брови.

– Почему ты так уверен?

Его выражение становится на оттенок мрачнее. Он протягивает руку, мягко собирая мою упавшую слезу на палец. Подносит его к губам. Я даже не уверена, что он отдает себе отчет в этом движении, его взгляд задумчив, прежде чем он вновь полностью сосредотачивается на мне.

– Почему ты тогда не убила ее?

Ошеломленная, я запинаюсь в ответе.

– Я… я…

Почему я тогда не убила ее?

Ответ прост, но мне трудно выговорить его вслух, стыдясь, что Диззи могла так на меня повлиять. Я избегаю встречи взглядом, уставившись в воду.

– Она каким-то образом проникла мне в голову, – отвечаю я со смиренным пожиманием плеч. – И я слишком увязла в отравляющей мысли, что ты рано или поздно предашь меня.

– Так что ты решила предать меня первой, – голос Вольфганга тверд, и в нем проскальзывает нота гнева. Но сквозь трещины я все еще слышу боль.

Мое сердце катится в еще более темную бездну раскаяния.

Я поднимаю глаза, чтобы встретить его взгляд.

– Она поймала меня в самый слабый момент.

Он прищуривается.

– Самый слабый момент? – медленно, с насмешкой повторяет он. – Что вообще могло сделать Мерси Кревкёр слабой?

Сказать ему правду кажется еще одной жестокой карой. Я пододвигаюсь чуть ближе, прежде чем заговорить, моя рука находит его ступню под водой. Губа дрожит. Я кусаю ее, чтобы остановить.

– Ты.

– Я? – говорит Вольфганг, его плечи расправляются, словно обвинение. – Это я делаю тебя слабой?

– Да, – отвечаю я.

Вольфганг фыркает и начинает подниматься, но я останавливаю его, хватая его руки в свои, теперь стоя на коленях между его ступнями.

– Я никогда раньше не чувствовала подобного, Вольфганг. Ты… ты сводишь меня с ума. Ты лишил меня защиты и заставил… заботиться о ком-то, кроме себя. Чтобы довериться тебе, Вольфганг, – настаиваю я, и голос дрожит, – я должна вложить свое сердце в твои руки и верить, что ты не повредишь его… довериться, что ты не сожмешь его в кулаке, не раздавишь и не обескровишь до смерти, – еще одна слеза скатывается. – Я не могла вынести эту мысль. Не смогла бы вынести такой агонии.

Вольфганг молчит. Мои руки все еще сжимают его.

– И что же заставило тебя передумать, моя погибель? – тихо спрашивает он, его взгляд изучает мое лицо.

Я давлюсь рыданием.

– Ты, – я сглатываю слезы. – Я поняла, что было уже слишком поздно, что мое сердце уже бьется вне моей груди. Ты уже завладел им.

Вольфганг отвечает мне слабой улыбкой, его пальцы ласкают мои щеки и губы.

– Ты доверяешь мне, Мерси? – торжественно спрашивает он.

– А разве мне не стоит задать тебе тот же вопрос? – не могу удержаться я.

Повисает тишина. Его сине-серые глаза пронзительны.

– Не сегодня.

Живот екает, страх тугим кольцом сжимает горло.

– Что же я могу сделать? Чтобы доказать тебе свою верность? Свою преданность? Скажи, и я сделаю это.

Он позволяет моему вопросу повиснуть между нами, мгновение, другое. Затем его мрачная улыбка медленно расплывается, превращаясь в самоуверенную усмешку. Словно мой вопрос принёс ему странное утешение. Словно любой ответ, который он сейчас придумает, вернёт ему привычную надменную манеру.

– Служительница смерти на коленях – хорошее начало.

46

–

ВОЛЬФГАНГ

Мерси стоит рядом со мной, пока нас везут по улицам Правитии на большом позолоченном паланкине, полузакрытом и достаточно высоком, чтобы мы могли стоять. Десять носильщиков несут нас, длинные жерди лежат на их плечах, и они покачиваются из стороны в сторону в ритме тяжелых, размеренных шагов, под оглушительные приветствия толпы.

Небо безоблачно, пронзительно-голубое, солнце льёт на землю мягкие, почти ласковые лучи

Мерси стоит прямо, в её облике читается непреклонная власть. Каждое очертание лица, каждый изгиб губ словно высечены для того, чтобы утверждать её право быть Кревкёр, правительницей Правитии. Ворот платья волнами поднимается вдоль шеи, над тканью покоится крупное бриллиантовое колье – холодный, сверкающий знак верховенства. Она – само воплощение царственности.

Я стою рядом. Моё длинное бархатное пальто глубокого бордового цвета с золотой вышивкой словно отражает её энергию: строго, но ярко, сдержанно, но весомо. Мы – два полюса одного поля, два оттенка одной власти.

Хотя угроза со стороны Диззи устранена, мы не знаем, закончился ли мятеж. Тревожные мысли не отпускали нас, пока ранним утром в нашу опочивальню не явилась Оракул.

Она вошла без слов, без предупреждения. В тишине прозвучало лишь:

– Боги довольны. Не разочаровывайте их вновь.

И исчезла так же внезапно, как появилась.

Парад организовали за несколько дней. Всё – от замысла до исполнения – было выверено до мелочей. Его транслировали по всем каналам, подконтрольным «Вэйнглори Медиа».

То есть, по всем без исключения.

Однако сегодняшнее шествие по улицам – вовсе не празднование в честь двух правителей Правитии. Нет, это преднамеренное предупреждение.

Напоминание: судьба предателя куда ужаснее, чем просто жизнь под нашим правлением.

В нескольких футах от нашего паланкина движется куда более массивная платформа. Её несут сотни носильщиков; жерди тянутся на двадцать футов в длину. На платформе установлен прямоугольный стол, а вокруг него восседают шесть чучел, созданных по нашему подобию.

Потому что этот парад – парад предателя.

Пир Дураков, специально для Диззи.

Если она жаждала одолеть нас, жаждала править этим городом вместо нас – так пусть правит. Если она так этого хотела, пусть получит.

Ее тело было расчленено. Шесть частей – для шести чучел, представляющих каждого из нас. Ноги, руки, кисти. Все тщательно сшито и прикреплено. А прямо посередине стола, среди обилия больших блюд с яствами, возвышается главное украшение.

Голова Диззи на шесте.

То, что от нее осталось.

Все шесть чучел обращены к центральному украшению, пока люди пируют. Это – издевательство над смертью Диззи и ее идиотской мечтой вырвать власть из наших рук.

Джемини стоит у края стола, развлекая проходящих, пока парад медленно движется по улице. Тяжелый шаг за тяжелым шагом.

Сегодня он одет особенно экстравагантно, вероятно, наслаждаясь жестоким театром всего этого действа. На его выбеленных волосах красуется черный цилиндр, дополненный желтым фраком и белыми кружевными перчатками. Он расхаживает, вращая тростью, украшенной серебряной змеей, обвивающей палку.

Именно Джемини предупредил меня о Диззи. Он позвонил мне, как только узнал об этом в день сбора дани. Он собирал секрет за секретом, пока наконец не выяснилось: Диззи – лидер мятежа, и у нее были планы убить меня – убить всех нас.

Джемини привлек Константину, и вместе они выпытали информацию у того, кто проболтался об этом ценном секрете, бросив на растерзание волкам горстку моих сотрудников из «Вэйнглори Медиа» вместе с последователями из каждой семьи. Даже случайный взлом с участием Мерси был связан с этим восстанием.

Я был потрясен, взбешен. Как тот, кто клялся в верности мне, мог желать моей погибели? Я упустил контроль над Диззи за эти годы. Глупо убедил себя, что ей больше не нужны дополнительные стимулы, чтобы слепо и охотно выполнять мои приказы.

Мне следовало знать, что нельзя доверять такой выскочке, как она.

Знал ли я точный час этого предательства?

Нет.

Но подозрительное исчезновение Мерси в ту же ночь держало меня на лезвии ножа. Как будто все это время я стоял на острие кинжала, и звонок Джемини наконец обнажил опасность, что смотрела мне прямо в лицо.

Не одна лишь Мерси способна чуять незримое.

Я допускал, что Мерси могла бы предать меня, будь у нее шанс, – это знание было как заноза, которую я предпочитал игнорировать. Но увидеть подтверждение собственными глазами ранило сильнее, чем я мог предположить.

Но затем…

Отчаянная искренность ее раскаяния…

Я пользовался ею как бальзамом, вспоминая, как Мерси вымаливала прощение у моих ног, всякий раз, когда мне требовалось утешение.

Оглушительный голос Джемини вырывает меня из блуждающих мыслей.

– Граждане Правитии! Узрите вашу бестолковую королеву! – он смеется, вскакивает на стол, повторяет тот маленький спектакль, что он устроил для нас перед охотой в лабиринте. Пнув гроздь винограда, он попадает в отрубленную голову, прежде чем та с хлюпающим звуком падает в миску с соусом. – Наслаждайтесь зрелищем! – гремит он, широко раскинув руки и поворачиваясь на месте. – И узрите, что значит выступить против любого из нас, – он поднимает яблоко и откусывает большой кусок. Прожевывает и глотает, прежде чем одарить толпу ослепительной улыбкой. – И впрямь дураки.

Я поворачиваюсь к Мерси. Ее руки лежат на золотых перилах паланкина, а взгляд прикован к Джемини. В ее глазах мерцает едва уловимая искорка, и я широко улыбаюсь за нас обоих, зная, что Джемини единственный в этом городе, кто способен позабавить ее подобным образом.

Я, возможно, и не простил Мерси… пока что. Но вкушать ее искупление было так сладко. Пусть я и не могу влиять на нее, как на большинство, но ее смирение перед моими прихотями – из чувства вины, я уверен, – вполне меня устраивает.

Я позволяю ликующим возгласам толпы окутывать нас, словно тёплый поток. Обнимаю её за талию, притягиваю ближе к себе, к своей груди. С её губ срывается тихий, потрясённый вздох; ладони упираются в мою грудь, будто ищут опору.

– Вольфганг, – произносит она едва слышно, скорее как предостережение.

Мои пальцы неспешно скользят вниз, вдоль изгибов бёдер, к округлости ягодиц.

– Хочешь что-то сказать, Кревкёр? – спрашиваю с широкой, ироничной улыбкой.

Она прищуривается – явное недовольство из-за столь откровенного проявления чувств на публике. Но спорить не решается, ума хватает понять правила игры.

Если она жаждет моего доверия, придётся подчиниться моим условиям.

Такая покорность от Мерси – редкость, и я намерен в полной мере насладиться каждым мгновением.

Осторожно, стараясь не растрепать её причёску – я чётко осознаю границы, – обхватываю пальцами её шею. Указательным нежно провожу под линией челюсти. Большим пальцем слегка приподнимаю её подбородок и мягко касаюсь губами её губ. Сегодня на ней тёмно-красная помада. Но даже если она сотрётся, это не имеет никакого значения.

Ибо в этом и состоит цель, не так ли? Отметить ее своей. Позволить ее помаде осквернить мой рот, словно я испил глоток крови из ее артерии. Я углубляю поцелуй, моя рука у ее бедра сжимается в кулак, стягивая вместе с ним и ткань ее платья.

Я почти различаю, как толпа ревет еще громче, чем прежде. А может, это лишь гул моего собственного сердцебиения в ушах. Быть с Мерси вот так вызывает больное, извращенное удовольствие.

Она почти не сопротивляется. Её руки скользят под мой сюртук, обвивают талию. Она может притворяться, что ненавидит всё это, может делать вид, будто предпочла бы оставить наши отношения за закрытыми дверьми – но довольный вздох, едва различимый сквозь гул толпы, говорит сам за себя: она увлечена не меньше меня.

Разница лишь в том, что мне не пришлось пытаться её убить, чтобы это понять.

Эта мысль – горькая крупица, что отравляет миг, просачивается сквозь сладость её поцелуя. Я прерываю прикосновение губ, но на лице удерживаю самоуверенную усмешку – пусть Мерси не догадывается, куда ведут мои мысли. Её помада размазана, и я невольно вздрагиваю, заворожённый этим видом.

Большим пальцем провожу под её нижней губой, аккуратно поправляя макияж. Она отвечает тем же, касается моих губ, стирает следы красной помады. Краем глаза замечаю, как перстень с моей печаткой на её пальце вспыхивает в лучах солнца.

Хватаю её руку, прижимаю к своим губам. Кончиком языка касаюсь кожи рядом с кольцом, затем прижимаюсь к ней губами и не отвожу взгляда от Мерси.

– Ты так и не сняла его, – бормочу я, обращаясь скорее к кольцу, чем к ней.

Это не вопрос.

Её глаза стекленеют – словно я пробудил в ней столько противоречивых чувств, что она не в силах справиться с ними разом.

Она молча качает головой.

Её глаза становятся стеклянными, будто я вызвал в ней слишком много противоречивых чувств, чтобы справиться с ними сразу.

Она качает головой.

Пока я изучаю её, я позволяю звукам оживлённого города заполнить тишину между нами.

И это наводит на мысль, что, возможно, в ней всегда была часть, что никогда не верила, будто сможет довести это до конца. Никогда не верила, что сможет послать своего бога, чтобы забрать меня.

Я цепляюсь за эту надежду до самого конца дня, продолжая держать Мерси как можно ближе к себе, демонстрируя своё право на неё на глазах у каждого жителя Правитии.

47

–

ВОЛЬФГАНГ

Внизу небольшой лестницы я открываю дверь промышленного вида и вхожу в «Чайную комнату». Теперь, когда угроза нашей жизни устранена – и публично, и приватно, – мы наконец можем снова свободно перемещаться по городу.

Наша победа принесла с собой свежее дыхание облегчения. Мне отчаянно нужно было размять ноги и навестить того, кто не держит мое сердце в тисках.

Я с нетерпением жду встречи с Александром. Я не видел своего лучшего друга со времен похорон его матери. Мне даже пришлось пропустить его день рождения в этом году, за несколько дней до начала Сезона Поклонения, из-за усиленных мер безопасности.

«Чайная комната» – еще один из многочисленных баров Александра в Правитии. Это подпольный клуб, известный своими изысканными коктейлями, но гораздо меньше, чем «Вор».

Заведение, как всегда, забито под завязку. Нет ничего притягательнее для простых обывателей, чем обещание разврата в баре, принадлежащем слуге бога излишеств.

Свечи на каждом столе и изящные бра под низким потолком создают темную, но уютную атмосферу. Месту присуща сдержанная роскошь: просторные закрытые ложи, потолок, утопающий в растениях, свисающих с цепей и деревянных балок.

Кивнув хостес, я отдаю ей пальто и направляюсь в самый дальний угол бара. Искать Александра нет нужды, угловая ложа всегда зарезервирована для него и его свиты.

Я застаю его за беседой с какими-то прилипалами; он откинулся в глубину ложи, в розовой рубашке с короткими рукавами, расстегнутой до середины татуированной груди. Судя по пустому, скучающему выражению его лица, ему все это отнюдь не в радость.

Заметив мое приближение, ему достаточно легкого взмаха пальцев, чтобы стайка подхалимов рассеялась. Пока я жду, когда другие уйдут, его рука исчезает под столом, и я могу лишь предположить, что он дает знак тому, кто там внизу его обслуживает, – оставаться на месте.

Что напоминает мне о…