Текст книги "Наследница пустоты (СИ)"

Автор книги: Нани Кроноцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Водрузив сверху медный кофейник, бабка достала со спрятанной за ветхой шторкой настенной полки большую жестяную кружку. Из носика кофейника немедленно показалась тонкая струйка пара.

– Магия, – изумлённо охнула невидимая Ольга.

– Какая там магия, – мысленно фыркнула Ольга Волынская, не забыв на этот раз промолчать. – Самый простой артефакт. Ты что, не заметила, как я грела себе воду?

– Не до этого как-то было.

– Тоже мне, наблюдательница.

Подселенка оскорблённо замолчала. Потом всё же вздохнула:

– Ладно, козочка, соглашаюсь, уела. Кофе в кружку и меду туда же. Если о нём не забыли.

Старуха, словно услышав их разговор, порывшись в глубоком кармане передника, вынула оттуда свёрток вощёной бумаги и развернула его. Внутри лежали соты, истекающие густым, тёмным мёдом. Ольга пальцами отломила кусочек и бросила в кружку.

Пустота подняла голову, ноздри длинного носа дрогнули.

– Хороший знак, – одобрила подселенка. – Суки в родах частенько сами пьют кофе. Попробуй поить её с ложки, только подуй, кипяток в рот не суй.

Собака пила кофе жадно. Тёплая сладкая жидкость исчезала мгновенно.

– Отлично. Ну-ка губу ей приподними… Видишь, порозовела. Сердечко мы подкормили немножко, теперь она справится. Я надеюсь. Лапы снова массируй.

Княгиня покорно последовала советам и сделала в точности всё, как было велено. Потом снова слушала неожиданную помощницу и снова поила, массировала, разговаривала. В какой-то момент она вдруг поняла, что думает только об этой собаке. Пустота словно вытолкнула собой все проблемы: и Мешерякова с его псами, и стряпчего с долговыми расписками, и ростовщиков. Думалось теперь только о том, как они справятся. Получится ли?

Пустота неожиданно забеспокоилась. Встала на лапы, завозилась в покрывале, начала его энергично копать. Раз, другой, третий. Уши прижала, язык вывалила красной лентой.

– Началось, – выдохнула подселенка. – Отлично. Уже очень скоро. Готовься.

– К чему⁈

– Принимать роды. Тряпки где? Чистые.

– Лукитишна! – выкрикнула княгиня дрогнувшим голосом.

Старуха уже стояла рядом со стопкой чистого тряпья. Савва Исаевич куда-то исчез, словно его здесь и не было.

– Слушай внимательно, козочка. Щенок упакован в околоплодный пузырь. Когда он покажется, надорвёшь его пальцами, чтобы щенок задышал. Главное – не трясись, у борзых бошки узкие, длинные, рожать их – одно удовольствие. Когда пойдёт щенок, принимай в обёрнутую тканью ладонь. Мокрого не урони. Пуповину сама оборвёшь. Поняла?

– Да, – одними губами.

– И не вздумай давать суке отгрызать пуповину. Отгрызёт коротко – будет грыжа. И послед жрать не дай. Ей это не нужно. Всё ясно?

– Мне страшно.

– Брось. Не ты же рожаешь. Не спать!

Пустота наконец улеглась, застонала протяжно и низко. И из-под хвоста показалось что-то мокрое, тёмное.

– Первый! – скомандовала внутренняя Ольга. – Принимай.

Дальнейшее княгиня запомнила урывками. Мокрая скользкая шёрстка под пальцами. Тельце скользнуло в ладонь и поместилось в ней целиком.

– Пуповина, – рявкнула мысленно подселенка. – На два пальца оставь. Оборви.

– Чем⁈

– Ногтями. Ну не зубами же. Давай, бестолковая. Кровь в пуповине отдай в сторону брюшка. Вот так.

Ольга, чувствуя, как пальцы скользят, оборвала пуповину. Послед отшвырнула в сторону.

Пустота, обессиленная, всё же нашла в себе силы приподняться и нервно заглядывала под локоть.

– Кто у нас тут? Кобель. Хороший парень. Крепкий, костистый, широкий, носатый. Половый в серебре³. Нос чистый. Прекрасно. Теперь отдай ей щенка, пусть вылизывает. Лишний раз не нервируем мать.

Княгиня положила щенка к животу матери, и та, тяжело дыша, принялась его рьяно вылизывать.

Второй пошёл труднее. Из надорванного пузыря показался хвост.

– Задом идёт, – прокомментировала подселенка со странным удовлетворением в голосе. – Ну а чего ты пугаешься? Половина щенков приветствует мир жопой. Давай помогай ей. Легонько. Лапы не трогай, за спинку тяни потихонечку, не спеши. Аккуратно! Вот так.

Но щенок не дышал. Вялый, как тряпочка, сдувшийся, мокрый.

– Он умер! – громко всхлипнула Ольга.

– Растирай! – рявкнула подселенка. – Тряпкой, сильно! Массируй спинку! Переверни и встряхни, в нос прямо дунь! Живо!

Княгиня послушно тёрла щенка тряпкой, давила на грудку, дула в крошечные ноздри. Руки дрожали, слёзы застилали глаза.

– Не реветь! Дунь ещё! Сильнее!

Пустота снова забеспокоилась, поднялась на кровати и заскулила, тычась носом под локоть Ольги. Княгиня силой уложила суку на место, придерживая плечом, а другой всё тёрла и тёрла щенка.

И вдруг раздался очень тонкий, пронзительный писк.

Ольга в ответ разрыдалась.

– Слава яйцам! – выдохнула подселенка. – Кто там у нас? Девка. Хорошая. Крепкая будет, если сразу так орёт. Половая в румянах⁴. Красавица будет, по виду так чисто борзая.

– Да, – даже мысленно отвечать сил у неё больше не было.

– Молодец, козочка. Отдай матери. Пусть теперь сама.

Ольга положила щенка к животу, и Пустота принялась вылизывать его так же исступлённо, как первого. Оба щенка тыкались в соски, попискивая и суча лапками.

– Проверь ей живот, – велел голос. – Тщательно всё прощупай. Может быть, ещё щенок.

Ольга, всё ещё всхлипывая, принялась осторожно прощупывать суке брюхо. Пальцы скользили по туго натянутой розовой коже.

– Ничего нет. Пусто.

– Хорошо. Теперь кофе. Отдай ей остатки.

Княгиня взяла у няни чашку с остывшим до тепла кофе, поднесла к морде собаки. Пустота принялась лакать жадно, громко хлопая языком.

– Вот и славно, – произнесла внутренняя Волынская. – Есть у вас тут ещё что-нибудь, кроме пшеничных сухарей?

– Есть, – тихо ответила Ольга. – Здесь есть козы. У них молоко. Я не ем козье. Не могу.

Подселенка коротко хохотнула.

– Да ты прямо-таки карикатурный персонаж, козочка. Этого не могу, этого не хочу. Такие не выживают. Есть будешь вместе с собакой, и не кривись. Твоё тело мне ещё пригодится. Обычные роды у суки, а ты уже дохлой лягушкой лежишь. – Она помолчала. – Овёс-то у вас тут есть?

– Есть.

– Попроси ещё принести овсяной каши. Суке мяса пока что нельзя. И не засыпай, рано ещё. Сейчас мы с тобой щенков прикладывать будем.

Уже очень скоро перед Пустотой стояла миска с творогом, варёными яйцами и тёплой простоквашей. Собака ела жадно. Щенки тем временем ползали у неё под боком, тычась носами в соски.

– Мальчишку бери и помажь ему нос молоком. На сосок надави аккуратно. Вот так. Обычная, в общем, история для давно не щенившихся сук, – подселенка охотно делилась своими знаниями. – Молоко у них туго приходит, щенков нужно прикладывать. Вот, умница, мальчик, всё понял. Хороший какой парень. А девка – ничего, раздышится. Но повозиться с ней точно придётся.

Ольга осторожно выдавила каплю молока и поднесла палец к носу второго щенка. Тот громко чихнул, но тут же зачмокал.

– Как ты можешь так о собаках? – прошептала она, бросив взгляд на старуху, но та отвернулась. – Девка, парень… Они же не люди!

– Заткнись, знаток людей. Собаки во многом лучше нас всех вместе взятых.

Ольга обиженно засопела.

– Вот только очеловечивать их действительно не надо, – задумчиво добавила подселенка, глядя на пасторальную картинку: Пустота, свернувшаяся клубком, и два толстых крепких щенка, припавших к её животу. – Тут ты права. Это я так, по привычке ворчу. Собака достойна того, чтобы оставаться собакой. Не стоит делать её жалким подобием человека.

Они долго молчали, каждая о своём.

– Как назовём? – спросила наконец княгиня. – Бездна и…

– Стоп, – прервала её подселенка. – У приличных заводчиков принято называть весь помёт на одну букву. Ладно, пусть будет Бездна. Тогда кобель пусть будет…

– Бес.

Внутренняя Ольга хохотнула:

– Жуть какая. Ну ладно. Пустота, Бездна и Бес.

– Старые имена из нашей родословной книги, – пояснила княгиня. – В этой породе так было заведено: давать страшные клички собакам. Всех уже не помню, но этих двоих я запомнила. Бездна была любимой собакой прадеда. А Бес – его отца.

– Значит, хорошие клички. С историей. Хорошо. Теперь давай убирать всё. Суку перенесём на матрас. Она тяжёлая, зови гнома.

– Ты же сказала, что я буду спать на полу…

– Если понадобится – будешь. Сука может с кровати щенка уронить. Так что считай – тебе повезло. Жопку понимай, козочка, нам остался последний рывок.

Вдвоём с совершенно бесшумно возникшим вдруг Саввой Исаевичем они переложили Пустоту на матрас. Сука не сопротивлялась, только вздохнула тяжело и тут же свернулась калачиком вокруг своих щенков.

Старуха ловко собрала грязные тряпки и исчезла. Гном ещё раз сверкнул глазами из-под бровей и выскользнул следом. В доме стало тихо. Только посапывание собаки и тоненькое, едва слышное попискивание щенков нарушало тишину.

Ольга сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на них. Глаза слипались. Всё тело ныло так, будто по нему проехалась телега.

– Борзые, – прошептала она. – Теневые⁵. Если выживут… если выживут, они смогут ходить по теням. Как их предки.

– Значит, не просто собаки, – отозвалась внутренняя Ольга. – Я так почему-то и думала. Уж больно для выборзков⁶ хороши… – Она помолчала. – Умница, козочка. Справилась.

– Я не справилась. Это ты.

– Нет. Руки были твои. Я только говорила, что делать.

Княгиня вытерла лицо рукавом. По щекам текли слёзы – она даже не заметила, когда начала плакать. Только теперь это были совсем другие слёзы. Вселенского облегчения.

– Слушай, – произнесла она вдруг. – Ты сказала, тебя звали так же, как и меня. Ольга.

– Да.

– Можно я буду звать тебя… как-то иначе? А то боюсь, что я всё-таки точно свихнусь.

Внутренняя Ольга хмыкнула:

– Зови меня Волей. Мой… любимый мужчина меня так когда-то прозвал. Я привыкла.

– Почему Волей?

– Волынская Ольга. Я не шутила, сказав, что мы полные тёзки. А теперь спи, козочка. Сегодня ты стала заводчицей. Поздравляю.

Княгиня ей не ответила. Она уже спала – прямо на старом матрасе, рядом с кроватью, где свернулась клубком Пустота с двумя щенками под боком.

Ольга-вторая ещё долго смотрела в потолок её глазами.

– А завтра, – произнесла она тихо, уже сама себе, – займёмся делами. Мужайся, малышка, грызть сухари я совсем не хочу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Пантика – авторский вымышленный топоним, отсылающий к античному Пантикапею (современная Керчь), столице Боспорского царства.

² Киммерия – историко-географическая область Северного Причерноморья, населённая в древности киммерийцами; В античной традиции легендарная страна на крайнем севере Ойкумены, область вечного тумана и холода; здесь – часть вымышленного авторского мира.

³ Половый в серебре – окрас борзой собаки: «половый» означает желтовато-песочный, палевый; «в серебре» – с серебристым отливом или сединой.

⁴ Половая в румянах – окрас: основной половый (палевый) цвет с красноватым, румяным отливом или подпалинами.

⁵ Теневые – авторский термин, обозначающий особую породу или тип борзых, способных перемещаться по теням.

⁶ Выборзок – собака, произошедшая от борзой и собаки любой породы, не относящейся к борзым, или беспородной.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 4

Лодочник

«Если сука не принимает щенка, чует в нём порок или слабость – не перечь ей. Сбережёшь силы матери на вывод для здорового помёта». – Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Утреннее солнце ещё только наливалось жаром, а камни старой садовой стены уже дышали ночным холодом. Море внизу лениво облизывало светлый скалистый берег.

Ольга сидела на стене, свесив ноги в старых Гаврииловых сапогах, и смотрела на горизонт. Воля молчала.

Хорошо, когда есть с кем можно вот так, понимающе помолчать. Даже с голосом в голове хорошо.

Внизу, в сотне метров от маленького дощатого причала, покачивалась рыбацкая плоскодонка. Старик в драной соломенной шляпе и парень лет пятнадцати, босой, с закатанными до колен штанами, осторожно выбирали сеть. Тяжёлая, толстая, она шла тяжело, и если старик тянул молча, то парень всё время что-то кричал, но ветер сносил слова в море. В сети билась редкая серебристая мелочь.

Воля с чего-то решила, что это кефаль. Или что тут у них вместо кефали. Не то чтобы она точно знала, как выглядит эта рыбка, просто вкусное это слово хорошо подходило к чудесной картине.

Белые чайки сходили с ума. Они вились над лодкой крикливой стаей, пикировали к самой воде, выхватывали рыбу прямо из сети. Старик лениво замахивался на них веслом, но чайки его не боялись.

По кромке прибоя, где галька была ещё тёмной после отлива, брёл кот. Полосатый, облезлый, с оборванными ушами, он шёл походкой воителя, проигравшего очередную войну. Остановившись, лапой потрогал медузу, выброшенную волной, отряхнулся брезгливо и дальше побрёл. Пара чаек, сидящая на камнях, проводила его равнодушными взглядами.

– Красиво, – задумчиво произнесла Воля. – У вас тут кино можно снимать.

– Откуда снимать? – не поняла её Ольга.

– Неважно. Просто красиво. Ты каждое утро приходишь сюда?

– Когда не болею.

Воля не ответила. Смотреть на море чужими глазами было… странно. Чужой мир, чужое тело, а мысли – свои.

– К чему снятся щенки? – неожиданно спросила она.

Ольга моргнула.

– Что?

– Щенки. Мне сегодня снились щенки. Трое. Один чёрный, один белый, третий… не помню. К чему?

– К дружеской помощи, – машинально ответила Ольга. – Так моя матушка говорила, она любила утром за кофе вслух читать сонник, я и запомнила. Если снятся щенки – жди дружеской помощи с неожиданной стороны.

– Уже легче, – мысленно хмыкнула Воля. – А то я уж подумала, что к собачьей жизни.

Они снова замолчали.

Они были очень похожи. Настолько, что Воля, впервые увидев своё новое отражение в мутном стекле, едва не вскрикнула.

Она-не-она. Даже руки у них одинаковые: овальные ногти на всех пальцах, кроме больших, с круглыми. Четверть с хвостиком века назад она выглядела именно так: худенькая, большеглазая, белокурая. Потом… потом всё изменилось.

Что за магия подселила её в тело практически двойника? Или даже в её собственное, только в других декорациях? То, что это не сон, Воля уже убедилась. Сны, как оказалось, они видели с Ольгой совершенно разные.

Рехнуться.

Солнце поднялось ещё немного, и море из серого стало изумрудно-зелёным, как бутылочное стекло.

– Ты вчера наговорила много совершенно непонятных мне слов, – тихо произнесла Ольга. – И сегодня. Спасибо.

– За что?

– Я в тебя потому и поверила. Остаться в твёрдом сознании иначе непросто.

Воля мысленно усмехнулась.

Девочка умненькая. Поумней, чем я была в этом возрасте. Хорошо.

– Я же кинолог… ну, это такой человек, который занимается собаками. Псарь, если по-вашему, – тщательно подбирая слова, ответила она. – Есть кинол… псари, занимающиеся борзыми, – борзятники.

Ольга молча кивнула, не сводя взгляда с моря.

– Это целая культура. Люди эти… ну… они говорят на своём языке*.

– Ты борзятник?

– Я? Нет, козочка, что ты! Просто в чатах болтали… Ох, лысые ежики, в обществе пересекались. Я там слов этих набралась. У меня тоже охотники, но другие.

– Ты сказала вчера, что цвет носа у Пустоты – по… подопрелая вощека. Переведи.

– Это значит, что пигментация носа ослаблена, мочка светлая. Обычно с этим бракуют.

– Переведи.

– Не пускают в разведение. Но у ваших собак всё непросто, хз что там в стандарте. К тому же, твоя Пустота очень старая, с возрастом это бывает.

Ольга промолчала. Потом тихо, будто оправдываясь, произнесла:

– Она ведь осталась последняя. Как я.

Воля хотела было сказать что-то резкое – про то, что сидеть и ждать смерти с моря погоды – это не судьба, а выбор. Но не сказала. Вместо этого спросила:

– Что у тебя вообще есть? Кроме суки, щенков и сарая, в котором ты спишь.

Ольга тяжко вздохнула, поморщилась и принялась перечислять.

Остров, на котором они жили, назывался Пантика. Четыреста квадратных вёрст скал, пляжей, садов, одичавших виноградников и пологого южного склона, где когда-то сеяли пшеницу. Принадлежал он Волынским по жалованной грамоте аж с романовских времён. Равно как и вся Киммерия – большой и богатый архипелаг. Ну… давно это было.

Теперь вся восточная половина острова была заложена по бумагам Императорского казначейства. А на оставшейся, помимо руин усадьбы – той самой, что была построена после Прорыва, а рухнула во время особенно сильного землетрясения через полгода после гибели Ольгиных родителей, – были ещё псарни, от которых осталась одна стена, конюшни, заросшие бурьяном, амбары с провалившимися крышами, деревенька – бывшее поселение для дворовых, ныне пустое, и даже гараж – да, самый настоящий, сложенный из дикого камня, с железными воротами, внутри которых пылился остов магического автомобиля ещё дедовских времён.

– А, и порт, – добавила Ольга.

Воля мысленно вскинулась.

– ЧТО⁈

Ольга гулко сглотнула.

– Порт. Ну… порт. Точнее, пристань. Малюсенькая. Два швартовочных места. Их арендовали. Тимофеем-лодочником.

– У тебя есть свой порт⁈

– Я же говорю – малюсенькая…

– Ты, владея островом… хорошо, половиной, и портом, грызёшь сухари⁈

– Кашу ем ещё…

Зарычала бы, если бы только могла, да вот голоса нет. Воле потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки и не орать на несчастную девочку. В сущности, будь ей сейчас те же нежные девятнадцать, смогла бы она совладать с подобным наследством? Нет. Это если себе не врать.

И когда она заговорила опять, тон её мысленного голоса прозвучал примирительно.

– Ладно. Разберёмся. Что из этого имущества заложено?

– Всё, – тихо ответила Ольга. – Кроме сарая, где мы живём. И Пустоты.

– Что именно – всё⁈

– Всё, что можно заложить. И перезаложить. И ещё раз.

– Бумаги-то есть?

– Понятия не имею. Наверное, есть, как не быть. Меня ими всё время пугают. В доме был сейф. Я… я туда не хожу.

– Почему?

Ольга не ответила. Но Воля и так поняла: руины дома были для Ольги символом того, о чём девочка не хочет вспоминать. Чего именно? Она потом выяснит. Пока же достаточно того, что при одном только упоминании о родительском доме Ольга сжимается в комок.

– Ясно, – сказала Воля. – Нам с тобой всё равно придётся туда идти. Но если не хочешь…

– Там… там опасно. Крыша.

– Ты просто отступишь и ничего не увидишь. Пойдёт?

– Сейф стоял в кабинете отца. Второй этаж, левое крыло, но лестницы все обвалились.

– Уже лучше, козочка. Завтра наведаемся. А теперь нам пора. Назад оглянись.

Ольга послушно развернулась и подняла глаза. Небо над крутым горбом холма, на котором стояли остатки усадьбы, угрожающе наливалось сине-сизым, как свежий кровоподтёк. Издалека доносилось глухое ворчание близкой грозы.

– Да, идём, – Ольга ловко спрыгнула с камня. – Пока нас не смыло.

Она двинулась вверх по тропе, через сад. Старые персики стояли в цвету. Виноградная лоза оплетала ржавую арку входа: когда-то здесь была калитка.

Ольга думала о том, что, наверное, это трудно – вот так, в новом мире, без тела. Воля – о том, что порт есть, а денег нет, и это надо срочно исправлять.

Бурая черепичная крыша сарая, ставшего Ольге домом, показалась из-под кроны раскидистой старой шелковицы. Уперев руки в бока, на крошечном крыльце стоял мужик.

– О, – насмешливо прокомментировала Воля. – Как ты популярна здесь. Каждый день ломятся мужики. Да какие! Лохматые, потные… брутальные.

– Снова спасибо тебе, – тихо ответила Ольга.

– За что?

– Когда я уже совсем решаю, что сошла с ума, ты каждый раз говоришь всякие непонятные слова. И я понимаю, что всё это – правда.

– Гостя ты ведь узнала?

– Ага. Тимофей, будь он неладен. Лёгок на помине.

– За аренду, как я понимаю, он тебе не платил?

– И не думал.

Воля хмыкнула.

– Уступи тогда мне. Я умею с такими беседовать.

Ольга молча вздохнула и отступила, смирившись. Зачем упираться? Сама она Тимофея побаивалась.

Закрыла глаза, рвано выдохнула и ощутила движение где-то под рёбрами. Почувствовала, как всё её тело уверенно наливается зрелой силой. Как плечи медленно расправляются, подбородок приподнимается.

– Эй, малец! – гаркнул мужик. – Хозяйка где?

– Тебе чего? – спросила она голосом ниже обычного.

Мужик этого не заметил. Сплюнул под ноги и вытер лоб рукавом.

– А тебе какое дело, сопляк? Хозяйку зови. Дело к ней у меня.

– Говори. Я передам.

Тимофей мрачно нахмурился:

– Ты глухой? Мне хозяйка нужна, а не ты. Зови давай.

– Она занята. Ты говори, я ей всё передам.

Тимофей снова сплюнул под ноги и шагнул ближе. От него потянуло портянками и перегаром. Любимый букет ароматов мужчин этого острова.

– Ну так передай. Скажи ей, что я своё требую. Долг свой пусть отдаст.

– Долг? – Воля подняла бровь. – Что-то ты не похож на того, у кого занимают князья.

– Ах ты!

Тимофей двинулся на неё. Был он выше на голову, шире в плечах, но Воля не дрогнула. Видала она и покруче противников, нежели этот… лодочник. Стояла незыблемо и глядела на мужика сверху вниз. Твёрдо, насмешливо и надменно. Как и подобает княгине Волынской.

Тимофей всё же это заметил и притормозил. Не отказало ему ещё чувство самосохранения.

– Пристань я чинил за свой счёт, – пристально глядя на Волю, сказал он. – Канаты причальные смолёные привозил. Камень, доски. Всё из своего кармана. А хозяйка твоя…

– Какие чудовищные расходы, – насмешливо перебила его Воля. – Верно, они не покрыли и половины доходов от пристани.

– Да! – радостно согласился Тимофей. – Я же и гово…

И осёкся.

Смысл сказанного дошёл до него позже, чем следовало. Рыхлое лицо его сперва вытянулось, потом медленно налилось яркой краской, и он кулаком замахнулся на Волю.

Та не дрогнула. Выбросив руку вперёд, ткнула пальцем в широкую грудь Тимофея и, прищурившись, рявкнула:

– Вот только попробуй меня тронуть, смерд вонючий! Я тебя…

Она не закончила. Взгляд Тимофея упал на внешнюю сторону её запястья, где яркой звездой засияла вдруг сложная белая руна.

Воле стоило немалых трудов удержаться и не заорать во всё горло от этого зрелища. Смогла. И гордилась собой.

Тимофей побледнел. Губы его задрожали.

– Вашсиясь… – пробормотал он, отступая назад. – Простите, ради бога, беспопутал… Я так просто зашёл… Передайте княгине моё почтение…

Скатившись с крыльца, он стремительно развернулся и побежал, громко топая сапогами и не оборачиваясь.

Воля опустила руку. Руна медленно гасла, ныряя обратно под бледную кожу.

– Эм… – произнесла она в пустоту. – Козочка, что это было? Я так пострашнела, что лодочник убежал?

Внутри хмыкнули.

– Ну… это руна. А я, в общем-то, маг.

– Час от часу не легче, – пробормотала Воля. – Ты просто шкатулка с сюрпризами. И заметь: уже второй день подряд от нас бегают мужики. Так и привыкнуть недолго. Но мне это нравится.

– Да. Смешно вышло.

– Заступай на своё место, – неохотно ответила Воля. – Пустота может почуять подмену и испугаться. Пошли домой – уже капает вон.

С неба и правда упали первые тяжёлые капли. Ольга – уже снова Ольга – торопливо толкнула дверь сарая.

В доме было душно. Пустота лежала на соломенном матрасе, свернувшись вокруг двух сонных щенков. Бес сыто посапывал, уткнувшись носом в материнский живот. Бездна, наоборот, лежала чуть в стороне, и из её ноздрей поднимались крошечные облачка сизо-лилового тумана.

Ольга присела на корточки перед матрасом. Протянула палец к Бездне. Та не проснулась, но облачко тумана дрогнуло и на мгновение потянулось навстречу, будто живое.

– Она холодная, – прошептала Ольга. – Вчера была тёплая.

– Сука её отодвинула. Плохо. По уму если, то таких щенков неразумно выхаживать. Суки чуют врождённые анатомические пороки куда лучше ветеринаров. Сколько раз я не бралась выкармливать таких щенков – никогда толку не было. Всё равно вырастали болезненными и слабыми.

– Мы что же, позволим ей умереть? – Ольга взяла щенка в руки, грея холодное тельце в ладонях.

– После всего того, что ты мне рассказывала о них… Думаю, дело в этом вашем, как его…

– Хаосе?

– Да, в этой потусторонней фигне. Кажется мне, что оно больше мёртвое, чем живое. Вот и суке не нравится. О, ожила. Посмотри-ка.

Щенок в руках Ольги действительно оживился, затыкался носом в подушечки пальцев, стал к ним даже пытаться присасываться.

– Давай-ка покормим её молоком.

Не отпуская щенка, Ольга сняла с полки глиняный кувшин с козьим молоком, принесённый садовником, и свёрнутую в несколько раз чистую ветошь. Воля командовала.

Уложить на колени, обмакнуть тряпочку в молоко, поднести к губам, не тыкать ею щенку в нос. Бездна зачмокала жадно, смешно перебирая передними лапами. Облачка тумана стали появляться чаще, но сама она начала согреваться.

– Живая, – выдохнула Ольга. – И ест хорошо.

– Молодец. Надо во что-то её завернуть.

Ольга достала из чулана старую меховую рукавицу и засунула в неё Бездну так, что наружу торчал только кончик носа. Пододвинула поближе к Пустоте. Сука повела ухом, покосилась на Бездну долгим, нечитаемым взглядом – и не отодвинулась.

– Признаёт, – прошептала Ольга.

– Не расслабляйся, – не согласилась с ней Воля. – Ещё всякое может случиться. Ладно.

Она оглядела сарай. В углу, на шаткой дощатой полке, стояла старая сковорода без ручки.

– Есть-то сами мы будем? Что там садовник твой притащил?

– Всё, как ты и сказала вчера. Творог, яйца, только утиные. Мука тоже есть. Но масла нет.

– Обойдёмся. Артефакт твой нагревательный работает? Значит, будут сырники. На сухой сковороде. Не бойся, не пригорят.

Ольга достала творог, яйца, муку. Воля командовала: смешай, вымеси, раздели на шарики, приплюсни. Руки у Ольги были неловкие. Первый сырник вышел кривым, второй – почти ровным. К третьему она приловчилась. И уже скоро в сарае запахло самыми настоящими сырниками.

– Расскажи мне про причалы, – сказала Воля, когда Ольга переворачивала сырник охотничьим ножом.

– Да я о них ничего толком не знаю… Видела издалека. Только то, что Тимофей этот – сын покойного Харитона, с которым заключался когда-то договор.

– Кем, ты, конечно, не знаешь?

– Ну… наверное, нашим отцом. Или дедом. А кем же ещё?

– Козочка милая, да кем угодно. Кузеном, двоюродным сватом. Бумаги нужны, без них мы никаких концов не сыщем. А Тимофея надо гнать. Он не арендатор, он паразит.

– Он может вернуться.

– Сомневаюсь.

– А если он всем расскажет? О том, что княгиня рехнулась и ходит в мужских портках.

– Тебя он не узнал, не выдумывай. А всё остальное… давай будем расхлёбывать проблемы по мере их поступления, ладно?

Гроза прикатилась, и небо рассыпалось, раскололось. Тяжёлые капли гулко забарабанили по крыше сарая. Ольга вздрогнула.

– Ешь давай, – Воля её отвлекла. – Завтра идём на разведку. Мне нужны бумаги.

Ольга взяла сырник. Откусила. Закрыла глаза.

– Вкусно, – сказала она.

– Ну ещё бы. Я, знаешь ли…

Она осеклась. За окном ударила молния, осветив на миг весь её новый мир: облезлые стены глинобитного сарая, набитый соломой матрас на полу, старую суку на нём и щенков.

– Расскажешь? – тихо спросила Ольга.

– Когда-нибудь. Не сегодня.

Гром прокатился над островом, и Ольге вдруг показалось, что сквозь него она слышит далёкий, пронзительный вой. Пустота подняла голову, насторожила уши и зашевелила хвостом.

– Говоришь, больше нет тут собак?

– Это… и не собака.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

* Толкование всех специфических терминов этой книги вы можете найти в «Словаре псового охотника»

Глава 5

Абберанты

«Не верь глазу своему – верь безмену. В первую десятину взвешивай новорожденных щенков ежедневно, а после не реже раза в неделю. Только весы скажут правду о том, хорошо ли прибавляет помёт». – Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего».

Утро после грозы пахло мокрой землёй. Солнце ещё не пробралось сквозь листья шелковицы до окна, но уже золотило щели в дощатой двери. Ольга проснулась сегодня сама, она просто открыла глаза, повернулась на бок и некоторое время лежала, глядя на пол.

Вытянув тощие длинные лапы, пустота разлеглась на матрасе, заняв его почти весь. Бес лежал на спине, круглым розовым пузиком кверху, и передними лапами мял грядку отвисших сосков. Бездна…

Ольга приподнялась на локте и вытянула шею.

Старая меховая рукавица, в которую они вчера засунули щенка, лежала на полу, а сама Бездна свернулась комочком под брюхом у матери.

– Гляди-ка, – мысленно произнесла Воля, заставив Ольгу вздрогнуть.

– Доброе утро.

– Утром добра не бывает.

– Она её приняла?

– Не обольщайся. Не убила – уже хорошо.

Ольга осторожно, стараясь не шуметь, вылезла из-под одеяла. Накинула жилет прямо на ночную рубаху и присела на корточки у матраса. Потрогала Бездну.

Щенок просто спал. Из ноздрей поднималось едва заметное облачко сизого тумана. Но сама сучечка была тёплой. Ура.

– Это прогресс, – прокомментировала Воля. – Живот ей потрогай, тугой?

– Мяконький.

– Великолепно! Значит, сука вылизывала. Видишь ли, козочка, маленькие щенки сами не испражняются, им…

– Не уверена, что хочу это знать.

Найдя на крыльце кувшин со свежим молоком, Ольга быстро согрела его и покормила Бездну. Та сосала жадно, и Воля сказала, что хорошо. Ест – значит, жить будет. Бес, проснувшись, перевернулся и требовательно запищал. Пустота приоткрыла один глаз, лениво обнюхала сына, потыкала носом и снова задремала.

– Завтракать будешь? – напомнила о себе Воля. – Я есть, между прочим, хочу.

– Сырники вроде остались. И молоко, но я пить его не могу.

– Отойди, будь любезна, и не выпендривайся. Я готова грызть камни. И двигайся поживей, не хотелось бы жариться на солнцепёке.

Ольга замерла с кувшином в руках.

– Куда ты собралась?

– Мы. За бумагами, козочка, ты забыла?

Судя по скорбному виду, Ольга очень надеялась, что Воля забудет или передумает.

– Там опасно.

– Об этом я уже слышала.

– Крыша может и рухнуть.

– Мы уже договорились вчера: я иду, ты не смотришь.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Сад после ночной грозы стоял в сизой дымке тумана. Крупные капли ещё висели на листьях персиков, срывались вниз при малейшем дуновении ветерка и звонко шлёпались в лужи.

А луж вокруг было много: в канавах вдоль старой дороги, в ямках между камнями, просто между деревьями. Каждая водная гладь была густо устелена белыми лепестками, будто кто-то просыпал вагон с конфетти.

– Красиво-то как, – выдохнула Воля. – Козочка, ты живёшь как в раю.

Ольга ей не ответила, но замедлила шаг.

Ветки махровой сирени склонились до самой земли. Тяжёлые гроздья белых, лиловых и голубоватых цветов лежали прямо на траве, и в них гудели проснувшиеся после дождя шмели.

Птицы орали как ненормальные. Где-то высоко в кронах лип невидимые сойки темпераментно выясняли отношения, и треск стоял такой, будто там дрались кошки. В паузы птичьего многоголосья слаженным хором вступали лягушки. Их голоса доносились из луж, из канав, со стороны старого, заросшего камышом пруда в дальнем конце сада, где когда-то разводили карпов.

– Квакши, – определила Воля. – Слушай, а они у вас тут тоже магические или обычные?

– Понятия не имею, – призналась Ольга. – Я о лягушках никогда не думала.

– Ты вообще мало думала, козочка. Привыкай напрягать эту часть организма.