Текст книги "Наследница пустоты (СИ)"

Автор книги: Нани Кроноцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Каково это – быть дальней родственницей Императора и последней княгиней угасающего рода? Не попадешь – не узнаешь.

Старая нянюшка провела ритуал и призвала меня в полный магии мир. Теперь у меня два сознания в одном теле, запретный дар, руины отчего дома, долги и последняя теневая борзая. А еще могущественный сосед, который не остановится ни перед чем, чтобы прибрать все это к рукам. И мне придется или сдаться... либо возродить свои земли.

Воля. Наследница пустоты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Воля. Наследница пустоты

Глава 1

Кочерга

«Отбирая щенка себе в свору, никогда не бери того, что пятится от руки и жмётся к материнскому боку, пусть он даже статен и крепок, а бери того, кто, подняв хвост, первым бежит к тебе и не вздрагивает от голоса. Робость в щенке – не осторожность, но трусость, а трусливый пёс в охоте много хуже хромого».

– Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Сознание возвращалось рывками. Будто кто-то её беспощадно выдёргивал из спасительно тёмной, глубокой воды. Она чувствовала себя рыбкой, прицепленной на крючок.

Куда её тащат? Зачем? Отпустите…

Бах! Раздался жуткий грохот, от которого дрогнули стены и жалобно зазвенело оконное стекло. Открыла глаза и не поняла, где находится.

Бах! Сердце подпрыгнуло к горлу и замерло там. Бревенчатый потолок, тёмными полосами нависающий прямо над головой, плавно качнулся и поплыл.

Что это за место?

БАХ! – новый удар заставил её опереться на локти и сесть. Низкая дверь в стене напротив содрогнулась, и по её косяку яркими искрами брызнула серебристая вязь. Вспыхнула и погасла.

Кто она?

Вопросы кружились как мухи, в висках больно стучало.

– Откройте немедленно! – проревел сиплый бас за стеной. – Княгиня, я знаю, вы там!

Княгиня? Она – княгиня? А он тогда кто, серый волк?

Совершенно не помнила, кто она, как зовут, почему она здесь, в этой убогой каморке с закопченным потолком.

– Козочка, ты-то дома, – у неё в голове неожиданно раздался чей-то насмешливый голос. Совершенно чужой, незнакомый, но звучащий так правильно, как будто бы так и надо. – Кажется, дом твой сейчас разнесут до фундамента.

– Да, – прошептала она пересохшими губами, хватаясь за голову. – Пусть.

– Это неправильный ответ. Сейчас поднимешь свою тощую задницу и откроешь гостям.

– Кто… кто ты?

– Твой ангел-хранитель, – хмыкнул голос. – Твоя совесть. Твоё второе я. Называй хоть горшком, только в печку не суй. Вставай!

В ответ Ольга испуганно сжалась в комок, натягивая старенькое байковое одеяло до подбородка. Снаружи снова заколотили – и, судя по звуку, ногами.

– Я боюсь… – выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. – Я никого здесь не жду. Кому я нужна?

– Мне, козочка, мне, – отрезал уверенный голос. – Я теперь здесь живу, и ты – мой кров и мой дом. Так что уж будь так добра, поднимайся. Можешь даже не одеваться. Кочергу прихвати.

– Зачем? – гулко сглотнув, тихо переспросила молодая княгиня.

БАБАХ!

Дверь опять содрогнулась, и по ней побежала глубокая трещина, тут же вспыхнувшая серебром. Родовой охранный сигил¹ – она почему-то вдруг вспомнила, что это было, – вспыхнул в последний раз и погас, осыпавшись на порог горсткой пепла.

– Глупенькая, – в голосе вдруг послышались нотки сочувствия. – А вдруг тебя пришли убивать? А ты без кочерги. Неудобно получится. Встать, я сказала!

Её руки отбросили одеяло, странным образом подчиняясь неведомому голосу. Ноги сами спустились на прохладный глинобитный пол.

Худенькие какие! И синие. А лодыжки опухшие, жуть.

Пошатнувшись, девушка ухватилась за спинку железной кровати и всё-таки встала. Первый шаг дался ей трудно. Ноги казались чужими и мягкими, ватными. До печки было всего пять шагов, а как трудно их пройти. Потихоньку, по стеночке, цепляясь за бревна рукой, добралась. Пальцы сомкнулись на ржаво-шершавом железе, приставленном к изразцовой печи. Кочерга была страшно тяжёлой, как будто чугунной, но в руки послушно легла.

– Вот так. Молодец. А теперь топай к двери. Шевелись, козочка!

Она шла, едва переставляя босые ноги. Тонкая ночная рубашка путалась, липла к коленям. Мыслей не было. В голове поселился чужой голос.

– Открывайте, Волынская!

– Экий урод, – проворчал внутренний голос. – Дверь между прочим у нас не дарёная!

Девушка рвано вдохнула, зажмурилась и, отодвинув тяжёлый засов, рывком распахнула несчастную дверь.

На пороге, практически заполняя собой весь дверной проём, стоял… Кто-то смутно знакомый. Она его точно уже где-то видела. Широкоплечий и грузный, в богато расшитой рубахе и шёлковых шароварах, заправленных в лаковые сапоги. Круглое и румяное лицо в обрамлении огненно-рыжей окладистой бороды искривилось в улыбке, больше похожей на хищный оскал. От пришельца разило таким крепким портяночно-перегарным духом, что у неё защипало глаза и засвербило в носу.

– Здрастье, барышня! – просипел гость, темнеющим взглядом окинув хозяйку от босых ног до макушки и обратно, открыто задержавшись на груди, прикрытой скромным вырезом рубашки. – Не ждали? А я мимо шёл, думаю, дай загляну…

– Ткни в него кочергой, – раздался в голове твёрдый приказ. – И не бойся, он не ответит.

– Он страшный… – прошептала хозяйка, вжимаясь в дверной косяк. – И сильный. Я не могу…

– Можешь. Ты же – княгиня Волынская. А он… – голос сделал короткую паузу, – пёс. И даже ошейник на месте. Сама посмотри.

Девушка послушно перевела взгляд с лица на расстёгнутый отворот рубахи. Там лентой темнела широкая обрамляющая татуировка, прикрытая спереди бородой. Витиеватый узор древних рун, знакомых ей с раннего детства.

«Крепостной рода Мещеряковых».

Вспомнила. Он действительно пёс, прав был голос. Цепная собака её нового соседа Иннокентия Мещерякова, прибравшего в цепкие руки один из заложенных островов. И метившего в мужья.

– Вот теперь понимаешь? – голос в голове звучал вкрадчиво. – Тебя травят собаками.

– Чего замерла-то, красавица? – пришелец шагнул вперёд, оттесняя её плечом внутрь дома. – Я ж с приветом зашёл. От хозяина моего, Иннокентия Ильича. Просят они тебя в гости пожаловать. Прямо теперь.

Борис (она вдруг вспомнила его имя – приказчик Мещерякова, бывал здесь и раньше) навис над ней всей своей тушей и пальцами подхватил тонкий девичий локоток. Ухмыльнувшись, сжал так, что княгиня пронзительно пискнула, втянула голову в плечи, отступила на шаг. И ещё на один.

– Не сметь! – рявкнул внутренний голос. – Отойди-ка!

И в следующую секунду молодая княгиня почувствовала, как её истощённое недугом тело налилось зрелой силой. Как яблочко. Плечи расправились сами собой, ноги окрепли. Решительно вздёрнув подбородок, она подняла взгляд и посмотрела на Бориса в упор. Да так, что он замер и ухмылка медленно сползла с красного лица.

Не сводя с него взгляда, девушка медленно подняла кочергу и упёрлась ей в туго обтянутый шёлком рубахи живот.

– Слышь, вы чего это, барышня? – гулко сглотнув, всё же рыкнул Борис. – Совсем страх потеряла, дуреха?

– А представь себе, голубок сизокрылый, – произнесла она неожиданно низким и совершенно спокойным голосом, – как эта железка проткнёт твоё брюхо и пустит железные корни.

Приказчик замер. Кривая улыбка сошла окончательно, сменившись испуганно-злобной гримасой.

– Чего мелешь, княгиня? С дубу рухнула?

Не сводя с него немигающего взгляда, она сделала шаг вперёд, и кончик кочерги впился в брюхо приказчика. Он крупно дёрнулся, но какая-то сила не отпускала. Остро запахло грозой. Борис дрогнул ноздрями, принюхался и, вдохнув, поперхнулся. Глаза его на мгновение расширились, в них мелькнул дикий ужас.

– Прорастёт до самых кишок, – отчеканила девушка ледяным тоном, не отводя кочерги. – Выбросит ветки, листочками зашелестит. Рыжими, ржавыми… – И добавила, чуть склонив голову набок: – И как быстро ты сдохнешь, Борис?

Борис побледнел и стремительно сдулся, как проколотый бурдюк. Хромко хрюкнул, шарахнулся назад, споткнулся о порог и едва не упал, комично взмахнув руками.

Вот она, магия слова.

– Бешеная! – прохрипел он, пятясь на крошечное крылечко. – Точно бешеная! Да я ж…

– Что – ты? – она шагнула вперёд, не опуская кочерги, и он снова отшатнулся, скатился с крыльца уже в сад, в буйное майское его цветение. – Передай Иннокентию Ильичу моё нижайшее почтение и отказ. А если он ещё раз пришлёт ко мне своих псов, я забуду о гордости и приму свои меры.

Борис, пятясь, зацепился сапогом за корень и грузно шлёпнулся в траву. Вскочил, выплюнул:– Драть тебя надо, княгиня Волынская! – и, не разбирая дороги, бросился прочь.

Княгиня же смотрела ему вслед, пока дверь сама собой не закрылась, и тогда медленно осела на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и разрыдалась. Слёзы текли по щекам, смывая следы чужой силы, чужой воли. Кочерга выпала из ослабевших пальцев.

– Ну-ну, будет, – раздался в голове знакомый голос. – Чего ревёшь, козочка? Не съел же тебя серый волк.

– Я не могу, – всхлипнула она, уткнувшись лицом в колени. – Не могу так. Это не я. Я не такая…

– Звать-то тебя как?

– Ольга Владимировна Волынская.

– Меня тоже так звали когда-то, представь себе, тёзка.

– Не хочу тебя знать.

– Как-нибудь переживу, – вздохнула внутренняя Ольга. – Смирись, я у тебя теперь есть. Тут ничего уже не поделать.

– Уходи-и-и, – Ольга опять громко всхлипнула, пряча в ладонях лицо.

– Прав Борис. Драть тебя надо, козочка.

– Я не козочка, я княгиня!

– Вспоминай об этом почаще. Ты и правда не козочка. Ты овца. Сопли вытерла быстро и на ноги встала. Кочергу свою к печке поставь и пошла умываться. Живо! С опухшей моськой отсюда даже не думай выходить. Ты – молодая княгиня Волынская, а не деревенская дурочка. Всё поняла? Выполнять!

Ольга всхлипнула последний раз, вытерла лицо тыльной стороной ладони и, пошатываясь, поднялась на ноги. Подошла к ведру, зачерпнула ладонями ледяную воду и плеснула в лицо. Из дрожащего отражения на неё глянуло заплаканное и опухшее, но странным образом изменившееся лицо: упрямо поджатые губы, строгий взгляд, хмуро сведённые брови.

– Вот так-то лучше, – одобрительно произнёс голос внутренней Ольги. – А теперь ты поешь и расскажешь мне всё. Будем думать. И не вздумай наврать. Поверь мне, наш голубь вернётся уже очень скоро, нужно будет придумать оружие посерьёзнее кочерги.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Сигил – магический знак или печать, используемая в ритуалах.

Глава 2

Пустота

«Повязав старую суку, не жди здорового приплода: ощенится тяжело, молока даст мало. Всё, что есть в ней, уйдёт в последний помёт, и сгорит она потом быстро».

– Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Княгиня сидела за столом и сосредоточенно грызла пшеничные сухари.

Неокрашенная столешница, жестяная кружка с кипятком, горсть чёрствых корок на чистой тряпице. Каждый сухарь она аккуратно подхватывала тонкими пальцами, макала в кипяток, терпеливо ждала, пока размокнет, отправляла в рот и медленно пережёвывала. Взгляд направлен в никуда.

Внутренняя Ольга терпеливо молчала, милостиво позволяя доесть. И только когда последний сухарь исчез, а княгиня стряхнула с тряпицы в ладонь последние крошки, голос зазвучал снова.

– Ну, рассказывай, козочка. Как так всё сложилось?

Ольга вздрогнула и сжала в ладонях горячую кружку.

– Ты сначала о себе расскажи, – произнесла она вслух, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. – Кто ты?

Пауза длилась долго. Настолько, что она даже успела испугаться: вдруг ушла? вдруг оставила? Та, кто успела её защитить. Не хотелось бы этого.

– Я старше тебя лет на… намного. И я умерла.

Ольга вздрогнула и замерла. Ещё совсем недавно смерть её совершенно не пугала. Вчера. Ну подумаешь, умерла. Люди все это делают, правда? А сейчас почему-то вдруг всё изменилось, и молодая княгиня неожиданно поняла, как ей хочется жить. Вставать каждое утро с кровати, идти босиком по траве, вдыхать запахи вечноцветущего острова полной грудью, петь песни… и грызть сухари. Так мало и так много одновременно.

– Ты… дух?

– Я? Понятия не имею. Может, и дух. Но если ты думаешь меня как-то изгнать, скажу сразу: не дам. И живи теперь с этим.

Она замолчала, а молодая княгиня сидела, слепо глядя в мутное стекло единственного оконца, и переваривала услышанное.

– Вообще-то я по первому образованию провизор. Потом как-то так получилось, что стала кинологом.

– Кем?

– Долгие годы держала большой питомник. Без ложной скромности скажу – знаменитый питомник. Разводила собак. Так что я тебе пригожусь, не сомневайся. Всё остальное уже совершенно не важно. Поверь.

Собаки.

Княгиня выдохнула. Не просто какой-то там дух, а бридер. Если, конечно, не врёт. Или просто усталая женщина, которая умерла там, у себя, и зачем-то попала сюда.

– А я просто девица, – произнесла она снова вслух и голос её неожиданно дрогнул. Подселенка понятливо хмыкнула, но промолчала. – Родители умерли три года назад. Сразу оба, от снежной горячки. Столичный наш дом быстро продали за долги, и мы с братом уехали сюда, в Киммерию. Остров Пантика, – место, с которого началась история возрождения Волынских. Гарик был почему-то уверен, что сможет найти здесь сокровища… – она горько усмехнулась. – Руин здесь полно, это правда. Но ничего мы, конечно же, не нашли. – Сморщившись, отхлебнула из кружки. – Гарик уехал потом. А я осталась. Здесь же собаки. Меня уговаривал бросить всё и… до сих пор уговаривает. Содержание своё шлёт каждый месяц, я на него и живу. Он умный, смелый, очень талантливый маг, а я… – Она замолчала, разглядывая дно кружки. – Я вот. Пустышка. Ещё и заболела. Едва не померла. Сегодня в первый раз встала.

– И ешь голые сухари, запивая водой.

– Ничего больше нет.

– Разберёмся.

Княгиня вскинула голову:

– Ты так спокойно говоришь…

– А мне-то чего волноваться? – хмыкнула внутренняя Ольга. – Кстати, думаю, что к тебе меня подселили специально. Я кое-что слышала краем сознания. Пытались так вылечить, укрепив дух. А вышло… что вышло.

Выдержав долгую паузу, она снова продолжила, уже презадумчивым тоном:

– Волынские… расскажи мне о вас. Интересно, насколько пересекаются… А, всё равно ты не поймёшь. Излагай всё, что знаешь.

Княгиня кивнула и вдруг осознала, что кивает она пустоте.

– Наш род – старшая ветвь дома Волынских, давшая некогда клятву не претендовать на престол. Императорский дом – наши дальние родственники.

– Ого, даже так? Лысые ежики, как интересно.

– Да, – прошептала княгиня.

Внутренняя Ольга ей весело хмыкнула:

– Прикольно. Сама того не зная, я точно попала в цель.

– При… что?

– Когда этому… Борису… сказала, что забуду о гордости, – подселенка вдруг фыркнула. – И приму свои меры. Очень надеюсь, что он верно понял меня. Так, как нужно.

– Ну да… Тоже надеюсь.

– Кстати, а почему родственница самого Императора жрёт сухари, запивая водой?

– Он забыл о нас. Или надеется, что мы наконец все вымрем, и они останутся единственными Волынскими. – Княгиня пожала плечами. – Как видишь, почти получилось. Остался один только Гарик. И я.

– А прямо просить его о помощи вам, конечно же, гордость не позволяет, булгаковские персонажи?

Княгиня в ответ сразу вскинулась, сердито сверкнув тёмными глазами:

– Волынские не Булгаковы никакие! И мы никого никогда не просили!

Подселенка расхохоталась в ответ.

– Козочка, гордость – великая роскошь, и её не закусывают прелыми сухарями. Но ладно, об этом потом. Ты поела? Давай одевайся, покажешь мне весь свой актив.

Всё ещё кипя от возмущения, Ольга медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, поползла к сундуку. С огромным трудом опрокинув тяжёлую крышку, достала порядком помятое платье. Шёлковое, тёмно-синее, самого строгого кроя, с длинной шнуровкой на спине.

– Это мамино, – вслух зачем-то произнесла и сама себя устыдилась.

Подселенка деликатно промолчала.

С огромным трудом, путаясь в юбках и рукавах, Ольга всё-таки натянула платье и попыталась зашнуроваться. Пальцы беспомощно скользили по шнуркам. Она долго пыхтела, кусала потрескавшиеся губы, вертелась перед мутным стеклом, но ничегошеньки не выходило.

– Оно было зачаровано, – едва не расплакавшись, выдохнула она наконец. – Раньше само затягивалось. А теперь… сила в нём кончилась. И я… я ничего не могу.

Подселенка Ольга молчала так долго, что княгиня занервничала.

– Ты там где?

– Врёшь ты всё, козочка.

– Что⁈

– Сил в тебе – целое море. Я его отлично вижу. – Тон голоса неожиданно похолодел. – Только ты почему-то стоишь на другом его берегу и усиленно делаешь вид, что не знаешь о нём. Бросай это платье.

Княгиня схватилась за юбку.

– У меня ничего больше нет!

– Не кричи на меня, проигравшая бой с кринолином. В твоём сундуке лежат распрекрасные штаны. И рубашки вон, и жилет. Тебе они явно впору, примерь.

– Это вещи Гавриила! – щёки княгини вдруг вспыхнули. – Мужские! Я не могу!

– Можешь, козочка, можешь. – Тон голоса снова стал непреклонным. – И не вздумай рыдать, ненавижу такое. Лучше вспомни о том, как смотрел на тебя этот… индюк. А если завтра явится другой? Девица всегда уязвима. А будешь выглядеть как мальчишка – все мимо пройдут. Разве что подзатыльник отвесят.

– Это неприлично! – тихо пискнула Ольга. – Я же… Волынская!

– Переживёшь, – очень холодно возразила беззвучная собеседница. – Я ведь тоже Волынская, и ничего, не жужжу. Княгиня немытая, ты в стекло на себя посмотри.

Ольга послушно перевела взгляд на окно. На старой шелковице в этом году будет множество ягод…

– На себя, я сказала!

Разглядывать тощую фигуру в мутном отражении оказалось занятием… неприятным. Спутанные белые космы ниже пояса – предмет зависти тех немногих подружек, которые были у юной княжны. В гимназию болезненную Оленьку родители не отпустили, и с ней занимались домашние учителя… Бледное, осунувшееся лицо, заострившийся нос, синяки под запавшими глазами… И дурацкое платье, в котором она так нелепо застряла.

– Это твоя реальность, – внятно произнесла подселенка. – И с этим мы будем работать. Раздевайся.

Закусив губу, Ольга молча стянула несчастное платье через ноги и, швырнув его на кровать, достала из сундука вещи Гарика.

Штаны оказались широковаты, льняная рубаха просторна, зато расшитый тесьмой жилет сел как влитой. Удобно. И даже вполне симпатично, особенно если забыть о том, что ты всё-таки девушка. Повертевшись перед окном, Ольга невесело усмехнулась.

– Вот так, – одобрила невидимка. – Теперь волосы.

– Что – волосы?

– Режем к чёртовой матери. У тебя ножницы есть?

– Ты с ума сошла.

– Ничуть. Посмотри на себя, нечёсаная княгиня. Ты не можешь за ними нормально ухаживать. Режь.

– Это всё, что осталось от прежней меня, – прошептала княгиня.

– Тем более резать и сжечь. Избавляйся от прошлого.

Ольга долго стояла, глядя на расплывчатое отражение. Длинные, крупно вьющиеся, очень светлые пряди – статью и мастью дочь пошла в отца. Гарик же родился точной копией матери: невысокий и смуглый, чернявый, он с раннего детства дразнил её куклой. Кукла и есть… Только глаза у них были похожи, карие, тёмные.

– Давай, козочка, – подселенка не унималась. – Я жду.

И княгиня взяла со стола старый охотничий нож. Ножниц у неё не было. Пальцами подняла прядь волос и зажмурилась. Руки крупно дрожали.

Раз.

Прядь упала на пол. Ничего не случилось. Гром не грянул, потолок не обрушился.

Ещё прядь. И ещё.

Нож был всё-таки туповат, волосы очень густые и непослушные. Они падали на пол, на плечи, липли к ткани рубахи. Её прошлое светлым ворохом покрывало глиняный пол.

Подселенка ей не мешала. Умеет она промолчать, когда нужно. Не подгоняла, не комментировала, терпеливо ждала.

Сколько времени это длилось? Ольга не знала, часов в доме не было. Но когда всё закончилось, из мутного оконного стекла на неё посмотрел очень худенький, большеглазый мальчишка лет шестнадцати. Светлые волосы неровными прядями падали на скулы и на лоб, открывали длинную, тонкую шею. Только губы по-девичьи пухлые. Но в мужском платье кто станет вглядываться в неё?

Ольга медленно провела ладонью по голове. Ощущение было странным, пугающим. Шее холодно, уши мёрзнут.

– Ну… – задумчиво произнесла подселенка. – Даже лучше, чем я ожидала. Волосы в печку закинь и пошли уже, козочка. У нас дела.

Хорошо это, когда есть дела. Раньше Ольга и не подозревала, насколько…

Старый сад был прекрасен. Майское буйство обрушилось хаосом цвета и запахов. Сирень, сладкий ранний жасмин, пряный тимьян, дурманящий ландыш. Ветви яблонь как снегом покрыты цветами. Вымощенная кирпичом дорожка, заросшая почти полностью, витиевато петляла среди буйства зелени.

Ольга шла, то и дело цепляясь ногами о корни. Новая одежда сидела иначе, чем привычное платье: ткань по-другому ложилась на плечи, штанины липли к босым ногам, длинные рукава презабавно болтались. Но идти было легче. Она и не знала, что значит ходить без тяжёлого подола, волочащегося по земле.

– Никак не привыкну, – сказала она вслух.

– Помалкивай, козочка. Если не хочешь прослыть сумасшедшей.

– Здесь нет никого.

– К этому тоже привыкнуть легко.

Сад медленно расступился, и они вышли к старой липовой аллее. Или она? Ольга с трудом уже представляла себя в одиночестве, без язвительной, но решительной подселенки. Действительно, ко всему привыкаешь.

Огромные липы так разрослись, что их ветви сплелись над дорожкой, образуя зелёный тоннель. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, и земля под ногами казалась усыпанной золотыми монетами.

А ведь внутренняя Ольга Волынская тоже смотрела на всё это её глазами.

– Здесь красиво, – произнесла она задумчиво. – Очень красиво.

– Да, – согласилась княгиня.

– И всё так цветёт…

– Круглый год.

– Магия?

– Наверное, – Ольга пожала плечами. – Я не знаю точно. На островах Волынских всегда всё цветёт и плодоносит. Местные жители говорят, что это древнее благословение рода. Если старая ветвь полностью вымрет, то и оно тоже закончится.

– Похоже, этому твоему Мещерякову нужен исправно функционирующий рай, – мрачно резюмировала подселенка. – А для этого ему нужна ты.

– И не только ему. Не хочу сейчас говорить об этом.

– Как скажешь, козочка, – покладисто согласилась её собеседница. – Будет желание – всех соседей обсудим.

В торце липовой аллеи возвышалась высокая каменная стена, щедро увитая клематисами и плющом. А перед стеной на дорожке стояла старуха.

Маленькая, горбатая и совершенно седая. Узловатыми пальцами она крепко сжимала резную ручку тяжёлой клюки. Подёрнутые бельмами глаза смотрели куда-то… поверх головы юной Волынской.

– Это Федора Лукитишна, – прошептала тихонечко Ольга. – Наша с Гариком няня. Она нянчила ещё моего отца.

– Сколько же ей лет?

– Я не знаю. – добавила уже мысленно. – Наверное, сто, может больше. Мне кажется, она вечная.

Старуха медленно повела носом. Тонкие, хищные ноздри дрогнули, и она чуть склонила голову к плечу.

– Оленька, – произнесла она неожиданно низко и внятно. – Подойди ко мне.

Ни мгновения не колеблясь, Ольга подошла к ней.

– Ближе, – велела старуха. – Ухо дай.

Княгиня послушно склонилась. От старухи пахнуло ладаном. Сухие, тёплые пальцы коснулись плеча невесомо, едва ощутимо, и тёплые губы шепнули беззвучно:

– Пустота щенится. Издохла почти. Иди скорей.

Княгиня в ужасе отшатнулась.

– Пустота… – прошептала она. – Это наша последняя теневая сука… Я не знаю, что делать! Меня никогда не учили!

– Я зато знаю. – Подселенка, похоже, обрадовалась. – Топай, козочка, побыстрей. Разберёмся…

Псарни стояли в руинах.

Полуразрушенные каменные стены, увитые плющом так густо, что камней почти не было видно. Крыша совсем провалилась. На куче соломы в переднем углу лежала собака. Борзая.

Кипенно-белая, и судя по виду – очень старая.

Дуги рёбер на впалых боках, выпуклый гребень хребта с распухшими суставами. Дышала она тяжело, с громким хрипом вываливая язык. Глаза были полузакрыты, но, завидев княгиню, старая сука вяло пошевелила хвостом. Узнала. Отлично.

– Сколько лет ей? – спросила невидимая Волынская тоном, в котором отчётливо прозвучала плохо сдерживаемая злость.

– Пятнадцать, – прошептала княгиня. – Может, больше. Это отцовская…

– Кто вообще вяжет сук в таком возрасте⁈

– Они сами! – княгиня вскинулась, защищаясь. – Теневые борзые – не обычные собаки. Мы не решаем…

– И плодите выборзков, – перебила её подселенка. – Сколько она уже здесь?

– Не знаю.

– Ну так спроси, не нервируй меня!

– Лукитишна, сколько она здесь?

Возникшая чудом у них за спиной старуха тут же отозвалась:

– Со вчерашнего вечера мается. Насилу нашла её. Всё, думаю, преставилась Пустота наша…

– Господи, дай мне сил и терпения, – произнесла мысленная Волынская, и княгиня не поняла, молится она или всё же ругается.

– Мы не можем ей помочь, – прошептала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Я не умею. У нас даже лекаря нет. Я…

– Сопли вытри и слушай меня, – отрезал голос. – Нужно забрать суку в дом и как можно быстрее.

– Но… это невозможно! Она же собака!

– А ты оборванка. У всех есть свои недостатки. Проси свою бабку помочь, я, к сожалению, могу только вами командовать. Живо!

Княгиня в отчаянии обернулась к старухе. Та словно слышала мысленный их разговор и уже наклонилась к собаке, что-то бормоча себе под нос.

– Лукитишна, – сказала княгиня, и голос её дрогнул. – Надо нести её в дом. Помоги.

Старуха подняла выцветшие глаза:

– Коротким путем понесём. Ежели через кусты, то тут недалече.

Ольга молча кивнула и опустилась на колени рядом с собакой. Пустота подняла голову, и длинная морда ткнулась княгине в ладонь. Розовый нос был горячим и сухим.

– Хорошая моя, – прошептала княгиня, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Хорошая. Пойдём. Мы тебе поможем.

– Какое «пойдём»⁈ – рявкнул внутренний голос. – Какая же ты бестолковая! Жилет стягивай и укладывай суку поверх него. Вдвоём с бабкой дотащите.

Так и сделали.

Это было мучительно. Длинная, костистая собака оказалась куда тяжелее, чем казалось. Старуха то и дело оступалась, хватаясь за воздух, и княгине приходилось останавливаться. Ладони скользили по ткани жилета, спина ныла от напряжения, пот заливал глаза.

Внутренняя Ольга молчала.

Втащив суку в дом, Ольга едва не разрыдалась от облегчения.

– Отлично! – отозвался её внутренний голос. – А теперь живо стели на кровать старое покрывало и затягивай туда суку. Смотри, осторожно!

Княгиня, не споря, перестелила и уложила собаку. Застонав, та лизнула ей пальцы.

– Бабку – за тряпками, – командовала подселенка. – Чистыми, если есть. Кофе водится у вас здесь?

– Кофе? – княгиня нашла в себе силы удивиться.

– Нужен крепкий, желательно с мёдом. Мёд в вашем раю должен быть, наверняка. Стимулирует схватки и поддерживает сердце. И матрас ещё, какой есть. Ты будешь на полу спать.

– Я?

– Мы с тобой, козочка, вместе. Двигайся, да поживей!

Княгиня передала приказы няне. Та кивнула и исчезла – быстрее, чем можно было ожидать от древней, полуслепой старухи.

Время медленно потянулось…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 3

Заводчик

«Самый крупный щенок в помёте может стать и сырым, к трем годам развалившись. Мелкий же, если выживет, зачастую всех перегоняет». – Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Вывалив красный язык, Пустота легла на бок и тяжело, с присвистом задышала. Схватки. Они то накатывали, и тогда она глухо стонала, пыталась куда-то грести задними лапами, то отпускали, и собака прикрывала глаза и затихала.

– Она тут не издохнет? – прошептала Ольга.

– Массируй ей спину, – скомандовала подселенка, словно не услышав вопроса. – Круговыми движениями вниз, вдоль хребта. Медленнее, не части.

Взобравшись на кровать и устроившись там на коленях, княгиня Волынская мяла и гладила старую суку. Пальцы дрожали, но она старалась.

– Теперь задние лапы. Растереть каждый палец. Да поживее, не спать!

Взяла тощую лапу в ладони. Подушечки были сухими, потрескавшимися и горячими. Подселенка присвистнула. Ольга вздрогнула, втянув голову в плечи.

– Лысые ежики… Ты посмотри.

Княгиня послушно перевела взгляд. Когти на задних лапах отросли так, что загнулись вниз, впиваясь в подушечки. Один, на крайнем пальце, пророс почти насквозь.

– Господи, – прошептала Ольга. – Я и не знала…

– Теперь знаешь. Вот так выглядит результат издевательства над животными. У старых собак проседает свод лапы, и когти перестают сами стачиваться. Нужно за этим следить. – Ольга молча кивнула, и её невидимая собеседница замолчала. – Блох, кстати, нет… – задумчиво заметила она. – Что странно.

– На этих собаках не водятся блохи, – рассеянно отозвалась княгиня, осторожно ощупывая подушечки.

И, поймав на себе чей-то пристальный взгляд, она медленно обернулась.

В дверях стоял смутно знакомый мужчина. Точно знакомый. Кажется, он служил здесь когда-то садовником. Нянюшка привела его с собой, пока Ольга возилась с собакой.

Он был мал ростом и кряжист. Широкие плечи, крепкие руки с узловатыми пальцами, густая седая борода. Из-под кустистых бровей мрачно смотрели тёмные и очень внимательные глаза. Одет старый садовник был и добротно, и аккуратно: чистая рубаха, жилет, крепкие кожаные штаны. На левой руке тускло поблёскивало простое серебряное кольцо.

Вспомнила! Савва Исаевич. Он жил здесь всегда. Просто был, как сам остров Пантика¹ вместе с Киммерией², как старая липовая аллея, как руины усадьбы и псарен. Ольга никогда не задумывалась об этом и толком не замечала его.

– Гном, – ехидно прокомментировала подселенка. – Самый настоящий.

Княгиня моргнула. И правда, похож.

– Возьми за правило, козочка, внимательнее относиться к деталям, – наставительно произнесла невидимка.

– Блох на Пустоте нет, – повторила княгиня, краснея. – Никогда не было.

Савва Исаевич промолчал. В бороде спрятав понимающую ухмылку, он опустил на пол старый матрас, который приволок с собой. Расправив и отряхнув ветхую ткань наматрасника, молча выпрямился и отступил к двери, где уже показалась Федора Лукитишна.

– А я же тебе говорила, – ледяным тоном произнесла внутренняя Ольга. – Не смей вслух со мной разговаривать. Решат, что от всех свалившихся на бедную девочку испытаний ты всё-таки умом тронулась. Оно тебе надо?

– А разве я не свихнулась? С тобой разговариваю…

– На жалость мне не дави, лучше делом займись.

Ольга прикусила губу и снова склонилась над собакой.

Пустота подняла голову и проводила садовника долгим взглядом. Потом потянула носом и покосилась на старуху – беспокойства не показала: свои.

– Тише, милая, тише, – шепнула ей Ольга.

– Да, говори с ней. Знакомый голос их успокаивает, – отозвалась подселенка. – И массировать продолжай.

Федора Лукитишна тем временем достала из-за печки престранную вещь: плоскую глиняную пластину в форме трёхконечной звезды. Каждый луч её был загнут книзу. Старуха поставила звезду на стол, что-то беззвучно ей прошептала, и глина вдруг раскалилась докрасна.