Текст книги "Последний довод Маранцано (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Встреча была назначена на одиннадцать утра в «Кларидже» – отеле, который в Атлантик-сити называли просто небоскребом у моря. Он еще был закрыт, но уже достроен, и Маранцано договорился с владельцем, чтобы мы провели встречу. Я видел его еще вчера с Бордуока, и он действительно выделялся среди всего остального. Как минимум тем, что это было самое высокое здание в округе. Маранцано умел выбирать места.

Мы с Костелло приехали без десяти одиннадцать, благо нам было совсем недалеко. И когда вошли в зал, он оказался полон. Здесь были боссы и их приближенных всех двадцати шести Семей Америки.

Конференц-зал располагался на шестом этаже. Большой, с длинным столом на пятьдесят– шестьдесят человек, с высокими окнами, из которых был виден океан. Несколько отдельных комнат по бокам для частных разговоров.

Охраны там была целая куча, и все из Семьи Маранцано – я увидел пару знакомых лиц. Нам он сказал приезжать по два человека – босс и консильери или один из капо, если официального советника в Семье нет. А сам притащил кучу народа. Охрана снаружи, на выходе из зала, охрана у входа в сам отель, охрана на лестнице и у лифтов.

Люди в зале стояли небольшими группами, по интересам, судя по всему. Разговаривали – большей частью мы были знакомы друг с другом, меня так вообще знали все, потому что Нью-Йоркские боссы всегда в иерархии стояли выше, чем из других Семей. Официанты разносили кофе.

Первым я увидел Капоне, который сидел на стуле, покуривая сигару – от него во все стороны расходились клубы сизого дыма. Увидев меня, он поднял руку в приветственном жесте, а я кивнул ему.

Огляделся. Рейна с Гальяно стоял у дальней стены, он тоже кивнул. Скализе с Мангано уже сидели за столом, причем лицо у Фрэнка было очень сильно напряжено. Сабелла, Магаддино и Милаццо держались вместе, как и вчера в казино. Магаддино посмотрел на меня очень холодно, я ответил ему тем же. Рядом с ними был и Профачи. Кастелламмарская фракция, те, кто поддержали Маранцано в войне. Но они не в курсе, что Профачи уже на моей стороне. И это даже по-своему хорошо.

Каролло стоял у окна один, смотрел на океан. Я прошел мимо, он повернулся.

– Чарли, – поприветствовал он меня. – Извини, что вчера не подошел. Но мне не очень хотелось общаться с этими.

– Все нормально, Сильвестро, – ответил я. – Я и сам не горел желанием. Ты уходил расстроенным. Много проиграл?

– Тысячу долларов, – ответил он. – Мало того, что пришлось трястись в поезде из Нового Орлеана, так еще и такое. Устал я, очень сильно устал.

– Да ничего, – я улыбнулся. – Думаю, в будущем нам повезет больше. Если будем делать все правильно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Понял намек или нет? Черт его знает. Но мне надо договориться с ним, чтобы он остался в городе. Пусть будет, мы поговорим о разном, пошепчемся. Главное – чтобы люди Маранцано уехали, хотя что-то мне подсказывает, что Сэл не станет долго торчать здесь. Поспешит вернуться в свою вотчину.

Я пошел дальше, представился нескольким людям, которых видел впервые, пожимая им руки. Заинтересовало меня несколько из них – Джо Ардиццоне из Лос-Анджелеса, с которым я хотел наладить связи для развития кинобизнеса. Филиппо Буккола, с которым планировал договориться по рому и предложить ему подмять под себя Семью из Провиденс. Фрэнк Милано из Кливленда – он был из Ликаты, и настроить его против босса всех боссов будет попроще, тот ведь не уважает никого кроме кастелламмарцев.

Поздоровался и с Капоне, уже по-нормальному. Но он, по-моему, не был настроен на разговор особо.

Рейна подошел ко мне, взял кофе у проходящего мимо официанта, и махнул головой – мол, надо поговорить. Мы отошли чуть в сторону, на нас никто не обратил внимания. Все были погружены в разговоры.

– Чарли, – негромко сказал он. – Есть кое-что, что тебе надо знать. После нашей встречи Маранцано собрал нас всех, нью-йоркских боссов. Всех кроме тебя.

– Вот как? – спросил я. А мне об этом никто не говорил. Странно даже как-то. – И что ему понадобилось?

Рейна помолчал немного, потом продолжил.

– Он снова нес чушь по поводу Цезаря. Но это не все, Чарли. Он говорил об абсолютной лояльности – не просто верности, а о том, что мы должны делать все, что он говорит, без рассуждений и вопросов. Говорил о том, что порядок важнее дружбы, важнее личных отношений.

Сделал глоток кофе.

– Еще он упрекнул Скализе за то, что его капо был на твоей свадьбе.

– А про тебя ничего не сказал? – спросил я.

– Мне тоже досталось, – признал Томми. – За то, что я был посаженным отцом на твоей свадьбе. Он долго говорил о том, что личная привязанность не должна мешать делу. Что-то подсказывает мне, Чарли, что он собирается тебя убрать.

– Ну, это я и без того знал, – не знаю почему, но я почесал в затылке. – В этом нет ничего удивительного.

– Это еще не все, – сказал Рейна. – Он унизил Профачи. Открыто, при всех. Я не знаю, зачем ему это было нужно.

– Что сказал? – вот это было уже интересно. Если он сказал что-то серьезное, то это может дополнительно подтолкнуть Профачи на нашу сторону.

– Он сказал ему, что без его поддержки Семья Профачи – ничто. Говорил, что мало людей, маленькая территория, и что единственное, за счет чего он жив – это лояльность Маранцано.

А вот это серьезно. Очень серьезно. Член мафии не может ничего высказывать другому при посторонних. А уж тем более, скажем, поднять руку. Никогда такого не будет, а за унижение могут убить. Значит, босс всех боссов вообразил себя выше правил.

– Он сказал это при всех? – спросил я.

– Да, – кивнул Рейна. – При Скализе, Бонанно и при мне. Джозеф покраснел, я видел.

– Он что-то ответил? – спросил я.

– Нет, – качнул головой Томми. – Просто опустил взгляд. Чарли, это не по правилам, сам понимаешь. Так с боссом не разговаривают, даже человек, который выше него.

– Возможно, нам это на руку, – проговорил я. – Если Профачи понимает, как на самом деле к нему относится Сэл. Он не свернет на сторону и останется с нами.

– Да, – кивнул Рейна. – Но он ведь и нам не простит, что мы стали свидетелями его… позора.

– Не простит, – кивнул я. – Но с этим мы разберемся еще, то ли еще будет. Ладно, иди, Томми, на нас уже обращают внимание.

Он двинулся в сторону Гальяно. Мимо меня прошел официант, и я прихватил с его подноса чашку кофе. Вроде позавтракал, но тут так вкусно пахло, что самому захотелось. Попробовал – да, вкусно. Здесь умеют готовить.

– Чарли, – послышался сзади голос.

Я обернулся и увидел Санто Траффиканте. Позже его будут называть старшим, а его сына – младшим. Сейчас он не босс, главный – Антинори, который стоял чуть позади него. И вот с этим человеком я планировал однозначно разобраться, поставив Санто главным. Потому что он напропалую торговал наркотиками и управлял трафиком во всей Флориде. А так как в моих планах было заставить мафию отказаться от этого бизнеса, с ним договориться просто не получится. Вообще без вариантов.

Только вот сам Траффиканте, судя по его лицу, был на меня зол.

– Санто, – поприветствовал я его, чуть склонив голову.

– Надо поговорить, – сказал он без предисловий.

– Ну… – я пожал плечами. – Тогда говори.

Он посмотрел по сторонам – на него оглядывались. Похоже, что поняли, что начинается ссора.

– Куба, – сказал он. – Мои люди видели тебя там. Ты зашел туда без разговора со мной.

– Да, у меня появился бизнес там, – кивнул я. – Я занимаюсь там сахаром и ромом. Теперь это часть моего бизнеса.

– Куба моя, – он пытался говорить жестко, хотя получалось не очень – все-таки наш статус был неравен. Я – босс крупнейшей в Америке Семьи, еще и нью-йоркской. А он – капо из небольшого городка. – Я работаю там уже четыре года. У меня есть связи, люди, договоренности. И когда кто-то заходит без предупреждения – это уже неуважение.

Я спокойно посмотрел на него.

– Санто, – сказал я. – Куба – это остров в Карибском море. Ты понимаешь, о чем я?

– Ты заделался учителем географии? – он, похоже, решил надерзить мне.

– Не понимаешь, – выдохнул я. – Куба – это не твой район в Тампе. У меня там контракты с плантаторами, производство рома. А еще я вожу туда одежду со своих фабрик. Заметь – я не трогал твои маршруты, я не трогал твоих людей. Я ничего у тебя не отбирал, я делал свой бизнес.

– Все знают, что это мое, – сказал он.

– Официально? – я поднял бровь.

Он на секунду замолчал, нахмурился, после чего сказал:

– Неофициально.

– Неофициально – это не договоренность. Это просто слова.

Он смотрел на меня, просчитывая варианты. Обдумывая, стоит ли давить, и что из этого может выйти. Только вот, если он попробует, я сам раздавлю его. Или просто договорюсь с Антинори, и он мне его выдаст, если я пообещаю передать бизнес Траффиканте ему лично. И предложу сотрудничество.

Но это было не в моих планах.

– Ты хочешь поссориться со мной прямо перед встречей? – спросил он. – Все говорят, что Маранцано точит на тебя зуб. Я думал, ты приехал сюда искать поддержки.

Нет, все-таки он не тупой, и неплохо умеет считать. Это хорошо – с такими людьми работать выгоднее. А еще он намекнул на то, что знает ситуацию.

– Нет, – я покачал головой. – Ни в коем случае. Я хочу, чтобы ты понял мою позицию. Я зашел туда по делу, не из-за пренебрежения к тебе. Я знаю, что ты серьезный человек, а с такими я разговариваю прямо, – я сделал небольшую паузу и продолжил. – Куба больше, чем Нью-Йорк. В Нью-Йорке действуют пять Семей.

– И ты предлагаешь мне разделить Кубу? – он чуть усмехнулся. – Или повоевать за нее? Как вы в Нью-Йорке?

– У нас бывают разногласия, – сказал я. – Но большую часть времени мы сотрудничаем. Куба – это отличное место для бизнеса, и у нас есть на нее планы. Но без твоих связей мы не справимся. Так что сможем посотрудничать для обоюдной выгоды.

Он посмотрел на меня, не отвечая.

– Я планирую расшириться на Кубе, – продолжил я. – Но когда я буду это делать, я приду к тебе первому. Не потому что должен, нет, Санто. Я никому ничего не должен. А потому что мы можем вложиться вместе, и вместе зарабатывать. Денег хватит на всех.

– Хорошо, – выдохнул он. Мой спокойный тон его убедил. Затаил он? Черт его знает, может быть и так. Но когда мы распишем ему перспективы того, что готовит Лански, и когда он узнает, сколько миллионов мы собираемся в это вложить – передумает. – Но в следующий раз ты поговоришь со мной перед тем, как туда лезть.

– В следующий раз я поговорю с тобой.

Он кивнул и отошел. Костелло подошел ко мне, встал рядом – до этого он разговаривал с двумя парнями, судя по тому, как они представились мне – Карло и Джозефом Пиранио, братьями. Карло выглядел уже совсем старым, ходил с тростью, и что-то мне подсказывало, что он доживал последние дни.

А ведь не только он должен был умереть. Многих из них должны были убрать по приказу Массерии, если бы я не закончил войну так рано. Так что я все-таки поменял историю, и спас им всем жизни. Чем, на самом деле, приумножил число своих противников. Они-то обо всем этом не были в курсе.

– Чего нужно Санто? – спросил у меня Костелло.

– Проблемы на Кубе, – ответил я.

– Понимаю, – Фрэнк кивнул. – Может быть, надо было с ним договориться перед тем, как туда лезть?

– Через головы Массерии и его босса? – посмотрел я на Костелло. – Нет, не получилось бы, все потребовали бы долю. Но если нужно будет – договоримся. Вроде пока что разобрались. Пошли за стол, думаю, скоро Маранцано явится.

– Опаздывает… – заметил Фрэнк.

– Цезарь не опаздывает, – ответил я. – Цезарь всегда приходит вовремя.

Фрэнк не выдержал и прыснул. Я тоже усмехнулся, и двинулся к столу, сел. Остальные, похоже, решили последовать моему примеру. Рядом оказался Буккола, и это мне было на руку – я и так хотел поговорить с ним. Приятное совпадение.

– Ненавижу поезда, – проговорил он. – И все это ради того, чтобы послушать старика.

– Он – босс всех боссов, – усмехнулся я. – А вообще, я из Нью-Йорка, четыре часа всего.

– Мне чуть дольше, – ответил он, немного помолчал. – Но это не отменяет того, что мне придется выслушивать старика, который полезет в мой бизнес.

Я посмотрел на него. Он говорил обо всем прямо, и настроен по отношению к Маранцано он не очень благодушно.

– Поговорим после встречи, – сказал я. – Есть предложение, которое может тебя заинтересовать.

– Охотно, – кивнул он. – Твоя репутация, Чарли, говорит сама за себя.

Несмотря на то, что все расселись, разговор продолжился. Я сложил руки перед собой и игрался большими пальцами, двигая их один вокруг другого. Но говорить больше ничего не собирался. Важнее было послушать.

– Он опаздывает, – недовольно проговорил Милано. – И зачем он нас сюда позвал?

– Он хочет построить новый порядок, – сказал Сабелла. – Он давно это планировал. Всегда говорил, что победа против Массерии – это только начало.

– Начало чего? – спросил кто-то.

Ему никто не ответил. Я достал из кармана часы, посмотрел – после назначенного времени прошло уже двадцать минут. Маранцано специально хочет помариновать нас, заставить подождать. Это вполне себе в его характере, так что удивляться не приходится.

Потом запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, сунул одну в зубы. Прикурил. Предложил Костелло – тот взял, потом Баккало – тот тоже угостился. Поймал на себе взгляд Капоне. Он понял, что я уже налаживаю связи, но ничего по этому поводу не сказал. Он же сам говорил, что будет держаться в стороне.

Интересно, а когда Маранцано потребует долю, Капоне будет так же спокоен? Ему явно не захочется платить, особенно с учетом того, что его организация даже сильнее, чем у Маранцано. Не учитывая, правда, лояльных ему боссов.

Но у меня появились цели, да и вообще. Теперь я знаю, кого еще нужно убрать, если придется. Хотя, может быть, следовало затянуть войну и дать это сделать Джо-боссу?

Да. В том-то и проблема, что я слишком тянул время. Тянул-тянул и дотянулся так, что Джо чуть не победил. И в конечном итоге он ведь собирался убрать меня.

А потом дверь открылась, и все разговоры мгновенно прекратились. Все повернули головы ко входу – одновременно, будто сговорившись. Хотя, естественно, никто ни о чем не договаривался.

Маранцано вошел в зал. Шел он сам, прямо, без трости даже. Бонанно шел чуть позади, еще двое по бокам. Шрам вдоль виска босса всех боссов было прекрасно видно, и я услышал, как Баккало выругался и прошептал что-то вроде «как он вообще выжил».

Бонанно сделал жест, и официанты торопливо покинули помещение, забрав с собой подносы. Двое его людей встали у входа. Оружия при них не было видно, но оно наверняка есть. Интересно, что будет делать Маранцано, если с ним кто-нибудь открыто не согласится? Казнит?

Черт его знает. Я, в общем-то, понял, что не представляю даже, как он будет говорить. Что именно – понятно, порядок, дисциплина, лояльность и доля, естественно. Еще наверняка что-нибудь про путь к величию. Но ему ведь нужно еще и убедить других послушаться его. Или заставить, по крайней мере.

Зал молчал. Маранцано прошел к торцу стола и остановился, но пока не садился. Еще раз посмотрел на каждого отдельно. Когда его взгляд добрался до меня, он задержал его на секунду дольше, чем на остальных.

Да, о нашей вражде он не забыл. Сложно будет, очень сложно. Попытается он притеснить меня как-то отдельно от остальных? А что он может? Обложить большей долей? Так ведь у нас с ним уговор по поводу того, что мы платим меньше.

Наконец Маранцано сел.

– Рад видеть всех вас, – сказал он по-итальянски. Голос у него был каким-то странным, он чуть нараспев говорил. Но никакой особой теплоты в нем слышно не было, как впрочем и угрозы. – Ну что ж, начнем.

Глава 10

Маранцано помолчал пару секунд. Естественно, не потому что не знал, что сказать – я уверен, что он отрепетировал речь заранее. Может быть, перед зеркалом говорил, черт его знает. Но я почему-то представил эту ситуацию и даже улыбнулся, хотя остальным было не до усмешек. А потом он заговорил.

– Мы собрались здесь, – начал он. – Потому что настало время. Время, которого многие из нас ждали. Время порядка.

Он говорил по-итальянски, достаточно медленно, будто пытался придать каждому слову больший вес, чем у слов других людей. Я слышал это уже не раз, что в этом времени, что в прошлом. Политики, церковные деятели, директора разных предприятий, да и бандиты тоже. Люди, которые так долго разговаривали сами с собой, что начали верить в собственную исключительность.

– Как вы знаете, некоторое время я был болен, – продолжил он. – Но я не тратил время зря. Пока я лежал в постели, я думал о том, что такое наше дело, откуда оно пришло, и что оно должно из себя представлять, – он сложил руки на столе и продолжил. – Мы пришли из Сицилии. Наши отцы и деды принесли с собой традиции, которые старше, чем страна, в которой мы живем. Традиции чести, верности и порядка. Но здесь, в Америке, мы забыли об этом. Мы стали действовать как торговцы, а не как люди чести.

Буккола рядом со мной чуть шевельнулся, едва заметно. Он обвинял нас всех, и ему это не понравилось.

– Есть человек, которого я часто привожу в пример другим, – продолжил Маранцано, и в его голосе послышалась неожиданная теплота. – Цезарь. Он понимал вещь, которую многие не понимают. Порядок не возникает сам по себе, его нужно строить. Как в каменной кладке каждый камень должен быть на своем месте, так и каждый человек должен стоять на своем месте. Если камень стоит не там – рушится все здание. Если не там человек, ситуация еще хуже. Рушится Организация.

Кто-то у дальнего конца стола покивал. Я повернул голову – Сабелла. Рядом с ним Магаддино и Милаццо. Предсказуемо, в общем-то.

Но большинство сидели с непроницаемыми лицами опытных игроков в покер. У обычных людей такое выражение не означает ни согласия, ни несогласия. Просто показывает, что они готовы ждать и слушать дальше.

– Цезарь строил Рим не ради себя, – сказал Маранцано. – Он строил его ради всех. Для тех, кто понимал, что порядок – это благо, а не ограничение свободы. Для тех, кто был готов стоять рядом и строить вместе. Я хочу того же, и не для себя, а для нас всех.

Капоне затушил сигару в пепельнице. На лице его не было злости, но жест сам по себе был характерный – он буквально втоптал ее. Похоже, что и до него дошло то, что будет дальше.

– Я объявляю новый порядок, – сказал Маранцано, и голос его стал твердым. – Порядок, который основан на традициях наших предков, на законах Сицилии, на том, что нас делает теми, кто мы есть. И на Сицилии, и у нас в Нью-Йорке в каждой Семье строгая иерархия. Так и должно быть по всей стране. Есть дон – и он главный, и все вы здесь – доны. Есть консильери – он не должен быть замазан в грязных делах, он должен быть чист перед законом. И это должен быть самый умный человек в Семье.

Он продолжил про капо и солдат. Ну на самом деле, в других Семьях было не так. Часто это были обычные банды без особой иерархии. Настолько часто, что в будущем говорили, что все Семьи до Маранцано были такие, и только он все это придумал. А точнее скопировал со старой Родины.

– Мы все ведем дела, – продолжил он. – В разных городах этой страны. Так вот – в каждом городе должна быть своя Семья и только одна. В каждом, за исключением Нью-Йорка – там уже действует построенный мной порядок, и там Семей пять. Но я понимаю, что споры все равно возникнут. Так вот – все споры должны решаться только через меня – никакого самовольства. Никаких войн и никаких убийств без моего разрешения. И тот, кто нарушит этот закон, ответит лично передо мной.

Пока это звучало разумно. Ну по крайней мере не хуже, чем-то, что уже было. В общем-то, он говорил абсолютно то же самое, что собирался сказать и я сам. Разве что в моей версии вместо босса всех боссов должна была действовать Комиссия.

Может быть, так и лучше. Я подтвержу часть его реформ.

И только я об этом подумал, как Маранцано сказал то, что было неразумно.

– Каждая Семья, – сказал он. – Будет платить мне двадцать процентов своего дохода в знак уважения.

Зал среагировал – не громко, не демонстративно, но среагировал. Несколько человек переглянулись. Буккола слева от меня на секунду прикрыл глаза, кулак Капоне чуть сжался. Представляю, сколько это – двадцать процентов с дохода Чикаго. И ведь он требует не с чистой прибыли деньги, а именно с дохода.

– Не как дань, – продолжил Маранцано, кажется, не заметив этого. – Не как налог. Как знак того, что мы едины, что мы одна Организация, а не разрозненные банды с улицы, которые дерутся друг с другом из-за никчемных надуманных поводов.

– Двадцать процентов – это немало, – кто-то все-таки решил высказаться. Я повернул голову, и увидел Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Что ж, он единственный, кто открыто выразил недовольство. Кажется, это повод с ним переговорить.

– Двадцать процентов – это цена порядка, – спокойно ответил Маранцано. – Цезарь не требовал от своих легионов ничего, что было бы несправедливым. Двадцать процентов – это справедливо.

Ардиццоне замолчал. Понял, что спорить сейчас не время и не место.

Я посмотрел на Маранцано и понял, что условия нашего договора изменились. Нью-йоркские Семьи должны были платить меньше – я продавил это на собрании. А он только что похерил эту договоренность, публично. Не потрудившись даже упомянуть о том, что она существовала.

Но говорить, похоже, нет смысла, он все равно никого не послушает.

В общем, чем больше я слушал, тем больше мне хотелось его убить. Были в его словах и разумные вещи: реформа, которую собирался провести я сам, чтобы упорядочить банды, которые в большинстве своем и представляли собой американские Семьи. Но только вот он зарвался. Очень сильно зарвался. Этими двадцатью процентами он настроил против себя почти всех, кроме кастелламмарцев. Подозреваю, что те и без того ему платили.

– Продолжаем, – сказал Маранцано. – Что касается того, кто может входить в Организацию. Здесь не все – сицилийцы, и я это знаю. И вы заслужили право быть частью Семей. Но – не итальянцам дороги к нам нет. Не чистокровным итальянцам. Наша сила – в крови и традициях.

Это тоже было разумно. Я знал, что он считает, что не сицилийцам в Организации делать нечего, но если бы он сказал такое, то ему конец. Тот же Аль Капоне – неаполитанец, объявил бы ему войну. И ему хватило бы влияния убрать Сэла и самому стать боссом всех боссов.

Но вот насчет чистокровия итальянцев – я планировал отменить и это. Главное – чтобы кандидат был итальянцем по отцу, как по мне. Даже вот у меня с Гэй – если сын решит пойти по моим стопам, хотя мне этого не хотелось бы – он ведь будет наполовину русским. Да, это решение придется продавливать, но мне хотелось бы, чтобы они понимали – главное то, что человек умеет делать деньги.

– Ирландцы, евреи, да хоть китайцы – никогда не должны знать всех наших секретов. Да, я знаю, что вы с ними работаете, – он посмотрел на меня и добавил. – Кое-кто ведет дела даже с черномазыми.

Ну да, удивительно было бы, если бы он об этом не узнал. Уже четыре с лишним месяца прошло с тех пор, как я подмял под себя Гарлем.

Но этим он все равно показал гибкость, как ни крути. Похоже, что понял, что надо менять ситуацию. Вполне возможно, что эту идею он перехватил у меня.

– Каждый должен пройти ритуал посвящения, так же, как делали наши отцы и наши деды. Клятва должна быть скреплена кровью на образе святого и огнем. Если на вас работает кто-то, кто не прошел обряд – вы должны провести его, – продолжал он.

Политическая программа. Вот что это такое – политическая программа, иначе не скажешь. И давил он на традицию и преемственность, точно так же, как некоторые политики из моей прошлой жизни. И всем это должно было понравиться.

Да, все, кроме двадцати процентов.

Мы с Костелло переглянулись. Мы, в общем-то, и так провели обряды посвящения, людей приняли по всем правилам. Так что это не нам упрек.

– И теперь, – сказал он. – Я знаю, что многие из вас занимаются наркотиками. Я считаю, что это проблема. Это не традиционное для нас дело, доны на старой Родине этим не занимаются, считают грязным делом, – сказал босс всех боссов. – Но я не буду требовать от вас этого. Единственное, что для меня важно – не привлекайте излишнего внимания. И не торгуйте в своих кварталах. Наркотики для слабых духом людей, и я не против, чтобы вы поставляли их ирландцам, евреям или местным. Но в итальянских кварталах такого быть не должно.

Вот ведь тварь. А вот этим он некоторых повернул к себе. Да, они еще не знали об этом, но я-то планировал вообще запретить наркоту. От запрета в своих кварталах, конечно, не так далеко и до общего запрета, но он-то, по сути, разрешил.

– Традиция – это не слабость, – все продолжал нудеть Маранцано. – Традиция – это корни. Дерево без корней может уронить даже самый легкий ветерок. Цезарь это понимал. Он не отказывался от того, что было до него – он строил на этом фундаменте новое.

Мы переглянулись по очереди с Рейной, а потом с Профачи. У Рейны на лице было выражение, которое бывает у человека, услышавшего то, что он ожидал. На лице у Профачи набухли желваки. Мы оба понимали, к чему это все идет, и что это значит.

Профачи на секунду посмотрел на меня, а потом уставился в стол, и продолжил сидеть, не поднимая взгляда. Маранцано унизил его прилюдно. Сейчас он ничего такого себе не позволял, но что будет, когда они снова окажутся наедине?

– Единство, – продолжил босс всех боссов. – Мы должны быть едины. Но единство – это не слово. Это действие. Когда каждый знает свое место, каждый выполняет свою работу, когда никто не решается отступить – тогда мы будем непобедимы. Тогда ни полиция, ни федералы, ни конкуренты не смогут нам ничего сделать. Поэтому мы будем как Рим – вечными.

Я невольно улыбнулся. Я же сам вчера пошутил про Вечный Рим, который оказался, в общем-то, не вечным. Пал первый, пал второй, третий в мое время находился в разрухе, а четвертому, как говорили, не бывать.

Как Рим, значит. Я посмотрел на Костелло, и тот прикрыл глаза на секунду.

Маранцано говорил еще минут двадцать. Про честь, про традиции, про Сицилию, про то, каким должен быть настоящий человек. Политическая программа, которую он только что высказал, перешла в проповедь. Частично в историческую справку, которая должна была занять пару минут, но началась со времен печенегов.

Но это не было разговором практичного человека о практичных вещах. Он, по-моему, просто пытался нагнать тумана, придать веса своим словам.

Но его все равно поддержат. Магаддино, Сабелла, Милаццо и еще несколько парней, которые пришли в Организацию еще с Сицилии. Старая гвардия. Они в большинстве своем кивали.

Но остальные были недовольны. Двадцатью процентами недовольны. Но молчали, смотрели в стол или в сторону.

Капоне посмотрел на меня и чуть повел плечами. Он заранее дал мне понять, что меня не поддержит. Скорее всего, он будет засылать долю, но номинально и небольшую. Не двадцать процентов, естественно, меньше. Потому что никто ведь не полезет в его книги, чтобы проверить, сколько на самом деле он зарабатывает.

Я почему-то представил, как Маранцано пришлет ревизоров, и что с ними в итоге будет. Да – это война. Но только вот если взбунтуется один, то его поддержат и другие недовольные. Маранцано это тоже понимает, даже с учетом того, что, похоже, двинулся на власти. Но от более слабых Семей он этого не потерпит.

И это понимают уже боссы, потому что у каждого из них есть человек, который метит на его место.

А когда Маранцано закончил, он посмотрел на меня. Зал это заметил. Я посмотрел ему прямо в глаза. Ну и что ты хочешь мне сказать?

– Лучано, – сказал он прямо, без обиняков. – У меня есть к тебе слово отдельно.

– Я слушаю вас, дон Маранцано, – надо же было проявить почтение при всех. Это раньше я называл его просто Сэлом, на равных. А теперь он босс всех боссов.

– Швейный профсоюз, – сказал он. – Сейчас я говорю это ясно и при всех. Швейный профсоюз – это мое дело, и ты туда не лезешь. Ни сейчас, ни после.

В зале стало совсем тихо.

Я посмотрел на него, почувствовав, как невольно сжались зубы. Он смотрел на меня. И это была его первая демонстрация силы – не просто слова, а публичное указание одному боссу перед двадцатью пятью другими. Он намеренно выбрал именно этот момент, и это место, а не сказал этого мне наедине. Чтобы видели все, и чтобы мой ответ слышали все.

И тут я понял, что мне надо выступить в оппозицию. Показать остальным, что я подчиняюсь, но неохотно. Этим я приманю недовольных.

Я запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, прикурил, таким образом выдерживая паузу. Чтобы показать, что я не тороплюсь. После чего сказал:

– Я вас услышал, дон.

– Хорошо, – сказал Маранцано. – Потому что это будет сказано всего один раз.

Снова наступила пауза. Теперь люди смотрели на меня. Почти все с интересом, только у кого-то этот интерес был хорошим, а у кого-то нет. Только Магаддино смотрел на меня с явной злостью. Пожалуй, его я убью первым, он мне не нравится совсем.

– Есть вопросы? – спросил Маранцано, переводя взгляд на остальных.

Ему никто не ответил, но и не спросил, естественно, ничего. Люди молчали. Кто-то из согласия, кто-то из осторожности. Кто же будет что-то спрашивать, когда он ясно все объяснил и показал, что возражений не потерпит.

– Тогда добро пожаловать в новый порядок, – сказал Маранцано. – Тогда до следующей встречи.

Он встал. Бонанно сразу поднялся следом, охранники за спиной Сальваторе выпрямились. Маранцано обвел зал последним взглядом – взглядом хозяина. Будто проверял, все ли на месте, и все ли все поняли. А потом двинулся к выходу.

За ним вышел Бонанно, потом охрана. И это при том, что после встречи был назначен фуршет – это нам дали знать официанты. Чтобы мы поели, пообщались и познакомились. Но Маранцано на него не остался.

Похоже, считал, что нечего Цезарю есть с плебеями.

Несколько секунд в зале стояла тишина. Потом кто-то сдвинул стул, кто-то кашлянул, и зал начал оживать. Заговорили все, между собой, негромко, но поднялся гул.

В помещение вошли официанты с подносами с едой и напитками. Еда так себе – легкие закуски, я бы предпочел пообедать в ресторане при «Ритце». Но придется остаться, потому что мне нужно навести мосты.

Я собираюсь поговорить с ними, и назначить им свою встречу, отдельно. Я уже заметил, что многим слова Маранцано не понравились. И уж кому-кому, но боссам мафии должно было хватить мозгов для того, чтобы пробиться через всю эту муть и воду, и понять главное. А главным здесь были именно что двадцать процентов.

Буккола повернулся ко мне и негромко сказал:

– Двадцать процентов.

– Мы ему платили и до этого, со смерти Джо-босса, – сказал я.

– Вот как? Столько же?