Текст книги "Последний довод Маранцано (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Ему всегда есть что сказать, – сказал я. – Вопрос только в том, что именно он выдумал на этот раз.

Капоне снова пыхнул сигарой, выдохнул дым в сторону.

– Ты же в курсе, что Бонанно приезжал к нам в январе? Меня тогда еще не было. Знаешь об этом?

– Знаю, – кивнул я.

– Тогда ты знаешь, что он говорил. – Капоне поглядывал на ринг, но второй бой еще не начался. Время есть, пока все подготовят, вытрут кровь и вообще. – Он давил на Нитти. Говорил, что Маранцано строит новый порядок, что все должны встать на правильную сторону, что те, кто не встанет, пожалеют. Все такое.

– И что ответил Нитти?

– Что не может принимать сам такие решения, что еще, – фыркнул Капоне. – Естественно они ждали меня. Но Маранцано мне несколько раз звонил. И я опять ему ответил. Вежливо и ни о чем.

Он снова пыхнул сигарой. Мне не предложил, кстати говоря. Но, может быть, у него была всего одна.

– Мы говорим напрямую, Чарли? – спросил он.

– Конечно, – подтвердил я.

– Поэтому я скажу тебе прямо – Маранцано мне не нравится, и никогда не нравился. Не прими на свой счет, но он сицилиец до мозга костей, и считает, что неаполитанцам и прочим в Организации делать нечего. Меня он терпит, потому что я – Чикаго, а без Чикаго ему не обойтись. Но он именно, что терпит.

– Я знаю, – сказал я. – Правда и сицилийцев он любит далеко не всех.

– Ага, в особенности молодых и дерзких, – Капоне усмехнулся, ясное дело, что сейчас он говорил обо мне. – Массерия был не таким. Но он был слишком жадным, это все понимали. Он мне сильно помог в свое время, и я попытался помочь ему.

Я напрягся. Разговор о Массерии был щекотливой темой, ведь все в Организации понимали, что убрал его я.

– Но Массерия положился не на тех людей, – сказал Капоне. – Этот кретин Паппалардо. Где он сейчас?

– В Лос-Анджелесе, насколько я знаю. Купил себе домик и собирается жить тихой спокойной жизнью.

– Ну да, ну да. А Джо-босс, я так понимаю, крепко тебя обидел, иначе ты не решился бы это сделать. Он хотел твоих денег? С тех, что ты собрал на кредитах, и с тех, что выиграл на бирже?

– Да, – кивнул я. – Он хотел их отобрать.

– Тогда я понимаю. За два с половиной миллиона я бы тоже убил кого угодно. Но Массерия был проще, было понятно, что он хочет. Денег и только денег, с ним можно было работать, – он сделал паузу, после чего проговорил. – А Маранцано… Черт его знает, чего он хочет. Какого-то чинопочитания, какого-то величия. Какой-то ерунды, в общем.

– А про Цезаря он ничего не говорил? – спросил я.

Капоне посмотрел на меня с удивлением.

– Говорил, по телефону, – сказал я. – Я в первый раз решил, что это просто манера такая – говорить красиво, он же и раньше любил что-то из истории ввернуть. Но во время второго разговора мне показалось, что это не так. А что такое-то?

– Да он стал постоянно про Цезаря говорить, – сказал я. – Даже его близкие начинают думать, что он сходит с ума.

– Дела, – покивал Капоне, снова затянувшись. – Человек, который серьезно вообразил себя Цезарем – это опасный человек.

– Я согласен, – кивнул я. – Для нашего дела опасный.

– Тем более, что Цезаря в итоге убили, – сказал Капоне с усмешкой. – Свои же.

Начался бой, два средневеса. Капоне отвлекся, стал смотреть, причем так увлеченно, что даже о сигаре забыл. Я решил подождать. На этот раз бой был дольше, продержались бойцы все пять раундов, причем показали вообще весь арсенал приемов – и ударку, и борьбу. Люди кричали, свистели. Я подумал о том, что даже если это будет не официально лучший бой вечера, то стоит им дать какую-нибудь награду.

– Аль, – сказал я, когда объявили результат, – прямой вопрос. С кем ты будешь в Атлантик-сити?

Он повернул голову, посмотрел на то, как с ринга вытирают кровь. Я подумал о том, что неплохо было бы, чтобы раунды объявляли красивые девушки в открытых платьях. Это тоже привлечет внимание. Предложу эту идею Оуни, пожалуй.

– Сам по себе, – сказал он наконец. – Как всегда.

– Это не ответ, – возразил я.

– Это единственный честный ответ, который я могу тебе дать, Чарли, – сказал он. – У меня сейчас достаточно своих проблем, под меня копает налоговая служба. Мои адвокаты говорят, что дело серьезное, и еще одна война мне вообще не нужна.

– Я могу с этим помочь.

– Как? – спросил он.

– Придумать, как отмыть деньги.

Ну да, уж в чем в чем, а в этом у меня достаточно опыта из первой жизни. И идея с благотворительным фондом как раз могла бы сработать. И сразу с несколькими суповыми кухнями. У нас с Капоне хорошие отношения, и он мог бы пригодиться мне в Комиссии.

А там и лечение ему оплатить, правда я понятия не имею, как сейчас лечат сифилис, разве что в бочку не сажают. Бензилпенициллина, который убивает заразу за два-три укола, сейчас еще нет, и его долго не изобретут. А я ни хрена не знаю, кроме того, что его получили чуть ли не случайно.

– Чарли, ты хочешь, чтобы я встал на твою сторону против Маранцано, – сказал Капоне. – Я это понимаю, и я даже так и сделал бы. Но если я сделаю это открыто, у меня будет война на два фронта – и с ним, и с полицией.

– Я и не прошу тебя воевать, – сказал я. – Я прошу тебя не мешать мне. И помочь наладить связи с другими Семьями.

Капоне посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

– Это я могу. Не мешать – это я могу. В Атлантик-сити я буду слушать. Никого поддерживать не стану, и голосовать тоже. Если дойдет до чего-то серьезного, Чикаго останется в стороне.

– Это справедливо, – кивнул я.

– Но я тебе скажу еще кое-что, – сказал Капоне. – Насчет других Семей. Я немного поспрашивал, пока готовился к поездке. Знаю и то, что ты подходил к другим боссам с предложениями. Те боссы, которых я знаю, готовы поехать в Атлантик-сити. Они не знают, что скажет Маранцано, но готовы его выслушать.

– И поддержать? – решил уточнить я.

– Готовы посмотреть, – уточнил Капоне. – Это разные вещи. Многим не понравилось то, что творилось в Нью-Йорке еще четыре месяца назад. Перестрелки, покушения, настоящая неразбериха. Если Маранцано не будет слишком сильно давить и предложит порядок и стабильность, они согласятся. У нас достаточно внешних врагов, те же ирландцы, пусть в Нью-Йорке ты с ними и договорился, и они ставят для тебя бои. Но по всей стране не так. И они хотят спокойно работать.

– А если им не понравятся порядок и стабильность, которые он предложит? – спросил я.

– Это будет уже другой разговор, – сказал Капоне. – Но сейчас никто не понимает, что творится у него в голове. Ты это узнаешь только там.

Начался третий бой. Капоне, естественно, отвлекся, и я не стал ему мешать. А я думал, стоит ли говорить ему об идее. И решил, что стоит. Но надо было подождать.

Бой закончился быстро – ударом коленом в лицо в первом же раунде. Тот самый боец, у которого это стало уже коронкой. Он продемонстрировал это еще в первом своем бою в бальном зале, где мы собрали всего пятьсот человек. Капоне по-детски захлопал в ладоши, после чего повернулся ко мне.

– Я думал, что бои договорные, если честно, – сказал он. – Но теперь понимаю, что нет. Никто по доброй воле не станет такое терпеть.

– Бои не договорные, – сказал я. – Мы за этим следим. Но есть еще одна вещь, которую я хочу тебе сказать.

– Говори, – кивнул он.

– Маранцано – далеко не последний босс всех боссов, который захочет стать Цезарем.

– Я думал, ты из таких же, и метишь на его место, – заметил он.

– Нет, – я покачал головой. – Нам нужен другой способ решать дела. Чтобы все боссы собирались и решали все вместе.

– Комиссия, – кивнул он. Не спросил – сказал.

Я посмотрел на него. А он-то откуда знает?

– Торрио рассказал, – объяснил Капоне. – Ему сказал Костелло. Он думает, что это правильная идея, и я тоже так думаю. Вопрос в том, кто будет председателем.

– Это можно обсудить.

– Можно, – кивнул он. – Но пока есть Маранцано, и надо решить вопрос с ним.

– Хорошо, – я понял, что пора сдаться. – Давай просто посмотрим бои.

– Давай, – кивнул он. – Спасибо, что пригласил, это классное зрелище, Чарли.

Капоне на мою сторону не встанет – это плохо. Но то, что он согласен не мешать мне разбираться с Маранцано, и согласен с идеей Комиссии – это уже хорошо. Так что вечер прошел не зря. Хотя я рассчитывал совсем на иное.

И черт его знает, что теперь делать. Я уже даже начинаю ждать эту конференцию.

Интермеццо 1

Рейна вошел в кабинет последним – не потому что опоздал, просто выждал немного в машине перед входом. Он хотел войти, когда все уже собрались, посмотреть на выражения их лиц. Особенно если учесть, что сегодня они все, кроме Фрэнка, встречались с Лучано, и практически тут же их позвал на встречу Маранцано.

Когда он вошел, в кабинете уже были Скализе, Профачи и Бонанно. Они не разговаривали, молча сидели и ждали его. Рейна поздоровался и занял место у стены. Самого Маранцано не было, несмотря на то, что это был его кабинет.

Он вошел через несколько минут.

Рейна внимательно осмотрел его – за все время после ранения он видел Сальваторе всего дважды – на встрече всех боссов, где было заключено перемирие, и на свадьбе. Сальваторе шел сам, без трости и без коляски. Шрам вдоль его виска был виден отчетливо – уже белый, но все еще бугрящийся. Хирурги хорошо сделали свою работу, но убрать его они не смогли бы никогда.

Маранцано сел за стол на свое место, посмотрел на каждого по очереди. Рейна старался выдержать его взгляд спокойно.

– Рад видеть вас всех, – Маранцано заговорил по-итальянски, по-видимому специально для того, чтобы показать, что он привержен старым правилам. – Есть вещи, которые нужно обговорить лично. Не через посредников, и не по телефону.

Маранцано кивнул Бонанно, и тот сразу же встал и наполнил бокал виски. Протянул ему. Босс всех боссов сделал глоток, поставил бокал на стол и посмотрел на Рейну.

– Гаэтано, – сказал он. – Ты был на свадьбе Лучано.

– Был, – стараясь, чтобы его голос звучал ровно, проговорил Рейна.

– И я слышал, – Маранцано чуть наклонил голову. – Ты выступал в роли посаженного отца невесты.

– Он попросил меня, – сказал Рейна. – Я не отказал.

– Не отказал, – повторил Маранцано без особых интонаций в голосе. Это царапнуло слух Рейны – в словах Сальваторе не было упрека или злости, просто констатация факта. – Лучано попросил, и ты пошел. Это я понимаю. Но мне было бы интересно узнать, Гаэтано, – он сделал паузу, а потом продолжил. – Ты пошел, потому что он попросил, или потому что сам этого хотел?

– Я считаю его достойным человеком, – сказал Рейна. – Он настоящий сицилиец, и он спас мне жизнь.

– Достойным человеком, – снова повторил Маранцано, будто пробовал слова собеседника на вкус. – Настоящий сицилиец. Цезарь тоже окружал себя достойными людьми, он доверял им, – он посмотрел в окно, будто пытался найти того самого Лучано взглядом. Рейна слышал, что у него теперь квартира где-то поблизости, но не знал, где именно. – И что с ним сделали достойные люди?

Рейна промолчал. Скализе рядом чуть пошевелился, ему явно было страшновато. Маранцано тут же перевел взгляд на него и проговорил:

– Франческо. Твой капо был там.

– Был, – проговорил Скализе и тут же торопливо продолжил. – Я не знал заранее, дон. Он поехал сам, по личному приглашению. У них с Лучано общий бизнес, возят сахар с Кубы.

– По личному приглашению, – повторил Маранцано. – Сахар с Кубы. Значит, Лучано лично пригласил твоего человека на свадьбу, и он пошел. Это интересно.

– Дон Маранцано, я могу объяснить.

– Не надо объяснять, – сказал Маранцано, и в его голосе снова не было ни раздражения, ни каких-либо других эмоций. – Я просто хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Одну простую вещь, Франческо.

Он встал, подошел к окну, остановился, смотря на улицу. Практически всю зиму он не видел улицы, а теперь наступила весна.

– Цезарь строил Рим не для себя, – сказал он. – Он строил его для всех. Для тех, кого считал достойным стоять рядом с ним. И знаете, какое условие у него было?

Он повернулся, но все промолчали. Этот вопрос был очевидно риторическим.

– Каждый, кто стоял рядом с ним, знал свое место. Он понимал, что есть порядок, и что этот порядок – благо для всех. Я строю то же самое. Не для себя, для всех нас. И жду, что вы – люди, которые стоят рядом, это понимаете.

Рейна слушал и думал о словах, которые они обсуждали на встрече с Лаки. Маранцано любил историю, красивые слова и сравнения с Римом. Он и раньше слышал от него подобные речи – это было его манерой и стилем. И Томми никогда не придавал этому большого значения.

Но сейчас в его голосе звучало кое-что другое. Раньше Маранцано говорил о Цезаре, как о примере, человеке, у которого можно учиться. Сейчас же он говорил о нем иначе. Так, как говорят о себе.

– И что же, сеньоры, я считаю вас достойными занять место рядом со мной, – сказал Маранцано. – Вопрос только в том, хотите ли вы этого. Гаэтано, ты хочешь?

– Я всегда был рядом, дон Маранцано, – сказал Рейна. – Я первым ушел от Массерии. Я с вами.

– Не со мной, – покачал головой Маранцано. – С тем делом, которое мы строим. Мне нужна от тебя не личная преданность, мне нужно, чтобы ты понимал, что порядок важнее дружбы. И если я говорю тебе что-то сделать – ты делаешь. Не рассуждая и не взвешивая.

– Я понимаю, – сказал Рейна.

– Хорошо, – Маранцано покивал, и на мгновение Рейне показалось, что в глазах у него мелькнула боль. – Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел и взял бокал. Посмотрел на Профачи, который все это время молчал в своем углу, будто пытался быть незаметным.

– Джозеф, – сказал Маранцано.

– Да, дон? – Профачи слегка подобрался.

– Тебя я на свадьбе не видел. А ты был там?

– Нет, – покачал головой Профачи. – Я не был приглашен.

– Не был приглашен, – повторил Маранцано. – Я понимаю, почему не был приглашен я – Лучано считает меня врагом, пусть и говорил, что просто думал, что я болею. Но ты тоже не был приглашен. Значит, Лучано не считает тебя достаточно важным человеком, чтобы позвать на свадьбу, – он произнес это без какого-либо сочувствия, просто как факт. – Это говорит о многом, Джозеф. О том, как он оценивает тебя лично, и о том, как он оценивает твою Семью.

Профачи молчал. Рейна заметил, как в его лице что-то мелькнуло, злость, пожалуй. Потому что Маранцано сказал ему неприятную правду в неприятной форме.

– Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья – ничто? – продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. – Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.

Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.

– Я понимаю это, дон, – тихо сказал Профачи.

– Вот и хорошо, – кивнул Маранцано. – Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность – это не опция. Это единственное, что у тебя есть.

Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.

– Одиннадцатого мая, – проговорил Маранцано. – Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.

Он помолчал немного и продолжил:

– Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.

Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.

Раньше – Рейна был готов поклясться – такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.

– Вопросы есть? – спросил Маранцано.

Никто не осмелился ничего спросить.

– Хорошо, – продолжил он. – Тогда я жду вас в Атлантик-сити, – он посмотрел на каждого по очереди, последним на Рейну, и задержал на нем взгляд чуть дольше. – Гаэтано.

– Да, дон? – спросил Рейна.

– Я доволен, что ты здесь, – сказал Маранцано. – Прямо как на свадьбе у Лучано. Я знаю, он тебя спас, но я надеюсь, что, когда придет время, личная привязанность тебе не помешает.

– Да, дон, – повторил Гаэтано, подумав, что уж чего он делать точно не будет, так это не пойдет на поводу у этого безумца. И похоже, что это дошло до всех.

– Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.

– Я услышал, – сказал Рейна.

– Тогда идите.

Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали – говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.

Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня – не видел.

Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.

Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом – упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.

Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.

Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.

Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.

А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня – не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.

И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.

Глава 5

Дальше все было рутинно – бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось – он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело – если поставить его консильери.

Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день – встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело – просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.

Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.

В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение – скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.

Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.

Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было банально не до нее, вот я и не уделял ей особого внимания. А пару раз ночевал не дома. Ревнует она? Вполне возможно.

– Привет, – сказал я, присаживаясь в кресло напротив.

– Привет, – ответила она и сделала еще глоток.

Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…

Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.

Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.

– Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.

Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.

– Что случилось? – спросил я.

Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:

– Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.

Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:

– Гэй…

– Чарли, – перебила она меня и поставила бокал на стол. – Мы женаты девять дней. За это время мы общались… – она посчитала что-то в уме, и сказала. – Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.

Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.

– Я понимаю, что у тебя дела, – продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. – Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.

Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.

– Почему другое? – все-таки спросил я.

– Это другое, потому что я теперь твоя жена, – сказала она. – Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.

Она снова помолчала, после чего сказала:

– Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.

– Роуз права, – сказал я. – Это такая жизнь.

– Я знаю, – тихо сказала она. – Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты – главный. Так почему ты стал работать еще больше?

Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.

– Потому что я босс, – ответил я. – Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.

– Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.

Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.

– Ты не мебель, – сказал я.

– Тогда объясни мне, – сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. – Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.

– Это опасно, – сказал я. – Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.

– Я не хочу знать всех деталей, – она выдохнула. – Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.

Гэй замерла – это был ее голос.

Я узнал запись сразу – та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую – немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.

Гэй посмотрела на радио, после чего проговорила:

– Это я.

– Это ты, – подтвердил я.

Она сидела и слушала себя. Это, пожалуй, был важный момент для нее – услышать свой голос вот так вот, случайно по радио. Мы и до этого слушали ее песни, но не в такой момент, когда все натянулось, как струна.

Песня длилась минуты три, мы оба молчали. Когда она закончилась, диктор назвал ее имя – Гэй Орлова – а потом название пластинки. Естественно, она не стала брать мою фамилию в качестве псевдонима.

– Он назвал мое имя, – проговорила Гэй.

– Назвал, – кивнул я. – И это слышит весь Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом что-то изменилось в ее лице. Обида никуда не делась, это было видно, но стала чуть мягче. Она взяла бокал и сделала еще один маленький глоток.

– Миллс говорит, что летом мы сможем записать еще пластинку, – сказала она. – Первая хорошо продается, да и сам видишь, по радио ее играют.

– Значит запишите, – ответил я. – И ты станешь знаменитой.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Потому что ты хорошо поешь, куколка, – я улыбнулся.

Она посмотрела на меня так, будто не знала, сердиться ей или нет. После чего проговорила:

– И все-таки, ты ответишь на мой вопрос?

– Какой?

– Про то, что происходит. Ты будто не хочешь отвечать.

Я и не должен был отвечать. Потому что жизнь, которой я живу – тайная, и даже любимая женщина не должна ничего знать. Это нужно, чтобы защитить себя, ее и Организацию.

Я встал, прошелся по комнате и остановился у окна, посмотрел на улицу. Парк-авеню, как обычно, как я привык его видеть, только без снега. Уже май, горят огни, ездят машины. Где-то недалеко Маранцано сидит в своем офисе. Или уже уехал домой, черт его знает.

– Гэй, – сказал я, не оборачиваясь.

– Я слушаю.

– Ты уже знаешь в общих чертах, чем я занимаюсь.

– В общих чертах – да, – сказала она. – Я же читаю газеты. Ты – гангстер, и я тебя таким выбрала. И ничего конкретного знать я не хочу. Просто объясни, почему работы вдруг стало так много.

Да пропади оно пропадом. Расскажу, только без деталей. Кто знает, может быть она выслушает меня и что-то подскажет. Женский взгляд – дело такое, она может что-нибудь и придумать, потому что у меня особых идей в этой ситуации нет.

– Хорошо, – я повернулся к ней, присел на подоконник и достал из кармана пачку сигарет. Она тоже курила, так что никак на это не отреагировала. – Есть один человек, который считает, что он – главный. Над всеми нами, надо мной в том числе. Он сильно болел, но недавно поправился и снова начал активно действовать. Через две недели будет большая встреча, на которую съедутся люди того же рода деятельности, что и у меня. Со всей страны. И этот человек собирается использовать эту встречу, чтобы закрепить свое положение.

– И что это означает для тебя?

– Это означает, – сказал я. – Что если у него это получится, то мне придется либо подчиниться, либо воевать.

Она посмотрела на меня, после чего проговорила:

– А ты не хочешь ни того, ни другого, – сказала она. Не спросила – поняла сама.

– Как у вас говорят, у русских? – спросил я и продолжил уже по-русски. Акцент у меня был сильный, речевой аппарат Лаки вовсе не был привычен к этому языку. Другое дело, если бы я заговорил со своим привычным московским выговором, да еще и современным. – Худой мир лучше доброй ссоры.

– Чарли, – она вдруг улыбнулась. – Ты хорошо учишься.

Да, в действительности учусь. Она ведь меня «учит» русскому. А точнее просто говорит разные слова, а я повторяю за ней, хотя давно это знаю. Она еще и книжки какие-то притащила старые, только вот они с дореволюционной орфографией. Читать их я более-менее научился, пусть это и было непросто, а вот как писать – наверное пойму вряд ли. Привык же к современному русскому.

– Ты хороший учитель, – сказал я.

– Ладно, не пудри мне мозги, – она улыбнулась, последнюю фразу сказала по-русски, будто ожидала, что я не пойму. – Так ты не хочешь ни того, ни другого.

– Не хочу, – подтвердил я. – Поэтому и встречаюсь с разными людьми. Пытаюсь найти вариант, при котором мне не придется подчиняться, но войны не будет. При котором все будут равны.

Она немного помолчала, похоже, что обдумывала мои слова. Я сейчас почему-то представил, как она выдаст решение всех моих проблем. А мне останется только ему последовать.

– Это возможно? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я честно и развел руками. – Но я пытаюсь сделать так, чтобы это было возможно.

– И поэтому ты каждый день пропадаешь с утра до вечера?

– Да, – сказал я. – Именно поэтому.

Она задумалась на несколько секунд, после чего ее лицо стало неожиданно серьезным, и она спросила:

– Этот человек опасен?

– Да, – кивнул я. Снова честно, Маранцано, мать его, был чертовски опасен, при его-то статусе.

– Для тебя лично? Он может попытаться тебя убить?

Я подумал секунду. Тут можно было соврать, чтобы попытаться ее успокоить, но она спросила прямо. И заслуживала прямого ответа, особенно если учесть, что Сэл может попытаться достать меня через нее.

– Потенциально – да, – все-таки сказал я, стараясь смягчить ситуацию. – Если все пойдет не так, как я планирую.

Она не ответила, подошла ко мне, обняла, прижалась головой к груди.

– Ты мог бы сразу сказать, – тихо сказала она. – Я бы не придумывала себе разное.

– Думала, что я тебе изменяю? – спросил я.

– Кто тебя знает. Роуз говорит, что Винни никогда не изменял ей, Мария говорит то же самое про Сэла. Но вот Адонис, Биандо и этот твой еврей, как его зовут? Бен?

– Мне сейчас не до того, – честно ответил я. – В действительности ведь все может пойти наперекосяк.

– Я просто хочу знать, – сказала она. – Если с тобой что-то случится, Чарли, то я не смогу жить без тебя.

Это серьезно, очень серьезно. Она сейчас практически сказала мне, что наложит на себя руки.

– Если меня не станет, о тебе позаботятся, – сказал я. – У нас не принято бросать жен своих друзей.

Да. Если учесть, что я до сих пор отправляю конверты жене Дженовезе. Даже несмотря на тот скандал, который она устроила на похоронах.

– Я беспокоюсь, – проговорила она. – Только теперь еще и злюсь, потому что ты молчал. Сперва злилась из-за того, что мы не поехали на Кубу, мне там понравилось, даже несмотря на то, что произошло.