Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Неизжитая печаль

Вкус кофе со льдом смешался со вкусом свежеиспеченной душистой булочки с глазурью и сливок, которые я добавила в бокал. Перед мамой стояла порция граниты[17]17
  Гранита – сицилийский десерт из колотого фруктового льда.


[Закрыть] из шелковицы и фисташек и блюдце с такой же булочкой, как у меня. Мама взяла булочку и откусила кусок сверху, где красовалась аппетитная шапочка глазури.

– Кто же начинает есть булочку со шляпки? – подтрунила я над матерью.

Шляпка была самым лакомым фрагментом таких булочек, и родители еще в детстве учили меня оставлять ее напоследок, как главный приз.

– Зануда ты, Ида. Вечно к чему-то придираешься.

– Я плохо спала. Точнее, не спала вообще.

Сегодня в семь утра я пришла на кухню, мама уже ставила кофе. Я предложила ей позавтракать где-нибудь в кафе.

Мне хотелось бы рассказать ей о том, что я пережила минувшей ночью, о голосах, которые звучали на старой кассете, о том, как я опешила, не узнав отцовский тембр и интонации. Хотелось бы поделиться своим открытием – оказывается, истинный голос отца совсем не походит на то, каким он запечатлелся в моей памяти.

– А я спала на удивление отлично. Чем ты занималась, читала? – рассеянно полюбопытствовала мама.

– Да всем понемножку.

Я допила кофе и облизала край бокала. Сицилийские сливки обладают особым вкусом, точнее, отсутствием вкуса, которое отличает их от приторных сливок, производимых в других регионах Италии. На моем родном острове сливки никогда не были ни слишком сладкими, ни слишком жидкими, ни слишком искусственными. Я уже собралась приняться за шляпку, оставшуюся от чудесной булочки, как вдруг мама утащила ее с моего блюдца и отправила себе в рот. Я оторопело уставилась на нее.

– Вот, деточка, учись. Нельзя оставлять лучшее напоследок.

– Мама, ты что? Не вы ли с папой столько раз мне твердили, что шляпку едят в самом конце?!

– Ну, детям нужно учиться терпению. Взрослым ждать уже ни к чему.

Жизнь есть ein Augenblick, мгновение ока; маленькая девочка Ида выросла и теперь создает для себя новые правила. Ей предстоит оставить в прошлом многое, и в первую очередь – глагол «ждать».

Мы вернулись домой и решили подняться на крышу, чтобы поздороваться с Де Сальво. Я отправилась наверх, мама задержалась внизу – хотела прихватить с собой перечень работ, которые еще не доведены до конца.

На крыше никого не было. Из кармана шортов я вынула листок, который нашла вчера в ящике среди бумаг и блокнотов, скрывавших красную шкатулку. На листке моим студенческим почерком было выведено стихотворение Амелии Росселли:

 
Если плач, который сменяется тоской,
отдаст мне свою лютню,
силой неизжитой печали я смогу
превратить отрешенность
в неуклонную решимость.
 

Эти слова как будто были сказаны для Никоса.

Я все еще не пришла в себя после нашего вчерашнего откровенного разговора и ощущала смесь уважения и ужаса перед кошмарной историей из его жизни, рассказанной столь простыми словами. Меня волновал ответ на вопрос, как Никос сумел найти в себе силы справиться с болью утраты и, главное, с невозможностью выразить эту боль, ведь парнем Анны был другой человек. С правовой точки зрения Никос оказался всего лишь свидетелем несчастного случая, вину за который тем не менее он всецело возлагал на себя. Никосу довелось пережить тайную любовь и предстояло одному нести ее тяжесть на протяжении долгих лет. Что касается Анны, которая одновременно встречалась с Никосом и Марчелло, полагаю, она тянула с выбором потому, что считала, будто впереди у нее много-много времени и в свой срок все разрешится, однако жизнь есть ein Augenblick, мгновение ока, неправильность – ее единственное правило, события просто совершаются с нами, в то время как мы тешим себя мечтой, что вот-вот научимся управлять ими. Вот почему придуманные правдивые истории стали для меня спасением – моя власть над ними была абсолютной. Я сама выбирала темы, сама создавала персонажей и выстраивала их жизненный путь, я свысока внимала их мольбам, словно какая-то царственная особа. Сочиняя рассказы, я погружалась в иллюзию самодостаточности и не хотела с ней расставаться.

С беседы с Никосом мои мысли переключились на последний телефонный разговор с мужем, и я задумалась, почему не могу разобраться с собственными сложностями с тем же всемогуществом, с которым распоряжаюсь судьбами своих героев. Да, мы с Пьетро упали, но ведь упали мы вместе, так, может, если возьмемся за руки, сумеем снова подняться? Эх, сдается мне, сломанные (спашате, как сказали бы на своем диалекте мессинцы) вещи вновь цельными не становятся.

Услыхав торопливые тяжелые шаги, я отвлеклась от своих размышлений. Стало быть, Де Сальво припозднились, но сейчас все-таки приступят к работе.

Однако вместо Никоса и его отца на террасу выбежала моя мать. Вид у нее был совершенно безумный.

Мама подлетела ко мне, обняла, заплакала.

– Никос мертв, – всхлипывая, произнесла она.

Я подумала, что это шутка, и удивилась, почему такая взрослая и умная женщина, как моя мать, повелась на подобный розыгрыш.

Я подумала, что это ошибка, я подумала: «Тот, кто сообщил эту новость, что-то неправильно понял».

Я подумала, что Никоса Де Сальво перепутали с кем-то другим.

Я подумала, что со мной такого произойти не может.

Я подумала: «Это произошло со мной, а не с ним».

Мы с мамой снова стали теми, кем были всегда, – двумя женщинами, обеспокоенными протечками на крыше своего дома, рассеянно опустившими руки посреди тарарама недоделанных работ и неизжитой печали. Мы снова ошарашенно смотрели друг на друга, смотрели и ощущали себя брошенными.

Прощание

Стоя в толпе народа, заполонившей собор, я отметила про себя, что с колокольни не доносится ни мелодии «Аве Мария» Шуберта, ни скрипа механических часов. Вокруг звучал лишь гул людских голосов, собравшихся на отпевание. Всего двумя днями ранее я хотела прийти на эту площадь и окунуться в воспоминания о юности, но так и не сделала этого, и теперь их растаптывали ноги множества людей, которые толкались и плакали, не в силах смириться со смертью двадцатилетнего парня. Я знала, что он не просто погиб, а повесился, как мой отец в моем втором сновидении о нем; знала я и то, что никто не смог бы остановить Никоса, даже если бы очень захотел. Находясь среди незнакомых мне мужчин и женщин, которые переговариваются вполголоса, я смотрю на себя и свою мать словно со стороны, мне трудно сосредоточиться, я слышу чьи-то всхлипывания, рыдания, соболезнования, но не верю, что это происходит наяву. Тем не менее священник, который приглашает сестру Никоса взойти на амвон, реален, и она, которая спотыкается, взбираясь по ступенькам, тоже реальна. Действие происходит в настоящем времени, времени кошмаров, бессонницы, навязчивых идей, вечном времени, в которое нужно втиснуть еще и прошлое.

Я отстраненно наблюдаю за событиями своего последнего дня в Мессине.

Смотрю на девушку с гордым взглядом, которая, запинаясь, читает написанную на бумажке траурную речь, полную слов любви и печали, и, кажется, снова вижу перед собой Никоса, который рассказывает мне о сестре и о матери, о Крите и о тоске по нему, а на вопрос о шраме отвечает безмолвием. Младшая сестра Никоса одета в черную блузку и черную юбку, на ногах у нее черные туфли, на носу очки, она плачет, проговаривая свою боль. Я ловлю себя на мысли, что мы можем смело вычесть из своей жизни время отпевания и похорон близкого человека, потому что в эти часы наша душа занята исключительно попытками понять, куда девался тот, кто еще совсем недавно был рядом с нами. Я не отрываю взгляда от деревянного гроба, пребывая в ожидании, что сейчас Никос проснется, постучит по крышке изнутри и гневно закричит: «Вы с ума сошли? Кто меня сюда засунул? Я же задыхаюсь! Что это вы учудили, что вы со мной сделали?» Не отрываю взгляда от усыпанного цветами гроба ни на мгновение, напрягаю слух, пытаюсь расслышать стук, удар кулаком изнутри, сдавленный крик, потребность в воздухе и справедливости. Сейчас Никос даст о себе знать, и я должна буду прийти ему на помощь.

Мать опирается на мою руку и плачет.

– Он был таким красивым мальчиком, он был совсем еще ребенком, – рыдает мама. – Как же такое могло случиться, за что, нет, так не должно быть, не должно, – повторяет она, крепче сжимая мою ладонь.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Не знаю даже, какими словами поддержать маму, зато она умудряется в нескольких предложениях выразить свое горе по Никосу, с которым была знакома считаные дни, и по моему отцу, с которым много лет делила постель. Ее слова относятся к ним обоим, мама говорит в своей обычной манере – не фокусируясь на деталях, а яростно возмущаясь порядком вещей.

Наконец мы с ней снова становимся близки.

Мы прощаемся с Никосом и вместе с ним провожаем в мир иной другого человека, хоть его нет сейчас ни в соборе, ни на улице, ни в перезвоне колоколов, ни в органных аккордах, нет его и на скамьях среди одноклассников Никоса и его родных, которые приехали с разных концов Сицилии, прилетели с Крита. Мой отец отступил на задний план, сегодня мы плачем не по нему, а по тому, что не оплакали его много лет назад, и, неуклюжие в своей темной одежде, урываем кусок чужой боли, чтобы изжить свою давнюю скорбь.

Что я делала прошлой ночью, после того как Никос привез меня домой? Могла ли удержать его от самоубийства? Почему не уловила прощальные интонации в его признании, сделанном перед домом Пупаро? Что бы я ни ответила на эти вопросы, мои слова все равно не принесут успокоения тем, кто продолжает жить. Наверное, в какой-нибудь воображаемой кладовой хранится целый ворох ответов, к которым близкие Никоса будут прибегать в разные дни; наверное, среди них есть и тот ответ, которого не смог дать сам Никос, пленник иллюзии, что потерял свое счастье на роковом повороте дороги. В параллельной жизни Анна соберется с духом и расстанется с Марчелло, она будет с Никосом, наденет еще сотню черных купальников, поцелуется с ним на сотне тысяч пляжей, где песок сбегает к морю плавными холмами. Но параллельной жизни нет, есть только то, что уже произошло. Могу представить себе, сколько раз в душе Никоса крутился тот фильм о поцелуях, плавании, футболке и шортах на голое тело, о мотоцикле… Он продолжил жить, но оказался слишком нетерпеливым и дерзнул сократить срок, отделявший его от и так неизбежного финала. Никого из нас нельзя назвать живым – все мы пока еще живы. Это «пока еще» и есть наша жизнь.

Могильщики с безучастными лицами подняли гроб на плечи и устремились к выходу. «Зачем их наняли, гроб должны были нести мы, родные», – вполголоса говорит кто-то из мужчин своим соседям по скамье. Я вглядываюсь в их лица, угадываю общие с Никосом черты, вижу в них расплывчатую копию человека, с которым разговаривала только вчера. Мне вдруг вспоминается бабушка, мать отца, которая умерла, когда я была маленькой (это она объясняла мне, как важно рассказывать о ночных кошмарах), вспоминается отец, который сильно походил на свою мать оттенком кожи, формой носа и удивленными глазами, отчего мне мерещилось, будто он – деформированное отражение бабушки.

Мать Никоса совсем не напоминает своего покойного сына, она невысокая и пухленькая, у нее волнистые волосы и мягкие руки. Присутствующие выстраиваются в очередь, чтобы выразить соболезнования родителям Никоса, настает мой черед, я обнимаю синьора Де Сальво, поворачиваюсь к его жене, беру ее за руки, произношу: «Я Ида Лаквидара», она кивает, «Никос с отцом работали на кровле моего дома», – добавляю я и, прижимаясь щекой к ее плечу, чувствую себя так, словно обнимаюсь с ее сыном. Не желая так быстро отходить от нее, я беру ее руки в свои и почтительно целую их.

Последней я вижу сестру Никоса – она стоит на площади в окружении толпы, маленькая и крепкая, как лимонное дерево. Гроб ставят в машину, семья Де Сальво уезжает.

Мы с мамой провожаем машину взглядом и, едва она скрывается из виду, уходим с площади, возвращая незнакомым людям боль, которую позаимствовали у них, чтобы по всем правилам проститься с дорогим нашему сердцу покойником. Церемония закончилась, настоящее время закончилось; повернувшись спиной к собору, мы пробуждаемся от сна, который никогда не хотели видеть, а дома и улицы вокруг снова обретают прежние очертания.

Мы направились в сторону виа Кавур и молча шагали мимо знакомых магазинов, кафе, баров, мимо здания школы, где когда-то училась мама, пересекли улицу, ведущую к старшей школе, в которой училась я. Все так же не произнося ни слова, вышли на торренте Боччетта и вскоре очутились в парке Вилла Маццини. Озерцо, в котором в прежние времена плавали лебеди, было замусорено окурками и раскисшей листвой. Мы приблизились к фикусу крупнолистному, он же ведьмино дерево, двойника которого я видела на пьяцца Марина в Палермо. Мое сердце екнуло, внутренне я вся потянулась к дереву, словно к старому другу, готовому утешить меня, промокшую и озябшую под холодным дождем.

Парк остался позади, мы подходили к фонтану Нептуна, приветствующего моряков. Я наконец решилась прервать тишину и спросила маму:

– Что же теперь будет с нашей крышей?

– Де Сальво успели положить гидроизоляцию, а это самое главное. Может, крыша свалится мне на голову, ну, что уж тут поделаешь. Знаешь, когда я начинаю гадать, что делать дальше, в моей голове раздается голос Никоса: «Синьора, я понимаю, что вы хотите продать дом, но, если вы все-таки передумаете, то, по крайней мере, у вас на террасе останутся эти фонари». Он не верил, что я продам наш дом. Что ж, может, и правильно, что не верил. Когда умру, судьбу дома решишь ты.

Подул сирокко, у меня взмокли подмышки и спина, в мозгу все еще звучали слова священника о вечной жизни, воссоединении с Отцом Небесным, об ангелах, о близких, в чьих сердцах Никос останется жить. Эта речь меня не убедила, мне хотелось, чтобы люди оставались жить не в сердцах других, а в этом мире вместе со мной. Пускай мы с Никосом знали друг друга несколько дней, мне будет не хватать его всегда.

– Он был похож на тебя, такое же заблудшее дитя, вечно всем недовольное. Но ведь он был таким желторотиком по сравнению с тобой! Разве он не вызывал у тебя нежных чувств? Мне показалось, что вы успели подружиться.

– Мам, он ведь на шестнадцать лет моложе. В смысле, был моложе, – поправилась я, как будто это уточнение значило для меня что-то важное.

Я не рассказала матери ни о вечере, который мы с Никосом провели возле дома Пупаро, ни о том, что я знаю историю появления шрама на его левой скуле, который, возможно, мама тоже заметила. О любви Никоса к Анне я не поведаю ни матери, ни мужу, потому что та откровенная беседа, запитая крестьянским вином, стала для меня сродни красной шкатулке, о которой знала я одна.

– Поехали в новый ресторанчик в Муричелло? – предложила я маме.

Мне захотелось побывать в новом ресторане с интерьером в морском стиле, тем более что ни у меня, ни у матери не было настроения готовить и убирать со стола. Она согласилась, и вскоре мы входили в бело-голубой зал, декор которого создавал ощущение, будто посетители плывут на лодках. Хозяин приветливо встретил нас, мы заняли столик, заказали кальмаров и капонату, мидии и спагетти c запеченной треской, помидорами, оливками и каперсами. Я взяла еще бокал красного вина. Мама искоса взглянула на меня и сухо поинтересовалась:

– Давно ли ты выпиваешь за обедом?

– Только сегодня.

За едой мы несколько раз принимались смеяться. Именно так ведут себя люди, пришедшие с похорон, – все еще дрожа от соприкосновения со смертью и по старой памяти полагая, что покойный будет смеяться вместе с ними, а может быть, и над ними. Мне вдруг ярко представилось, что Никос дергает меня за рукав блузки и сурово требует, чтобы я прекратила грустить. Я всплакнула, мама нашла под столом мою руку и сжала ее, а потом почему-то рассказала, как в детстве ей пришлось выкинуть любимую куклу, потому что соседская девочка, разозлившись на маму за что-то, выколола кукле глаза.

– Ту куклу звали Сильвана. Ох, какая же она была красавица, – вздохнула мать.

– Ты помнишь имена своих кукол?

– И своих, и твоих. Ту, которая до сих пор сидит у тебя в комнате, зовут Тереза.

– Кукол у меня, конечно, навалом. Куда мне столько?

– Выбери, какую оставить, для этого я тебя и позвала. Даже если я передумаю продавать дом, порядок навести точно не помешает.

– Поройся в моих вещах, я разрешаю. Хочешь узнать, кто твоя дочь? Не упусти возможность. Отсортируй, выкинь, скартафрушья, скафулья[18]18
  Перевод слов «отсортируй» и «выкинь» на сицилийский диалект.


[Закрыть]. Видишь, в день отъезда я опять заговорила на диалекте. Можешь прочесть мои дневники и Сарины письма, если не сделала этого раньше. Можешь ничего не читать и выбросить все скопом. Кукол это тоже касается.

Мать ничего не ответила. Впрочем, то, что я ей сейчас сказала, не было вопросом – я не оставила места для ответа.

– Пьетро приедет за мной в Вилла Сан-Джованни.

– Я тебя провожу.

– Лучше не надо. Переправа на пароме очень важна для меня. Я хочу проделать этот путь одна. Заскочим домой, я возьму чемодан и в путь. И… Мам, если ты не сможешь заснуть сегодня вечером, позвони мне.

– Хорошо, – кивнула она.

Мы обнялись и расцеловались.

Вот последняя сцена, которая будет вечно повторяться в настоящем после всех кошмарных видений, бессонных ночей, навязчивых идей и погребальных церемоний. Я и сейчас не знаю, было ли это на самом деле или все мне просто приснилось, не знаю, существовали ли на самом деле персонажи, которые в ней задействованы, и все эти декорации, не знаю, на самом ли деле Ида Лаквидара отчаливает от острова и удаляется от дома с полуразрушенной крышей, от матери и отсутствия отца, от отчаяния и гибели двадцатилетнего парня.

Сицилийское побережье темнеет, Дева Мария в гавани благословляет моряков, очертания зданий расплываются, четким остается только контур одного дома между двумя морями. Я свешиваюсь через перила и невольно вспоминаю давнюю поездку на пароме, разговоры о дельфинах, первые сигареты и холодное пиво, вспоминаю тот день своей юности, когда побывала на пляже Сциллы и вернулась оттуда, потеряв свое тело, а может, наоборот – взяв над ним максимальный контроль.

В тот день я много говорила и двигалась, непрерывно строила из себя кого-то, тогда как сегодня, пересекая Мессинский пролив, я не делаю ровным счетом ничего, а просто наблюдаю за попутчиками и вижу их такими, какие они есть, вижу всех нас такими, какие мы есть – те, кто продолжает жить и вести свою собственную битву. Вижу мужчин, женщин и детей, родственников, друзей и возлюбленных, вижу десятки человек, которые столкнулись с чьей-то смертью и вышли из этого поединка измученными, израненными и непохожими на прежних себя. Не только я, все мы на этом пароме едем с похорон – каждый из нас кого-то потерял, каждый знает, как долго и томительно тянется время после утраты близкого человека. Время, которое мы начинаем отсчитывать с того мгновения, когда этот человек ушел в мир иной.

Я мало что знаю о жизни других, но, если приоткрою окошко, они заполнят мое одиночество.

Возможно, завтра я буду готова отворить свою дверь. Но не сейчас. Сейчас я просто смотрю.

Смотрю на людей – кто-то курит, кто-то поедает рисовые колобки аранчини, кто-то хлопочет вокруг своих детей, кто-то размышляет о поездке, планируя предстоящее возвращение или уже возвращаясь. Возможно, за время этого рейса, которым я путешествовала тысячу раз, мне удастся понять, возвращаюсь я или уезжаю и где мой дом – за спиной или впереди? Как сказал двадцатилетний мудрец Никос, у каждого в жизни есть только один дом. Жить можно в разных местах, но лишь одно появляется у нас перед мысленным взором, когда мы слышим слово «дом». «Дом», – произношу я про себя и поворачиваюсь лицом к материку и Риму, которые меня ждут; «Дом», – повторяю про себя, оглядываясь на остров и прощаясь с Мессиной. Мой дом не там и не тут, он посреди двух морей и двух земель. Мой дом сейчас здесь.

Решительно нащупываю пальцами застежку чемодана, открываю его, вытаскиваю красную железную шкатулку. Хватаю ее обеими руками, как тот бокал, в который Никос наливал мне вино возле обветшалого дома Пупаро, сжимаю в ладонях на секунду и бросаю в воду.

Голос и запах моего отца, которые я замуровала в этой шкатулке и продержала там двадцать три года, обретут сегодня покой на дне Мессинского пролива. Их уничтожат хищные рыбы, а может, Харибда, которая специально поднимется для этого из глубины, а может, они запутаются в волосах Гомеровых сирен; какой бы ни оказалась их дальнейшая судьба, я удаляюсь от них, и театральная сцена в моей голове пустеет.

Отец уходит с подмостков.

Я улыбаюсь, видя перед собой сразу два берега, точно двуликая богиня, стоящая на корабле среди людей, которые, не обращая на меня внимания, уткнулись глазами в экраны телефонов или отрешенно смотрят перед собой затуманившимися взглядами.

Я смеюсь, смеюсь. Я смеюсь, и целая эпоха моей жизни заканчивается со звуком падения предмета в море, которое разверзается и заглатывает добычу. Я смеюсь, смеюсь еще громче, глядя на могилу, о которой знаю лишь я, а часы на моем запястье наконец показывают шесть семнадцать.