Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

После того как дети уселись смотреть мультик, а напряжение, висевшее в воздухе, пока я не сообщила о цели своего визита, спало, муж Джулианы стал расспрашивать меня о моей работе. Сказал, ему нравится программа, для которой я пишу, нравятся истории людей (мы всегда выбирали сюжеты, с героями которых могли бы идентифицировать себя наши слушатели). Карло спросил, все ли они правдивы, и я ответила утвердительно, испытав при этом некоторое неудобство. Он добавил, что присылал в редакцию рассказы о случаях, которые произошли с ним самим, но их так и не зачитали в эфире. Я не могла сосредоточиться на его словах, однако старалась смеяться, когда нужно было смеяться, и согласно кивать, когда чувствовала, что мое участие будет ему приятно. Под конец я посоветовала Карло отправить на радио еще одно письмо и пообещала замолвить за него словечко. После этого сказала, что уже поздно и что мама ждет меня, поблагодарила за вкусную еду и за понимание. Встав, я заметила, что платье растянулось и больше не облегает мои бедра так туго. Джулиана проводила меня до двери и обняла на прощание, ее живот коснулся моего, скрытого маминым платьем. Я пересекла лестничную площадку, вынула ключ и, поворачивая его в замке, бросила взгляд на искусственный цветок под выключателем на стене: между пластиковыми листьями темнела рваная паутина.

На кухне меня ждал еще один обед – большие сочные котлеты в панировке из сухарей, смешанных с толченым чесноком, тертым сыром и зеленью петрушки. К ним на сковороду мама положила нарезанный кубиками картофель. Когда-то давно она обжаривала его и добавляла в омлет, но, прежде чем соединить картошку со взбитыми яйцами и молоком, откладывала часть кубиков на блюдце, накрывала его салфеткой и приберегала для меня. Я хватала блюдце, сдергивала с него салфетку и уминала картошку, после чего с наслаждением облизывала пальцы, перепачканные маслом и солью.

– Никаких проблем, – возвестила я с порога. – Де Сальво могут поднять пол, соседи не будут ничего менять и предупредят следующих владельцев, чтобы те не повторяли их ошибку.

– Следующих владельцев? Они что, тоже продают квартиру?

– Да, скоро переезжают в Палермо. Ты не рассказывала мне, что Джулиана снова беременна.

Я сама удивилась своим словам, потому что ни в одном разговоре мы с матерью не упоминали ни Джулиану, ни ее родных. Мама посмотрела на пятно, темнеющее на кухонной занавеске, нанизала на вилку две дольки картофеля и кусок котлеты, обмакнула все это в масло и с досадой поджала губы, пытаясь уразуметь то, что услышала от меня. Мы обе сосредоточенно принялись за еду.

Два черных полиэтиленовых пакета

После обеда я закрылась в своей комнате, принеся туда из отцовского кабинета два мешка вещей, которые мама попросила меня перебрать и решить, что я хочу оставить, а что можно выкинуть. Она и не догадывалась, что я намерена сохранить лишь содержимое красной шкатулки, лежащей на дне самого нижнего ящика письменного стола. В то же время мне было любопытно посмотреть, на что именно мать решила обратить мое внимание.

Сев на кровать, я поставила перед собой первый мешок.

Мне представилось, что сейчас я нащупаю пульс маминой просьбы, увижу шкалу воспоминаний и приоритетов, символы нашего общего прошлого, руку, протянутую мне навстречу и готовую вытащить меня из болота минувших лет. Я принялась энергично рыться в мешке, извлекать из него одну вещь за другой и откладывать в сторону то, что меня не интересовало, – велосипедные запчасти, нераспакованные картриджи от выброшенного принтера и так далее и так далее.

Что, это все?

Чем больше я копалась в содержимом первого, а затем и второго пакета, тем сильнее делались моя тревога и разочарование. Судя по всему, мама попросила меня просмотреть то, что, по ее мнению, может мне пригодиться, а не то, что бередит ее душу. Она делала свой выбор, руководствуясь полезностью, а не памятью. Предметы, которые я доставала из мешка, появились в доме после исчезновения отца и относились к периоду его мстительных визитов в виде воды или к последующим годам; все это были более или менее современные вещи, пыльные и уродливые, да-да, в первую очередь уродливые. В пакетах я не обнаружила ни следов той эпохи, когда нас было трое, ни напоминаний о том времени, когда число три означало меня, отца и мать. Этот треугольник являлся исходным для меня, а для матери жизнь, похоже, начиналась с другой эры, с другой тройки – я, она и дом. Второй треугольник тоже распался, потому что отношения между нами являли собой изнуряющую диаду, непрерывную дуэль – я и отец, я и мать, я и дом, мать и отец. А теперь мать просит меня срочно вернуться в место, которое она упорно называет нашим домом, и разобрать груду глупых вещей, объединенных презумпцией полезности.

«Это может пригодиться Иде», – думала мама, беря в руки очередную пустяковину. Мать сохранила то, что должно было облегчить мое существование в будущем, приготовила порцию барахла, которое, по ее мнению, послужит мне в моей новой жизни рядом с мужем, которого она почти не знала, в новом городе, из которого я никогда не перееду обратно. Она делала свой выбор, стремясь обезопасить и как-то улучшить мой быт.

Достав синий металлический степлер и ручку с нарисованной на ней стайкой бабочек, я перевела дух и улеглась на кровать. Пятки оставили на белой простыне два черных пятна.

Накатывала знакомая боль – не тоска меланхолии, которая всегда жадна и нуждается в подпитке, а чистый зов печали, предлагающей сдаться, сирена, которой я безропотно покоряюсь. Из мешков на меня хлынула та же неудержимая сила, которую я замечала в глазах отца, в безучастности, с которой он терпел нашу фальшивую веселость и притворную веру в то, что он поправится, веру, сопряженную со страхом, что депрессия выберется из его глаз, подползет к нам и прицепится, будто какая-нибудь зараза. Нам угрожала эпидемия, отец был ее первоисточником, и мы не могли защитить себя. Пережив травму и зиму, коротая летние вечера, когда комары терзали наши ноги, недожаренное куриное филе обветривалось на обеденных тарелках, пыльная неоновая люстра гудела под потолком, а по телевизору крутили клипы с немудрящими хитами, мы с мамой должны были бы просто положить вилки на стол и сказать друг другу: «Да, его больше нет». Не хмуриться из-за протечек на потолке, не осуждать соседей, поднявших пол на своей террасе, не царапать пальцы льдом из морозилки, не обжигать руки, включая духовку, не причинять боль телу, чтобы заглушить рвущиеся с языка слова. Нет, нам следовало бы смешать слезы с маслом и бифштексом, назвать вещи своими именами и соорудить для отцовского тела подобие могилы из слов и рыданий.

Мы этого не сделали, и его могила была теперь везде.

Я лежала на спине, на полу у кровати стояли мешки, руки были перепачканы грязной патиной времени, в душе крутилось желание ринуться к воображаемому иллюминатору, через который я могла бы протиснуться наружу, броситься в воду или устремиться к свету, освободиться и покончить со всем. Я по-прежнему злилась на мать, не оправдавшую моих ожиданий. Стремясь успокоиться, я прибегла к средству, которое действовало на меня безотказно. Переплела пальцы рук, потянулась и разжала ладони. На сцену, видимую только мне, вышел идеальный актер, который был моим отцом, тьмой, светом, мелодией звонка, будильником, отсутствием будильника, тремя числами – шестеркой, единицей, шестеркой. Отец размял мышцы, встал, распахнул шкаф, выбрал рубашку, посмотрелся в зеркало, выбрал галстук, передумал и взял другой, бросил первый на стул, зашнуровал ботинки, оглянулся у порога и устремился прочь из комнаты, за дверь, вниз по лестнице. Занавес.

В голове я миллион раз прокручивала эту сцену, она была моей личной навязчивой идеей. У других людей свои заскоки – кто-то не может без мытья рук, кто-то избегает проходить между фонарными столбами перед важной встречей, кто-то раскладывает вещи по форме и цвету. Подобные действия позволяют нам пережить трудные времена, обрести спасение в повторении чего-то знакомого, а значит – утешительного. Каждому свое; в моем случае таким ритуалом был просмотр вымышленного спектакля об уходе отца из дома. В этом представлении я всегда находила ту правду, которая была для меня предпочтительной. Я верила, что на страх смерти и депрессию папа отреагировал отречением от всего, что имел: от жены, дочери, работы, от охристого одеяла, рубашек, пальто, цветочных горшков, будильников, игры скребл, от прохудившейся крыши, от фотографий, на которых больше не узнавал себя, от длинного, как галерея, коридора, от всех этих книг, от всей этой жизни. В противоборстве с подступающей смертью, которая приковывала его к постели, он произнес магическую фразу: «Отныне мне ничто не принадлежит».

Шестой ноктюрн (послеполуденный)

Мы с мамой и Сарой прячемся в туалетах какого-то корабля, мы то ли по ошибке, то ли случайно оказались на его борту без билетов, открыли на палубе люк и каким-то образом пробрались в туалет. Мы с Сарой в женском, мама в мужском. Слышатся голоса, раздаются шаги, нас ищут, нас обнаруживают. Сару вытаскивают из кабинки, она защищается, кивая на большой черный мешок и повторяя: «Мы его просто нашли, клянусь вам, мы ни в чем не виноваты». Она права, мы ни в чем не виноваты, но лучше нам молчать, чтобы не сболтнуть лишнего, а вообще мы должны были избавиться от мешка и только потом сесть на корабль, но почему-то нам это не удалось. Мама расчесывает волосы, говорит, что оправдываться поздно, и строго добавляет: «А еще мы все босые», как будто это чья-то вина, что мы остались без обуви. Матросы окружают мешок, осторожно открывают его, будто внутри бомба, вынимают две ноги, парик, руку, культю, я не знаю, кто эта женщина, это не мы расчленили ее и положили внутрь, они думают, что это сделали мы, но это не мы, они начинают злиться, кричать, угрожать нам. Кровать отвергает меня, ненавидит меня, я просыпаюсь, а мешки по-прежнему стоят на полу рядом со мной.

Выдох

Мама не спала. Войдя к ней в спальню, я села на стул у кровати.

Я не стала говорить: «Это та самая комната, где ты спала с моим отцом».

Вот что я сказала:

– Помнишь, однажды вечером мы смотрели фильм, где девочку на две недели привозят к бабушке, которую она никогда не видела прежде?

Мать откинула простыню.

– Там еще играет такая блондинка с глазами навыкате?

Я не стала говорить: «Там еще была сцена с деревом».

Она взяла с тумбочки стакан воды и попила.

– Помню смутно. Хороший, кажется, фильм.

Это произошло мартовским вечером на второй год после исчезновения отца. Мы поужинали, я щелкала пультом от телевизора, переключаясь с канала на канал в поисках укрытия от новостных программ, и случайно остановилась на канале «Квартарете». Показывали фильм о том, как маленькая девочка гостит в деревне у бабушки и очень скучает, потому что родители уехали в путешествие без нее. Внучка всю жизнь прожила в городе и побаивается бабушку, даму со светлыми косами и взглядом ведьмы. Постепенно девочка привыкает к миру варенья, сервантов, козьего молока и ночных сипух.

Примерно на середине фильма мама перестала дремать, укутала колени одеялом, и мы досмотрели эту бесхитростную киноленту вдвоем. День отъезда внучки приближается, и они с бабушкой решают посадить дерево, которое будет напоминать им о проведенных вместе летних днях. На экране появляется участок лужайки, выбранный героинями для посадки, затем лица бабушки и внучки, затем опять земля. Две лопаты, натыкаясь друг на друга, роют яму. Бабушкина лопата. Первые комья земли. Внучкина лопата. Новые комья.

Не в силах переключить канал, я ждала, что мама заговорит первой. Но она лишь молча глядела на экран, и в ее глазах мелькали цветные отражения – зеленая трава, коричневая земля, серые лопаты. Тела моего отца нигде не было, и я не могла двинуться с места, всей душой веря – нам нет прощения и не на что надеяться.

Я сказала:

– Припоминаешь?

Мама ответила, что это был веселый детский фильм.

– Героини копали яму.

– Не помню такой сцены.

– Они собирались посадить дерево, а мне казалось, что роют могилу.

Мать встала с кровати.

– Прошло двадцать лет! Почему ты до сих пор думаешь об этом?

– Я всегда думаю о том, что помню, а также о том, чего не помню. В моей голове есть место для всех типов мыслей.

– Ты этим еще и хвастаешься? Так ведь и свихнуться недолго.

– Я не хвастаюсь, а просто рассказываю тебе, как устроен мой мозг.

– Да прекрати уже, Ида, бога ради! Мы с тобой посмотрели хороший фильм, приятно провели время. Никакой могилы героини того фильма не рыли. Ты и твоя мать скоротали вечер перед телевизором – чем не воспоминание? И незачем огороды городить.

Перед мамой я чувствовала себя обвиняемой, которая клянется в своей невиновности, но в глубине души все-таки ощущает за собой вину.

– Раз ты забыла, я должна помнить вдвое больше. Это ты заставляешь меня удваивать усилия.

– Ты утверждаешь, будто все помнишь, но это ничему тебя не учит. Я не забыла, Ида. Мы уже достаточно нажились с этой болью, которую ты упорно пытаешься поднять на поверхность, но все проходит, а любая боль притупляется. Прошлое никогда не бывает одинаковым, через много лет его можно описать по-другому, слышишь? Тебе же только и надо, чтобы я тосковала до изнеможения и скорбела о человеке, который нас отверг. Твой отец растоптал мою жизнь, но это тебя не волнует, ты смакуешь свое страдание и даже подумать не желаешь о том, как я жила, оставшись без мужа с дочерью-подростком. Он ушел, и мы уже не узнаем куда. То, что люди испытывают в первые дни отношений, не имеет ничего общего с тем, что происходит дальше. Брак начинается тогда, когда все эти охи-вздохи заканчиваются. Зачем ты вышла замуж, раз дети тебе были не нужны? Если намеревалась стать матерью, не нужно было откладывать. Теперь ты заявляешь, что не хочешь детей, а ведь когда-то говорила, что, если у тебя родится сын, ты назовешь его Себастьяно в честь отца.

Мама ничего не придумала. Давным-давно, словно в другой жизни, я была маленькой девочкой, которая обнимала отца и гладила его бороду, качала кукол и мечтала о сыне, который будет носить его имя. Мать сохранила это воспоминание и возвращала его мне сияющим и отчетливым. Я хотела бы ответить, что никакого Себастьяно не существовало, но тогда погрешила бы против истины: живой или мертвый, Себастьяно был и будет всегда.

– То есть ты предлагаешь мне подарить жизнь сыну и назвать его в честь папы? Произвести на свет ребенка, который никогда не узнает, чье он носит имя – живого человека или мертвого? Я не дам ему ни имени, ни жизни, потому что, пока тело моего отца не обрело пристанища, покоя не будет ни у меня, ни у детей, которых я могла бы родить, – выпалила я на одном дыхании, ощущая себя персонажем греческой трагедии.

На мой выпад мама ответила молчанием. Почувствовав победу за собой, я решила сменить тему и предложила сходить за покупками к ужину, но мама сказала, что у нас и так все есть. Мне же хотелось выпить местного пива, легкого и пенистого, взять его прямо из холодильника продуктового магазина рядом с домом. Мне нужен был кислород, много кислорода; выйдя на улицу, я жадно задышала. Едва я вошла в магазин, его владелица приветствовала меня по имени. Мне были неприятны напускное добродушие и памятливость этой сварливой старухи, которая отличалась таким деспотизмом, что никогда не оставляла в лавке за главного ни одного из своих детей и безраздельно правила королевством прилавков, созданным задолго до моего появления на свет. Она оставалась такой же, что и в моих воспоминаниях, разве что двойной подбородок превратился в тройной, а морщины стали более глубокими и многочисленными. Выйдя на улицу, я дошла до пьяццетты вблизи торренте Трапани, с недавних пор переделанной в детскую площадку, села на скамейку, откупорила бутылку, сделала первый глоток пива и подумала о Пьетро.

За несколько дней до моего отъезда в Мессину мы решили отметить окончание сезона моей программы и отправились ужинать в свой излюбленный ресторан. Я взяла мясо и салат из цикория, муж выбрал фетучини, а вместо обычной полбутылки домашнего красного заказал целую бутылку фриульского вина. С первым бокалом я почувствовала, как спадает усталость. Весь август я трудилась без отдыха, мучаясь от римского зноя и толп туристов, невыносимо страдая в метро и за вечно закрытыми ставнями. Пьетро что-то рассказывал, но я слушала его вполуха, он жаловался сперва на работу, потом на вечно ломающуюся машину. За вторым бокалом я окончательно расслабилась, официант принес нам заказ, я вытянула ногу под столом, чтобы подразнить мужа, как в первые дни нашего знакомства. Он опустил руку и погладил мою лодыжку, затем кивнул и отлучился в туалет. Я знала, что он пошел мыть руки. Его ласки были нежными и пикантными, но привычка к чистоте напомнила мужу, что мы все еще сидим за столиком в ресторане и что нам нужно трогать не только друг друга, но и приготовленную для нас еду. Я утопила разочарование в третьем бокале и в послеобеденном дижестиве с крендельками. Когда мы вернулись домой и легли спать, муж притянул меня к себе и робко поцеловал. Я не отреагировала на его заигрывания, и он почти сразу отстранился.

Желание умеет быстро улетучиваться и не возвращается по первому зову или потому, что так надо. Мы с Пьетро старались вернуть то неуловимое, что нас угораздило утратить, но терпели в этих попытках поражение за поражением.

В послеполуденный час улицы были безлюдными. Я покрутила головой по сторонам и вдруг увидела знакомый стройный силуэт. Молодая женщина со светлой вьющейся шевелюрой переходила дорогу и оживленно болтала с кем-то по телефону.

– Сара! – ахнула я и бросилась догонять подругу юности.

Та удивленно обернулась, кивнула на телефон в руке и простилась с собеседником, пообещав, что перезвонит ему при первой возможности.

– Привет, Ида, какими судьбами?

– Да вот, мама попросила приехать и помочь разгрести завалы старого хлама в доме.

– Надолго ты здесь?

– Побуду еще несколько дней, моя программа не выходит в эфир до октября, так что у меня, считай, отпуск. Ты обитаешь в этом районе?

– Нет, недавно перебралась повыше, в Аннунциату, купила квартиру в новом жилом комплексе «Ле Джаре»[12]12
  Название жилого комплекса (итал. Le Giare) переводится как «Кувшины».


[Закрыть]. Здесь я по работе, нужно осмотреть беременную кошку одной клиентки.

– Не сомневаюсь, что ты самый компетентный и востребованный ветеринар в городе. Прости за нескромный вопрос – с кем живешь?

– У меня есть чудесный таксик по имени Аттила.

– Как насчет того, чтобы вместе поужинать?

– Не могу, Ида, работы вагон, да к тому же я сейчас одна в клинике. Передавай привет маме. Ну, пока!

Она ни о чем меня не спросила, ни словом не упомянула мою работу, не похвалила и не поругала программу. Интересно, Сара ее слушает? Иногда я подворовывала для своих историй сюжеты из ее жизни. С тех пор, как мы перестали дружить, новыми подругами я не обзавелась и сейчас вдруг почувствовала, что сильно скучала по Саре все эти годы. Ее холодность оставила в моих руках пустоту. Я стояла, и мне все мерещилось, будто я обнимаю воздух.

Вернувшись на детскую площадку, я увидела филиппинку с двумя дочками, одна забралась на качели, другой захотелось поиграть в классики, нарисованные на земле несмываемым желтым маркером. Мать села на скамейку напротив, старшая дочь не желала слезать с качелей и упрямо раскачивалась, будто бросая вызов небу. Я вдруг почувствовала, что должна поиграть с младшей девочкой. Поймав приветливый взгляд ее матери, я улыбнулась, подошла к классикам и первая кинула камешек. Девочка оторопела, но, увидев, что прыгунья из меня слабая, набралась храбрости и заскакала вслед за мной. Я прыгала и стискивала зубы, прыгала снова и снова, я выиграла первый раунд, выиграла второй и проиграла третий. Мне казалось, что в мире нет больше никого, кроме нас двоих, двух незнакомых друг другу девочек тридцати шести и семи лет от роду, которые самозабвенно скачут по нарисованным клеточкам и могут грустить и смеяться, терпеть поражение и побеждать.

Ближе к вечеру, когда жара стала спадать, мы с мамой поднялись на террасу. Никос и его отец работали над парапетом.

Солнце село чуть раньше, чем накануне, дни становились короче. Весело взглянув на меня, Никос подошел и вполголоса спросил:

– Ну, как успехи? Уже решила, что выкинешь?

– По правде сказать, мне тут вообще ничего не нужно, кроме одного предмета, – отозвалась я, думая о своей красной шкатулке.

– Ну и ехала бы обратно к мужу, зачем бросила его так надолго? – поддел он.

– Составляю маме компанию, пока вы здесь трудитесь. И потом, не ты ли утверждал: «У каждого в жизни есть только один дом»?

– Я, было дело. И потом, когда в доме хозяйничают двое чужих мужчин, осторожность не помешает, – усмехнулся Никос.

– Точно. – Я посмотрела на шрам на его левой скуле и, сама от себя не ожидая, выпалила: – А откуда у тебя этот шрам, если не секрет?

Он молча отвел глаза и снова принялся за работу.

– Извини, – опомнилась я. – Язык мой – враг мой. Просто подруг у меня нет, даже словом перемолвиться не с кем. В Риме хотя бы с мужем могу поговорить. С мамой… ну, она сложный собеседник.

Мой голос дрогнул, я почувствовала себя глупо. Зачем я все это рассказываю, какое Никосу дело до проблем женщины много старше его? Тут парень посмотрел на меня так, словно я сказала нечто, безмерно его взволновавшее.

– С родителями разговаривать – вообще засада. Им трудно понять своих детей. Часто бывает легче довериться тому, кого совсем не знаешь.

«Вот бы хоть разок поболтать с ним по душам», – загадала я желание. Никос оказался храбрее меня.

– Что ты делаешь завтра вечером?

– Ничего, – ответила я, радуясь обещанию, прозвучавшему в его словах. – Ровным счетом ничего не делаю.

– Тогда после работы я тебя кое-куда свожу, – заявил Никос достаточно отчетливо и в то же время так, чтобы ни моя мать, ни его отец ничего не услышали.

Перед сном, прежде чем выключить телефон и поставить его на зарядку, я прочла сообщение от мужа, который желал мне спокойной ночи.

Пакетик с рисунком в цветочек, предназначенный для хранения зарядного устройства, был одним из немногих предметов, которые я вынула из чемодана и положила на виду на старый поднос. Я потянулась за пакетом, и мои пальцы коснулись аккуратно сложенного пожелтевшего листка бумаги. Рука, тотчас подхватившая и развернувшая его, принадлежала той девочке, которая двадцать с лишним лет назад вынула этот листок с инструкцией из коробочки, выброшенной в мусорное ведро, убрала находку в карман и, придя в школу, заперлась в туалете, чтобы прочесть произведение, повествовавшее о болезни ее отца. Это был своего рода роман, главы которого посвящались симптомам, показаниям, противопоказаниям и дозировкам. Агорафобия, социальное тревожное расстройство, генерализованное тревожное расстройство… Женщина, держащая этот листок в руке, смотрела на строчки глазами той девочки – глазами, которым не требовалось читать, чтобы узнать правду.

«Не забудь покормить папу обедом», – говорила по утрам мама и отправлялась в музей, поручая мне важное задание, от которого – то ли из-за страха, то ли из-за неумелости – сама уже отказалась.

«С тобой отец ест охотнее, он ест только с тобой», – повторяла мать, пристально глядя на меня, а я вспоминала, как в прежние годы мы с папой ходили гулять и он учил меня кататься на роликах. По пути домой мы непременно делали остановку возле одного и того же гриль-бара, где покупали жареную курицу и три порции картошки, иногда даже четыре, потому что я не могла насытиться этой восхитительно пахнущей вкуснятиной. Дойдя до любимой скамейки с видом на море, мы садились и начинали пировать. Не снимая коньков, я бочком ложилась на скамью, свешивала ноги, клала голову на колени отца, и он кормил меня, точно птенчика. Я жевала и смеялась, он смеялся вместе со мной, мы представляли себе, как вернемся домой и мама станет ругаться, что мы опоздали к обеду, затем с подозрением принюхается и обвинит отца, что он опять кормил меня всякой ерундой и перебил аппетит. «Ну вот, ребенок наелся не пойми чего и от нормальной еды нос воротит!» – подражая матери, восклицала я. Папа смотрел на меня во все глаза и восторженно хлопал в ладоши, я раззадоривалась и сильнее вживалась в роль гневающейся матери – поднималась на ноги, пошатываясь на роликах, клала руки на бедра и начинала свой номер на бис.

Отец хохотал, закуривал трубку, просил выступить еще.

Спустя пару лет все изменилось. Папа вернулся с работы сам не свой. Прошел в спальню, разулся, снял брюки, рубашку, носки, занял свою половину кровати и застыл в неподвижности. Я подходила к нему, заводила разговоры, он в ответ лишь кривил губы. Не желая, чтобы меня вот так отвергали, я перестала приближаться к родительской постели, молча плелась к себе, забиралась с ногами на кресло, листала лежащий на столе дневник и мысленно отмечала звуки, доносящиеся из комнаты, где коротал свои дни отец, – шелест одежды и простыней, шорох тапочек, безудержный топот самоуничтожения… Теперь мой отец состоял исключительно из этих звуков, он не доходил даже до кухни, где мама оставляла кастрюли с едой и записки с руководящими указаниями.

«Папа ест только с тобой», – каждое утро повторяла мать.

На цыпочках идя мимо приоткрытой двери спальни, я заглядывала внутрь и видела отца, скорчившегося под одеялом. Из папиных ушей торчали наушники, подключенные к радио, его глаза сочились влагой, будто подтекающие батареи. Отопительный котел дома нагревался, прилежно подавал воду в трубы, булькал и пыхтел, но все равно не мог донести тепло до дальних помещений, и те оставались сухими, а значит, холодными. Самой сухой и холодной была моя комната. Чтобы согреться, я отправлялась в кухню, кипятила воду, закидывала в нее макароны, вынимала из духовки поставленный туда мамой сотейник с теплым мясным соусом, накрывала на стол и ждала отца. В положенное время выключала плиту, откидывала макароны на дуршлаг, пересыпала обратно в кастрюлю, заправляла соусом, раскладывала еду по двум тарелкам, съедала обе порции, убирала со стола и составляла посуду в мойку. Приходя с работы, мама видела в раковине грязные тарелки и верила, что все идет как надо.

Мне отлично удавалось делать вид, будто я забираю отца из его воображаемого мира и возвращаю в семью. Стоило ли отказываться от такой простой и в то же время важной миссии?

Я прочла до конца то, что нужно было прочесть.

Ни разу – ни разу! – отец не встал с постели, чтобы вознаградить меня за старания. Оболочка для неизвестных мне мыслей, в которую превратилось его тело, не могла прервать свой саморазрушительный ритуал и воздать должное мне, своему хранителю.

Каждый день я терпела поражение, каждый день после обеда выходила из кухни в коридор, на мгновение замирала перед дверью в родительскую комнату и смотрела, как отец лежит в прежней позе, с наушниками в ушах и пустотой во взгляде; его исхудалое тело укрывали несколько одеял, в батареях неумолчно журчала вода. Мне отчаянно хотелось уйти как можно дальше от корпуса для часов в коридоре, от недоеденной пищи, от остатков макарон и помидоров в мусорном ведре, от ответственности, которую возлагала на меня мама, от небытия, в котором отец пытался похоронить себя и нас. Чтобы выжить, я должна была добираться до письменного стола – тот представлялся мне спасательным кругом. Уроки и школьные обязанности были моим единственным шансом остаться в живых.

Голова разболелась, я встала, поднялась на носки и потянулась руками к потолку. Затекшие конечности выполняли команды мозга неохотно. До моего слуха донеслось бульканье воды в трубах.

Батареи центрального отопления в доме были теми же, что и при отце. Они согревали мамины зимы после моего отъезда, им же предстояло делать эту работу грядущей зимой. Куда девать старые вещи, я пока не знала, но вдруг сообразила, что́ необходимо сделать прямо сейчас. Перешагнув через плетеную корзину и стопку журналов, я подошла к радиатору, висящему на стене позади стола. Из-за него со всех сторон выглядывали комки пыли. Надо немедленно все вымыть и вычистить, для этого нужны сильные руки и моющие средства, а еще время и терпение. Когда я дунула, в воздух взвилось черное облако маминого безразличия. Я повернула краник с левой стороны и спустя несколько секунд услышала хлопок, какой раздается, когда откупориваешь бутылку с газировкой. Сжатый воздух в трубе поднял оставшуюся в батарее воду и выплеснул ее прямо мне на ноги. Отскочив, я выбежала в коридор и громко крикнула, обращаясь к матери:

– Чем ты занималась все эти годы? Почему ничего не делала и ни за чем не следила?

На привычном месте в ванной я отыскала сиреневый тазик, в котором мыла руки и лицо, когда еще была слишком мала, чтобы дотянуться до раковины. Достав его, я энергично взялась за работу – стала мыть все радиаторы в доме. Начала со своей комнаты – из батареи долго лились струи грязной воды, но постепенно она сделалась чище и наконец почти прекратила капать. Затем пришел черед радиаторов в кабинете, гостиной, коридоре и кухне. Когда таз наполнялся, я шла в туалет, выливала грязную воду в унитаз и несколько раз тщательно промывала таз под краном, будто дезинфицируя. Мать с изумленным видом следовала за мной из комнаты в комнату и не произносила ни слова.

– По-твоему, никогда не спускать воду из батарей – это нормально? – повторяла я, с укором посматривая на нее. – Это же твой дом, ты здесь живешь!

Словно трудолюбивый муравей, я переносила из комнаты в комнату таз с водой и свое желание довести дело до конца. В последнюю очередь вошла в спальню родителей – самую теплую комнату в доме. В батарее почти не было воздуха, из краника вытекло всего несколько капель воды.

В ванной я снова отвернула кран и вымыла таз дочиста. Переведя дух, прислушалась. Будь дом живым существом, а стены – его бронхами и легкими, можно было бы сказать, что он снова дышит полной грудью, исцелившись после тяжелой и продолжительной болезни. Я со спокойной душой улеглась спать.

Не в силах уснуть, я крутилась в постели и еле сдерживала судорожное желание расхохотаться. Включила телефон и позвонила Пьетро. Он отозвался сразу. Я не стала говорить ни о визите к соседям, ни о батареях, а лишь пожаловалась на усталость. Муж в ответ сказал, что в Риме сегодня шел дождь, в нескольких предложениях описал завязку сюжета американского фильма, который шел в эти минуты по телевизору, и добавил, что поужинал готовой едой, купленной в пиццерии недалеко от работы.

– Молодец, но ты хоть иногда сам что-нибудь вари, нельзя питаться одной ресторанной едой, – прокомментировала я.