Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Фонари на террасе

Счастья нет, но есть счастливые моменты. Мысленно продолжая слышать теплый голос мужа, я поднялась на террасу узнать, сумею ли воспользоваться другим шансом, который мне выпадал.

Никос с отцом хлопотали на раскаленной террасе. Действовали они споро, время от времени перекрикиваясь на смеси диалекта и всем привычного итальянского. Стоило мне появиться, они перестали разговаривать, но не работать, и никто из них не посмотрел на меня. Я подошла к Никосу, который колдовал над основанием под фонарный столбик. Мама захотела, чтобы вдоль края террасы поставили восемь фонарей. «Если не продам дом сразу, может, буду закатывать по ночам вечеринки», – прокомментировала она свое желание. Я ничего не сказала, а сама подумала: «Даже если мама никогда не продаст дом, даже если я буду приезжать сюда чаще, мы все равно не станем устраивать вечеринки на террасе, потому что мы ничего не делаем вместе и потому что летние вечеринки – самое тоскливое, что только можно вообразить».

Как-то раз одноклассник пригласил меня и Сару на день рождения. Дело было незадолго до злополучной поездки на пляж Сциллы. Сара тогда уже встречалась с Фабио, но не позвала его с собой. Мы нашли нужный дом, позвонили в дверь и поднялись в роскошную квартиру с просторной гостиной, великолепными люстрами и множеством хрустальных безделушек в стенных нишах. На столе стояли подносы с мессинской фокаччей с помидорами, цикорием, сыром и анчоусами и кувшины с охлажденным пивом. Народу собралось мало, большинство наших уже уехали со своими семьями в загородные дома на побережье. Мы ели, пили и болтали, как вдруг мать именинника вбежала в гостиную и с тревогой спросила, все ли у нас благополучно. Мы закивали, недоумевая, что могло ее так напугать, и она рассказала, что в одну из квартир этажом выше хотел залезть вор. Он собирался проникнуть в дом через окно, но провалился в световой колодец, получил смертельную травму и мгновенно скончался. Дама добавила дрожащим голосом, что приехала скорая помощь, которая сейчас увезет тело. Сообщив нам новости, она вышла за дверь и закрыла ее, будто пытаясь защитить нас. Несколько секунд в гостиной царило молчание, затем гул голосов возобновился. Одна я не нашла в себе сил веселиться дальше и убежала на балкон. Встав у парапета, обвела долгим взглядом улицу, темную, несмотря на огни кораблей в порту, и прерывисто вздохнула, чувствуя несказанную печаль. Постояла так и вернулась в гостиную. Тоска прошла или, может быть, преобразовалась во что-то другое.

Никос по-прежнему возился с основанием под будущий фонарь. Сделав паузу, парень вопросительно уставился на меня.

– Идем? – сказала я.

– Пока занят. Работаю.

– Идем, – повторила я, – для работы сейчас слишком жарко.

Синьор Де Сальво тоже остановился и недоуменно взглянул на меня.

– Зову Никоса на прогулку, – произнесла я громко, стараясь придать лицу дружелюбное выражение.

– Простите, синьора, но без сына я не смогу закончить сборку фонарей, и моя работа застопорится.

– Поверьте, мы никогда не будем их зажигать. Никто не станет закатывать на террасе вечеринок, я тут давно не живу, а мама гостей не приглашает, так что эти фонари нужны нам, как телеге пятое колесо.

– Как бы то ни было, мы должны собрать их сегодня. И, с вашего позволения, вы не можете знать, что будет делать на этой террасе ваша матушка. Дети полагают, будто им известно о родителях все, но они заблуждаются.

«А еще видят то, чего не хотели бы видеть, и потом не могут забыть об этом всю жизнь», – мысленно ответила я и задумалась: интересно, какой видится моя мать другим людям вне контекста ее брака и исчезновения мужа? Кто для них эта дама со стройной фигурой и строгим лицом, такая чувственная в своей суровости? В голову тотчас полезли воспоминания о Скупердяе – так я называла человека, с которым встречалась мама спустя шесть лет после того, как отец от нас ушел. Скупердяй занимался торговлей, и я возненавидела его с первой минуты. Все внимание я сосредоточивала на его недостатках, худшим из которых была жадность. Я терпеть не могла выражение его брюзгливого лица в те минуты, когда он рассчитывался с клиентами, терпеть не могла его манеру все переводить на деньги. Мне было девятнадцать, и мужская скаредность меня ужасала. Перебирая в памяти те дни, я живо представила себе, как мать, когда я уеду, звонит Скупердяю и приглашает его в гости. Они поднимаются на террасу, мать зажигает новые фонари, разливает кофе по чашкам, они вместе усаживаются на качели или под навес, прихлебывают кофеек, вспоминая старые времена, блуждают взглядами по побережью, наблюдают за движением паромов и за небом над Калабрией, которое то затягивается облаками, то проясняется.

– Полно вам, небо не упадет на землю, если вы сделаете перерыв и вернетесь к работе после обеда, – не отставала я от синьора Де Сальво.

Мама встречалась со Скупердяем несколько месяцев, и все это время я, как могла, портила ему жизнь. Когда они приезжали забрать меня с лекций в университете или подвозили куда-нибудь на нашей машине – нашей, принадлежавшей мне и матери, – я злилась оттого, что Скупердяй разрушает привычные мне треугольники – мать, отец и я, мать, дом и я, мать, машина и я. Было важно не допустить появления новых треугольников и уж тем более образования четырехугольников. Зачем этот мерзкий Скупердяй лезет в нашу семью, по какому праву занимает переднее сиденье рядом с мамой и вынуждает меня ютиться на заднем? Меня бесило, что каждый раз, когда мне предстояло залезть в подъехавшую за мной машину, Скупердяй открывал дверь, выходил, складывал и отодвигал свое сиденье, учтиво пропуская меня в салон. Я сгибалась в три погибели и заползала в машину, ощущая себя принцессой в изгнании, после чего со всей силы упиралась коленками в спинку сиденья, на котором уже успевал устроиться Скупердяй. Мама ничего не замечала, Скупердяй ерзал и пытался сесть поудобнее, но мои ноги неумолимо впивались прямо в его крестец; если бы только сумела, я подняла бы их выше и постаралась нанести физический ущерб его ребрам – на спасение мой противник мог не надеяться. Я пыхала гневом и толкалась, а Скупердяй, стиснув зубы, выносил мои издевательства, понимая, что, отругай он дочь своей возлюбленной или хотя бы просто сделай ей замечание, их с мамой отношениям придет конец. Когда Скупердяй выходил из машины, я читала на его лице непередаваемое облегчение. Битва завершалась моей победой. Некоторое время спустя Скупердяй и мама расстались, и я больше не видела его. Он предлагал маме жить вместе, но она не соглашалась ни переехать к нему, ни поселить его в нашем доме, так что их любовная история не имела будущего. То, как закончился этот эпизод нашей жизни, я до сих пор считаю самым большим проявлением материнской заботы.

– В любом случае, этот дом и мой тоже, – изрекла я напоследок и спустилась с террасы, не теряя надежды на предобеденную прогулку.

Аннунциата

На улице было очень тепло, и с каждой минутой воздух прогревался все сильнее. Выйдя из дома, я направилась к собору, на фасаде которого каждый день ровно в двенадцать часов разыгрывается одно и то же представление: лев рычит, защитницы города Дина и Кларенца звонят в колокола, петух поет, а смерть с косой по очереди указывает на фигуры, олицетворяющие детство, молодость, зрелость и старость. Мне захотелось вернуться на площадь и, прищурив глаза, послушать «Аве Марию» Шуберта. Помню, в школьные годы учительница распахивала в этот час окно, и мы, замерев за партами, напрягали слух, стараясь уловить аккорды знакомой мелодии. В дни, когда ветер дул в сторону школы, гул звуков собора и полуденная музыка долетали до наших ушей и сердец. Став студенткой, я сохранила эту привычку и, дождавшись двенадцати дня, непременно выглядывала в окно лекционного зала, предвкушая бой музыкальных часов. Если я находилась неподалеку от собора, то обязательно устремлялась к нему, смешивалась с толпой туристов и бросала нетерпеливые взгляды на колокольню, поторапливая стрелки часов. Когда длинная стрелка догоняла короткую, полдень раскрывался передо мной во всем своем очаровании.

Я уверенно шагала в сторону соборной площади, но сердце все сильнее сжималось от боли. За столиками кафе я видела матерей и отцов, которые, проводив детей в школу, уже приступили к работе, успели немножко устать и выбежали глотнуть кофейку. Я смотрела на этих людей, но видела не их, а папу, который отводил меня в мою школу и шел в свою, и маму, спешившую на работу в музей. Ощутив прилив ностальгии, я вздохнула. Взгляд машинально принялся искать море.

Вода оставалась безучастной к моей печали. Внезапно меня охватило желание действовать, переродиться, взять жизнь в руки, погрузиться в настоящее и завершить хотя бы одну из моих неоконченных историй. Может быть, мама права и мне ни к чему дни напролет копаться в прошлом. Какую бы силу мы ни приписывали собственным мыслям, они не изменят того, что уже случилось. Пожалуй, стоит поехать на побережье, выбрать пляж поприличнее и искупаться. Да, мне нужен заплыв – долгий, освобождающий, очищающий. Но я не решалась отправиться к морю одна, воспоминания о кошмарном сне в ночь перед отъездом были слишком яркими, слишком пугающими. Я с удовольствием поплаваю, если на берегу меня будет кто-нибудь ждать, и единственным человеком в Мессине, который подходил на эту роль, была Сара.

Собравшись с духом, я стала подниматься по вертикалям улиц-торренти и вскоре очутилась в Аннунциате. Я знала, что могу не застать Сару дома или, того хуже, увидеть ее и снова ощутить холод, с которым она отнеслась ко мне во время нашей случайной встречи неподалеку от детской площадки. Разумеется, я уже поняла, что Сара не горит желанием возобновлять наши отношения, но я скучала по ней и стремилась во что бы то ни стало воссоединиться с подругой школьных лет.

Игра стоила свеч.

По обе стороны от меня возвышались многоэтажные здания кондоминиумов, построенных несколько десятилетий назад и ставших новой архитектурной доминантой города. Забравшись еще выше, я заметила впереди дома, окруженные садами, каких в центре Мессины отродясь не было – в таких садах наверняка приятно сидеть летними вечерами и любоваться городом, который отсюда выглядит как миниатюра самого себя. Видимый и воображаемый, город вдруг показался мне крошечным: военный порт, очертаниями напоминающий серп, пролив, вершина колокольни, лодки, корабли, паромы, названные в честь Харона, мифические создания Сцилла и Харибда, вереница машин на перекрестке, клумбы с увядшими цветами, туманная завеса над торренте Боччетта и грузовые суда, которые везут на Сицилию разные товары… Вид сверху напоминал уменьшенную копию места, где я жила. Город был мне знаком вдоль и поперек, однако я никогда не смотрела на него с такого ракурса. Интересно, каким видит и представляет его себе Сара?

Подойдя к воротам жилого комплекса «Ле Джаре», я поискала знакомую фамилию на табличке у домофона. «Ура, нашла!» – обрадовалась я и тут же ощутила невероятное смятение, ведь мы с Сарой давно перестали быть подругами.

Наша дружба завершилась на пороге двадцатилетия. Свидетельницами жизни друг друга мы побыли достаточно, и ни одна из нас больше не желала исполнять эту роль. Тяжелейший период юности мы прошли, двигаясь параллельными путями и время от времени помогая она мне, а я ей подняться, чтобы шагать дальше.

Я нажала нужные кнопки на клавиатуре домофона.

– Кто?

– Привет, Сара. Я тебя не отвлекаю?

«Ну вот, мы превратились в два взрослых голоса, переговаривающихся через интерком», – мелькнуло у меня в голове.

Было бы глупо лукавить, что я случайно шла мимо: среди жилых комплексов Аннунциаты никто просто так не слоняется.

– Ида? Я сейчас на работу уезжаю. Подожди минутку, уже выхожу.

Сара меня сразу узнала, но в дом не пригласила. Отчужденность в ее голосе укрепила мои подозрения: очень похоже на то, что, пока я любовно хранила воспоминания о нашей дружбе, в душе Сары для меня осталось только учтивое безразличие.

Дверь открылась, и мне навстречу вышла Сара в фиолетовом хлопчатобумажном платье и кожаных сандалиях. Остановившись на полпути к воротам, она поправила волосы, порылась в сумке. Подняла взгляд и поджала губы. Я с трудом удерживалась, чтобы не заулыбаться во весь рот. Мне хотелось бы распахнуть ворота, подлететь к Саре, крепко обнять ее, измять ей платье, испортить прическу, сказать ей, что она красавица, и вдвоем с ней найти нужные слова, которые помогут нам вновь почувствовать себя близкими людьми. Однако от Сары исходила враждебная вежливость, не оставляющая мне надежды.

– Сара, прости, я…

– Не волнуйся, – отмахнулась она, выходя за ворота. – Я опаздываю, надо было раньше выехать. Уф, жарко-то как. Ты сюда пешком пришла?

– Ага. Меня заинтриговало название твоего жилого комплекса, хотела посмотреть, на что он похож. День сегодня какой-то муторный, вот я и подумала – а вдруг ты согласишься сходить со мной на пляж? Заедем ко мне, я купальник захвачу…

– Нет, Ида, мне нужно на работу. В клинике будет настоящий дурдом, на прием записана куча народу. Если хочешь, я подброшу тебя до дома, мне по пути.

Мы дошли до крытой парковки, Сара вынула из сумки ключи и подошла к модному автомобильчику (мой муж назвал бы такую машину «консервная банка»), щелкнула брелоком сигнализации и открыла дверь, извинившись за беспорядок в салоне.

– У меня вечно нет времени на уборку, – добавила она, оправдываясь скорее перед собой, чем передо мной.

Когда я садилась на сиденье рядом с водительским, в голове мелькнула знакомая фраза: «Гнездятся они только там, где грязно».

Сев за руль, Сара стала выглядеть более расслабленной и уверенной в себе: казалось, она почувствовала некую защиту и вмиг успокоилась. Она сосредоточенно вела машину, а я поглядывала на нее с восхищением и благодарила судьбу за то, что мне удалось отыскать подругу юности. Голос, облик, близость Сары были бесценным подарком, завернутым в упаковку из ледяной отстраненности, но я радовалась и этому.

Машина выехала на дорогу и покатила по крутому спуску в сторону побережья. Я зачарованно наблюдала за Сарой, которая так непринужденно управляла автомобилем, и вдруг перед моим взором отчетливо возникла фигура отца. Не его призрак в виде воды, а почти живой человек.

Отец выбрался из моря, повернул в противоположную от нас сторону и зашагал по улице босой, в изодранной волнами одежде, задубевшей от соли, в синей куртке, которая не выходила из моды целое десятилетие после его смерти и которую он, изнуренный и разбитый болезнью, но все еще сохранявший остатки франтовства, купил незадолго до того, как лег в постель и больше уже не вставал. Его давно не было с нами, а люди в таких куртках попадались мне навстречу чуть ли не каждый день. Видя знакомые присборенные рукава, эластичные манжеты и воротничок, я вся сжималась от страха. Мода на другую одежду менялась, но эта куртка, кажется, пришлась по душе всем без исключения мужчинам нашего города.

«Не растет», – говорила я себе, думая о тринадцатилетней девочке, которая жила все эти годы в моей душе.

«Не меняется», – вторила мне отцовская куртка.

То, что не преобразуется, нельзя назвать реальным. В моей жизни не происходило перемен, все словно застыло в том виде, в каком было на момент исчезновения отца.

Я перевела взгляд на Сару. Не переставая крутить руль, она включила радио и стала слушать новости.

– Сара…

«Скажи, ты тоже это видела? – мысленно обратилась я к подруге. – Ты видела то же, что и я, когда приходила ко мне делать уроки, а мой отец продолжал обитать в доме в виде сырых пятен на потолке, в виде воды, которая не желала утекать?»

– Что, Ида?

«Что-что… – горько вздохнула я про себя. – Мы на Сицилии, сейчас сентябрь, жара в разгаре, но я не сумею войти в воду, если тебя не будет рядом. Что же со мной творится?»

– Понимаешь, я не хочу идти на пляж одна.

– Прости, Ида, я действительно не могу.

«Со стороны мои слова звучат как блажь капризного ребенка, – сообразила я. – В ответ на это Сара лишь сильнее отдалится, да она и так не хочет меня слушать, ей на работу надо. А я только что видела отца, я видела его».

Стремясь выйти из оцепенения, в которое меня поверг этот мираж, я спросила:

– Как дела в клинике?

Мой голос дрожал, но Сара ничего не заметила и принялась жаловаться на неопытных и бездарных коллег, на их дурацкую самонадеянность, которая ставит под угрозу жизнь животных, на антисанитарию, на кошек, собак, канареек, на странноватых владельцев экзотических зверей и их эгоистичные претензии. Каждая фраза, каждая интонация Сары кричала о том, насколько ей опостылела ее работа и как надоело тратить жизнь на эту провинциальную клинику. Ее рассказ отвлек меня от собственных переживаний и даже немного успокоил. По словам Сары, несмотря на ее высокие оценки, университет не смог гарантировать ей место преподавателя, ей пришлось отказаться от научной карьеры. К счастью, у нее есть таксик Аттила, в котором она души не чает, но с ним свои сложности, ведь Сара приезжает домой поздно и не успевает его выгуливать, а он так тоскует…

– Как собака твоей соседки, которая лаяла, оставаясь одна, – перебила я.

– Собака соседки? – удивленно переспросила Сара.

– Ты прибегала ко мне делать уроки и всякий раз говорила о собаке, которая начинала жутко выть, едва ее хозяйка уходила из дома.

– Правда? Не помню такого. В общем, днем Аттилу навещает моя мама, она с ним гуляет.

Мы храним воспоминания и не смиряемся с тем, что факт не есть факт не есть факт – роза не есть роза не есть роза, пускай учительница велела нам записать в тетрадях обратное[16]16
  Речь идет о строчке из стихотворения Гертруды Стайн «Священная Эмили», написанного в 1913 г.


[Закрыть]. Нет, факт не есть факт, – возможно, он есть деталь, которая на мгновение ярко вспыхивает на тусклом фоне нашей боли или совершенных ошибок. То, что мы увидели или услышали, немедленно превращается в строительный материал для нашего бессознательного и наших побуждений, встраивается в цепочку из других ему подобных звеньев. Существовала ли на самом деле та собака, которая нарушала спокойствие юной Сары и которой я после смерти отца завидовала за недоступную мне способность плакать? Поразительно, что Сара, которая уже тогда обращала внимание на все, что касалось зверей, и позже стала ветеринаром, напрочь позабыла о той собаке.

– Когда мы перестали дружить, я очень тосковала по тебе. Мне иногда кажется, что я уехала жить в Рим, потому что больше не видела смысла оставаться в том же городе, что и ты, раз мне нельзя встречаться и разговаривать с тобой. Я убеждала себя, что все хорошо, но продолжала страдать; мне стольким хотелось с тобой поделиться… Ты была единственным человеком, вхожим в наш дом, где я чувствовала себя так неуютно. Я скучала по отцу, сторонилась людей. Я доверяла тебе, и только тебе; сколько писем я тебе написала! Твои ответы до сих пор лежат в моей комнате. Мы писали друг другу письма зелеными ручками, помнишь? У тебя твоя не сохранилась? Такой ручки у меня больше никогда не было. Писать я не перестала, теперь вот сочиняю тексты для радиопрограммы. Придумываю истории о несуществующих людях, передача выходит ежедневно, не знаю, слушала ли ты ее когда-нибудь. На втором курсе университета у тебя появилась та высокая подруга из Реджио Калабрии, я видела вас вместе в центре города по субботам, я ей завидовала, потому что она могла проводить время с тобой. Я здесь уже несколько дней, и никто не знает меня так, как ты, мать ходит за мной по пятам, муж остался в Риме. Прости за сумбур.

– Не извиняйся, Ида. Что было, то прошло. Все закончилось.

– Для меня ничего не прошло и не закончилось.

– А ты не задумывалась, почему мы перестали дружить?

Мы ехали по узким улицам, моря из-за домов видно не было. В кабине ощущался запах цитрусовых – выходит, Сара по-прежнему пользуется тем же шампунем, что и в старших классах.

– У тебя было много сложностей, но это не означает, что больше их ни у кого нет, – выпалила она, притормаживая на красный свет.

Оставив позади Аннунциату, мы влились в городской поток и теперь ехали мимо шумных магазинов и вдоль людных тротуаров.

– Вот что я хотела сказать тебе тогда, но говорю лишь сейчас. Ты никогда не отличалась открытостью, я догадываюсь, как тебе было нелегко, учитывая историю с отцом и все прочее. Но ведь и в моей жизни хватало проблем, пусть они и не казались тебе такими же серьезными, как твои собственные. Я любила тебя и до сих пор люблю, но мне неприятно, что в наших отношениях на первом месте всегда стояли твои интересы. Ида, у других людей тоже есть душевные раны, если вдруг ты этого не знаешь.

Мне хотелось заткнуть уши, переписать этот разговор заново, вложить Саре в уста другие слова, крикнуть, что это неправда, но Сара упорно продолжала излагать мне свою точку зрения, и ее речь объясняла мне, почему подруга юности не избегает меня и в то же время не стремится сделать шаг навстречу даже ради того, чтобы отдать дань нашему общему прошлому. Факт не есть факт, но взгляд есть взгляд, и Сара смотрела на меня свысока. Что бы я там себе ни навыдумывала, причиной ее сегодняшней индифферентности явилась именно наша былая близость.

Я слушала голос Сары, такой взрослый и чистый; он не был похож ни на песчаную бурю, звучавшую в словах моей матери, ни на теплую постельку, которую расстилал для меня голос Пьетро во время наших телефонных разговоров. Голос Сары тщательно выбирал слова и произносил взвешенные фразы.

– Ида, помнишь день в больнице, который ты провела рядом со мной?

Нам было по девятнадцать лет, Сара собралась делать аборт. Беда случилась не со мной, а с ней – в этом и состояла вся разница. Дело касалось ее тела, а не моего. У Сары и в мыслях не было сохранять ребенка от Фабио, а может, от приятеля после Фабио или вообще какого-то незнакомца, с которым она пережила то же, что и я на пляже Сциллы и во время других подобных интрижек. Я знала, что тоже могла залететь, избавиться от ребенка и остаться бесплодной, знала, что поступила бы так же, как Сара, даже если бы забеременела от парня, который был мне симпатичен. В девятнадцать лет мы были дочерями и согласились бы стать кем угодно, только не матерями. Однако в эту неприятность вляпалась не я, а она.

– Так помнишь или нет?

«То, что происходит только на уровне тела, на самом деле не происходит вовсе», – повторяла я свою мантру в тот день, сидя подле Сары, взгляд которой был направлен куда-то в космос. Мы изредка переговаривались, я читала, она слушала. У меня с собой было несколько журналов и книга Анри Аллега «Допрос под пыткой». После Камю я стала одержима французской литературой и при каждом удобном случае заполняла тишину своим словесным поносом, рассуждая о политической власти и преследовании заключенных; вот и в больнице я тараторила без умолку, пребывая в иллюзии, что тем самым сокращаю расстояние между собой и Сарой, между тем, что случилось с ней, и тем, чего не случилось со мной. Празднование освобождения от чего-то означает, что это освобождение уже произошло, вот и мы больше не были двумя девочками-подростками, которые подражали друг дружке и вместе проводили вечера за уроками.

– Когда ты пришла ко мне в палату после… Нет, это правильно, что ты была там. В тот момент я не потерпела бы рядом с собой никого другого.

Она сделала аборт, а я нет, и наши пути разошлись навсегда. Мы уже отдалились одна от другой, но после той поездки в больницу ни она, ни я не могли больше притворяться, что наша дружба продолжается. Когда мы только познакомились, у Сары была полноценная семья, а у меня нет, но эта разница лишь укрепляла наши отношения. Мы были будто два тонущих корабля, которые стремятся удержаться на плаву.

– Ты единственная знала об аборте. Ты всегда была единственной в моей жизни, Ида. Мне льстило быть подругой самой умной девочки в классе. Не сомневаюсь, ты училась лучше всех в университете, да и на работе тебя тоже наверняка высоко ценят. Нет, я не слушаю твою программу, в это время у меня прием в клинике. Думаю, ты обрела покой, уехав подальше от своей матери. Но я осталась, и ты понимаешь, что это означает, правда? Ты слишком умна, чтобы не понимать.

Перед госпитализацией Сара соврала родителям, что мы едем на пару дней на Этну, походим там на экскурсии, а ночевать будем в поселке Дзафферана. Я ничего не сказала маме, она не задавала вопросов мне и не разговаривала с другими матерями, так что я могла спокойно сопровождать Сару в больницу, быть на подхвате и справляться у докторов, все ли хорошо с моей подругой. Задержись я на денек, мы с мамой просто поссорились бы по этому поводу и привычно осыпали друг друга оскорблениями, не более того.

– Может быть, ты даже лучше меня понимала, что я чувствовала перед операцией и каким будет мое состояние после нее, ведь тебе уже довелось пережить большую утрату. В твоей жизни произошло ужасное событие, твой отец ушел из дома и пропал без вести, ему не следовало так поступать – ты это хотела от меня услышать? Он был трусом, мужчина не имеет права вот так бросать семью. Долгие годы я твердила себе, что нельзя критиковать людей, нельзя не принимать во внимание их хрупкость. Отец оставил тебе в наследство проницательность, остроту чувств – ты восприимчива, как самый точный сейсмограф, – а еще слепоту по отношению к другим. Люди все хрупкие, Ида, но ты просто несказанно хрупка. Ты позволила боли поглотить тебя, и твоя рана стала больше тебя. Ты живешь как рабыня, ты рабыня того, что с тобой случилось, ты была такой уже в четырнадцать лет, и ты сделала рабыней меня. Страдание придавало тебе шарм, а ты этого не замечала, ты ничего не видела, ты никогда не видела меня. Но я была, я всегда была рядом с тобой и ни о чем тебя не спрашивала, мы ни разу не говорили о твоем отце. Я даже не решалась спросить у тебя, как его звали.

Город за окнами автомобиля, беззаботный и величественный, жил своей жизнью.

– Я терпела твою диктатуру годами, и не говори, что ты этого не понимала. Сделав аборт, я почувствовала, что так дальше продолжаться не может. Все изменилось. Я тебе не говорила, но после той операции врач сказал, что детей у меня не будет. В матке оказалась раковая опухоль. Я прошла обследование, опухоль удалили, на этот раз в больнице со мной была мама. Я решила, что не расскажу об этом никому, а прежде всего тебе. Но к тому времени мы успели потерять друг друга из виду. Когда ты была рядом со мной после аборта – повторяю, я благодарна тебе за то, что ты сидела тогда со мной, потому что в тот момент я хотела видеть только тебя, – так вот, ты почему-то принялась в тот день громоздить слова и хоронить правду и этим перепугала меня. Ты вела себя как твоя мать, я вдруг осознала, что ты становишься похожа на нее, превращаешься в женщину, которая бередит кровавую рану на душе даже после того, как засохшая кровь отвалилась с нее коркой. Могла ли я поделиться с тобой своей печалью, пока ты разглагольствовала и читала вслух отрывки из каких-то книг и глупые статейки? Мой аборт становился твоей новой фобией. Не знаю, зачем ты пришла сегодня, нам больше нет смысла видеться. Чего ты от меня хочешь? Если тебе нужна помощь, я окажу ее, но встречаться с тобой лишний раз мне ни к чему: я знаю, что ты за человек, Ида.

До моего дома оставалось проехать несколько кварталов, и я уже считала секунды. Высказанная Сарой боль заполнила собой весь салон автомобиля. Странным образом ее рассказ меня не удивил, в глубине души я всегда знала: пока у нее не появилась собственная боль, Сара может уделять внимание моей, но вот положение изменилось, и пространства для моих страданий в ее сердце больше не осталось. Ее отчуждение было оборонительным сооружением, за стенами которого уже давно нет для меня места. Сара отдалилась от меня не из чувства страха, а потому, что обретенная боль исключала меня из ее жизни.

– Я хотела бы познакомить тебя с моим мужем Пьетро, но он почти не приезжает в Мессину. Он не любит солнце и, кроме того, не умеет плавать.

– Быть того не может! Ты живешь с человеком, который боится воды? – засмеялась Сара. – Ни за что бы не подумала. Ты ведь могла часами не вылезать из моря.

– Ага. Должно быть, это отцовская наследственность. Он обожал плавать.

– А твою маму никогда не видели на пляже.

– Да нет, раньше она тоже часто там бывала. Кстати, помнишь, как мы с тобой и Фабио катались на пароме и отдыхали на пляже Сциллы?

– Сколько лет нам тогда было? Шестнадцать? Ты еще носила такой классный купальник.

– Песок на пляже был белым-белым. Интересно, как там сейчас? Я, кстати, в тот день на вас жутко обиделась. Приехали все вместе, а вы вдвоем куда-то умотали до самого вечера и бросили меня одну.

– Прости. Фабио был засранцем, а я всего лишь дурой набитой. И чем ты занималась в наше отсутствие?

– Ничем особенным. Купалась и загорала.

Я солгала, чтобы защитить ее или чтобы выдержать дистанцию, которая существовала между нами теперь, а может быть, и всегда.

Мы проехали еще несколько сотен метров, Сара остановила машину перед моим домом, не приближаясь к обочине и не выключая двигатель. Я поняла намек, поблагодарила Сару за то, что подвезла, простилась и вышла на улицу. Сара умчалась на работу, отгородившись от меня своими доводами, и я вдруг поняла, чего мне не хватало все эти годы – умения прощаться. Мы лелеем свои навязчивые идеи и ни капельки не любим то, что делает нас счастливыми. Цепляемся за образы друг друга и не отпускаем их от себя, хотя лучше бы нам найти в себе смелость поставить точку и начать следующее предложение в книге своей жизни.

Я не стала спешить домой, а решила погулять еще. Шагая по улицам, ощущала в носу запах апельсина и свежевымытых волос Сары. Дошла до бара «Харон», заказала кофе, села за столик у окна и принялась наблюдать за движением паромов. Существуют ли на самом деле те края, в которых обитает боль других людей, нисколько не уступающая нашей по своей силе и в то же время совершенно неведомая нам? То, что пережила Сара, отдалило ее от меня; мне хотелось бы вернуться в прошлое и убрать этот камень преткновения из ее будущего, спасти подругу от проклятия невозможности. Ни у нее, ни у меня детей не было, но я имела выбор, а она нет, и это различие играло решающую роль. Что касается слов, которыми она описала мои характер и поступки, они ранили меня. Наша дружба угасла, засохла и покоробилась, точно пляжное полотенце, не выдержавшее воздействия соленой морской воды и палящего августовского солнца, но Саре требовалось переложить вину за случившееся на одну меня. В ее словах была доля правды, однако Сара упустила из виду то, что наши отношения так или иначе подошли бы к концу. Я поймала себя на мысли, что в голове уже начинает складываться сюжет нового рассказа, в котором прозвучат некоторые из сегодняшних реплик Сары. Подруга верно подметила – я могу терпеть боль, только если перенесу ее на бумагу, придумаю на ее основе что-то свое и обрету покой, которого мне вечно не хватает в обычной жизни. Поставив пустую чашку на стол, я опять принялась смотреть в окно, и тут передо мной вновь возник отец.