Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Часть вторая. Тело

Жизнь – мгновение ока

В тринадцать лет из дочери Себастьяно Лаквидары я превратилась в дочь отсутствия Себастьяно Лаквидары. Я росла, воздух в доме был влажным, зимы ветреными, а лета сухими. Особенно сухим выдалось четвертое лето после исчезновения отца. Зимой того года мне исполнялось шестнадцать. «Ты будешь самой красивой шестнадцатилетней девушкой в городе», – предсказывала мама, а я по-прежнему оставалась тощей нескладной девчонкой. Впрочем, мой организм, похоже, решил откликнуться на ту просьбу, которая звучала в маминых словах. Мое лицо слегка округлилось, у меня обозначилась небольшая, но аккуратная мягкая грудь. И хотя красавицы из меня не получилось, мой облик определенно изменился к лучшему. То ли тело послушалось маминых увещеваний, то ли дело было в том, что она уже прошла через это и твердо знала, что рано или поздно детство заканчивается. Мне безумно хотелось сгладить углы и выступы, из которых сплошь состояло мое тело – костлявый нос, закованные в скобки зубы, острые коленки и локти. К моему удивлению, с некоторых пор зеркало начало являть мне новое, более гармоничное отражение. Выходит, мама была права.

Тем временем, пока моя кожа растягивалась, а тело удлинялось и обретало женственные изгибы, воздух становился все суше с каждым днем и мстительное отсутствие отца грозило оставить жителей Мессины без воды. Дождя не было несколько недель, газеты писали о перебоях с водоснабжением, стены дома давили на нас с матерью, мы купили два вентилятора и поставили по одному в каждой спальне. Днями напролет я сидела перед спасительным ветродуем, вытянув ноги и с наслаждением ощущая на коже щекотку движущегося воздуха. Я читала книги, но не те, что стояли на отцовском стеллаже из фанерных досок и кирпичей. В местном книжном я купила «Чуму» Альбера Камю, потому что в ней рассказывалось о мертвых грызунах, а я как раз занималась тем, что выслеживала в доме мышей и расправлялась с ними, тогда как мама их боялась. Что за метафору вкладывает Камю в образ тех крыс, меня не интересовало, для меня они были настоящими, и точка, они напоминали мне о моей битве и моем триумфе. У матери не хватало смелости поставить мышеловку, отодвинуть диван от стены, чтобы отыскать спрятавшегося серого зверька, закричать, чтобы напугать его и загнать прямо на картонку, смазанную клеем, после чего прикончить мышь одним ударом швабры, а я запросто все это делала.

Ночами, изнемогая от жары и обливаясь по́том, я кралась по коридору на кухню, открывала морозилку, отламывала тоненькие сталактиты, выросшие на стенках, и уносила эту твердую воду к себе в постель. Натирала подушку льдом и, создав иллюзию прохлады, снова засыпала, с трудом перекатываясь с боку на бок, потому что несколько килограммов новообретенной женственности, такой непривычной после детской худобы и легкости, мешали мне спать; я ощущала их, когда поворачивалась на бок, когда лежала на животе. Андрогином я больше не была, так в кого же я превратилась и кем мне суждено стать? Мама заранее знала, что я изменюсь, теперь я не сомневалась в этом; я говорила себе, что те слова про мою будущую красоту основаны на ее собственном жизненном опыте, вот и вся разгадка. Материнский инстинкт тут ни при чем, мы с мамой были двумя деревьями, посаженными в разное время, ей довелось вырасти первой, но это не сделало ее родительницей, как не сделало меня дочерью то, что я появилась на свет позже. Нам просто выпало разделять один и тот же клочок земли, маленькому деревцу приходилось тянуться вверх и выгибаться, чтобы наблюдать за большим, оставляя свои ветки и листья беззащитными перед дождем и солнцем.

Целый регион страдал от засухи, дома моих одноклассников стояли без воды, потому что тем летом имя отца вылило всю воду на меня, благодаря чему я выросла.

День за днем я все ярче демонстрировала то, чего больше не было у Себастьяно Лаквидары, – тело. Я облачалась в эластичные шорты, футболки в цветочек, бюстгальтеры на косточках, коловших под мышками, парусиновые кроссовки, браслеты из флуоресцентных резинок, а вместо очков носила мягкие контактные линзы нового поколения. Мама привела меня к офтальмологу, не утерпела и вместе со мной вошла в кабинет врача, где тотчас вытащила из сумочки веер и начала обмахиваться им, жалуясь на раннее потепление. Врач вежливо выслушал маму, осмотрел мои глаза и велел подойти к зеркалу. Под руководством доктора я стала тренироваться надевать линзы – вымыла и вытерла руки, взяла линзу указательным пальцем, левой рукой развела верхнее и нижнее веко на правом глазу, приложила к нему линзу. Самой не верилось, как ловко у меня все получилось с первого раза. Стоило двум инородным предметам прилепиться к моей роговице, я вмиг прозрела. Размытые очертания обрели четкость, а туман и мельтешение перед глазами куда-то пропали. Тем не менее пустота на переносице была мне в новинку, я почувствовала себя беззащитной и даже испугалась, что потеряю равновесие. Мать заплатила доктору и убрала квитанцию в сумочку, довольная, что судьба нормальной девушки, которую она избрала для меня, уже сбывается.

С того дня мама, будто заведенная, только тем и занималась, что хоронила мое детство и наши беды, помогая мне открыться навстречу лету, капризному солнцу, поту и необузданной юности. «Твой отец решил ничего этого не видеть, не захотел присутствовать на празднике твоего девичества? Что ж, тем хуже для него», – говорил каждый мамин поступок. Через несколько дней после того, как перестала носить очки, я научилась делать макияж, чтобы скрывать синие прожилки вокруг глаз, о существовании которых раньше и не догадывалась.

Я взяла старый фотоальбом, подняла прозрачный листок со второй страницы и вытащила один из снимков. Другая Ида Лаквидара, та, из прошлого, смотрела на меня, смеясь, и смеялась она надо мной; ей шестнадцать, мне – в два с лишним раза больше, я могу заболеть и умереть, а она останется в том же неизменном возрасте, что и мой отец, что и вещи в доме. Закрыв глаза, я ощутила запах морской пены, стекавшей с ее вьющихся темных волос. «Вот она я, видишь, какая я», – говорила поза, которую приняла перед объективом эта девушка, уже не ребенок и еще не взрослая. Сидя в мокасинах на какой-то террасе, она кокетливо прикасалась рукой к волосам и улыбалась Саре, которая фотографировала ее, а за спиной девушки сиял своей белизной остров Ортиджия. В школе нас знакомили со всеми фрагментами Греции, из которых сложена мозаика нашей родной Сицилии, и нам нравилось ощущать себя частью истории; учителя возили нас в театры на древнегреческие трагедии, а также организовывали выезды на открытые археологические раскопки по четкому расписанию вне зависимости от погоды.

– На что засмотрелась? – Мать вошла в комнату и села на кровать рядом со мной. От маминого тела пахнуло жаром, и я отодвинулась. – Какой это год? – спросила она, глядя на снимок.

– Мам, можно тебя кое о чем попросить? – увильнула я от ответа. – Приготовь мне кофе, пожалуйста.

Кивнув, она поднялась и направилась к двери, но обернулась на пороге.

– Сейчас сделаю, но у меня к тебе ответная просьба. Пусть в твоем голосе будет поменьше скунтинтицца[10]10
  Скунтинтицца (сицил. scuntintizza) – искажение от итальянского scontentezza – недовольство.


[Закрыть], оставь эти глупости для радио, вложи их в чужие уста.

Получается, мама слушает передачу, в которой читают сочиненные мной истории.

Мы никогда об этом не говорили, и я очень удивилась, представив себе, как мать стоит на кухне и что-то моет в раковине, или лежит на диване и листает старый журнал, или беседует по телефону с приятельницей, а на заднем фоне из динамика радиоприемника раздается голос диктора, который, озвучивая рассказы, придает моим словам драматизм или комичность. Я как наяву увидела, что́ мама делает во время трансляции – стискивает зубы, сжимает кулаки, жмурит глаза, всем своим существом реагируя на приметы нашего общего прошлого, разбросанные по моим сюжетам: болезненно эмоциональные матери, отчаявшиеся матери, истории об утратах и душевной боли, о гневе и новых открытиях, истории о том, как смерть близкого или другое горе меняет положение дел в семье. На пике популярности я так разошлась, что калабрийский персонаж одного из рассказов произнес мою любимую пословицу: «Вот оно, Рождество на Проливе: триулу, маланова и скунтинтицца»[11]11
  То есть причитания, плохие новости и недовольство.


[Закрыть]. История повествовала о вдовце лет шестидесяти, у которого были сложные отношения с собственными детьми. Значит, моя мать слушает передачу, только делает это не из гордости за дочь, а лишь для того, чтобы выискивать следы скунтинтицца, которое я перекладываю в воображаемые истории других людей, находит доказательства моей неправоты и обижается. Ей хотелось бы услышать, что она хорошая мать, лучшая мать на свете. Мне следовало бы успокоить ее, дать понять, что я не унаследовала отцовскую печаль и отсутствие интереса к жизни, я разговорчивая и любознательная, я нормальная, как она сама. Мама мечтала получить от меня сообщение: «Не волнуйся, в исчезновении отца нет твоей вины, в этом нет ничьей вины». Но, в отличие от нее, я не считала, что никто не виноват; я считала, что виноваты мы все.

Юная Ида Лаквидара на фото снова завладела моим вниманием. Тем летом она поцеловала парня, который был ей фактически безразличен. Дело обстояло так: они заболтались на пляже, близился закат, они прошлись вдоль берега к лестнице, неподалеку от которой юноша припарковал свой мопед. На набережной стояли две старинные пушки из артиллерии Бурбонов, нацеленные на Калабрию, парень повернулся к Иде и без спроса положил ей руки на талию, в воде отражались последние огни затухающего дня, неопытная Ида подумала: «А Сара уже делала это». Незадолго до того, как их с парнем губы встретились, она пробормотала: «Извини», чуть отстранилась и выплюнула себе в ладонь жевательную резинку. Он снова обнял ее, и уже ничто не позволило Иде уклониться, не было даже очков на носу, за которыми она могла бы спрятаться. «Ну ты даешь, все испортила своей жвачкой!» – рассмеялась Сара, когда Ида рассказала ей об этом, а та со смущенной улыбкой отозвалась: «Да, ляпать невпопад – мой главный талант».

И это все, неподвижная девушка? Это лучшее, что дала тебе твоя статичная улыбка?

Девица на фото молчит, в доме душно и тихо. Она хочет, чтобы ей всегда было шестнадцать, и не подозревает, что это невозможно. Кто-то за ее спиной, должно быть призрак на ветру, шепчет: «Жизнь есть ein Augenblick – мгновение ока», да нет, это просто отголосок урока немецкого языка, вот где она слышала это слово; за улыбкой Иды Лаквидара стоит уверенность в том, что она на всю жизнь останется такой, как на этом снимке. Девушка, застывшая во времени, послушай меня: женщина, которая сегодня носит твое имя, относится к тебе с таким пиететом, что не называет тебя ребенком. Женщине, держащей в руке эту фотографию, чуждо фанатичное сострадание взрослых, можешь похвалить ее.

Смелее.

Только ты способна сделать так, чтобы на экране ее памяти снова прокрутилось то воспоминание. Да-да, то самое.

Должно быть, это произошло уже после возвращения с Ортиджии – через полторы недели после фотографии и через три недели после поцелуя на пляже, да, пожалуй, так. Лето тянулось бесконечно, погода была плохой, непоследовательная Вселенная двигалась то в одну, то в другую сторону, каждая смена направления длилась ein Augenblick, мгновение ока. Пустые недели складывались в пустые месяцы, от безделья и жары я была готова лезть на стенку.

Как-то утром мне позвонила Сара. «Я заеду за тобой через час, захвати купальник!» – «Заедешь на чем? Тебе что, мопед вчера купили?» – «Да нет, поедем на машине Фабио до порта, потом на пароме переправимся в Калабрию, позагораем на пляже Сциллы». Я не поверила своим ушам – мы проведем целый день на противоположном берегу! Что может быть прекраснее? За пределами острова правила теряют силу, за пределами острова разрешается делать все что угодно. Надев раздельный купальник, я вошла в мамину комнату и увидела в зеркале свое новое тело – стройные ноги, чуть округлившиеся бедра, грудь, закрытую двумя треугольниками ткани. «Да, мы переплывем море и попадем на другую сторону», – мысленно произнесла я, сгорая от нетерпения.

Едва начались те каникулы, Сара стала встречаться с Фабио, если под «встречаться» подразумевается заворачивать за угол дома и садиться в машину того, кто ждет тебя; она любила его, если под «любила» подразумевается обвивать рукой шею другого человека и открывать рот, показывая язык («Фабио классно целуется», – гордо сказала мне Сара, а я постеснялась спросить, откуда ей это известно, ведь прежде она ни с кем не целовалась… Или все-таки целовалась?); он любил ее, если под «любил» подразумевается щекотать ее коленки и бросать вызов всему миру, демонстрируя свою близость с девушкой, которая еще пару недель назад принадлежала не ему, а своим родителям, школе и мне. Я притворялась, будто мне нет дела до их амуров, и упорно отгоняла от себя мысль, что мне досталась неприглядная роль подружки-дурнушки. «Фабио отличный парень, он из наших», – повторяла я про себя, ожидая их с Сарой приезда у дверей дома. На пляже двух пушек я поцеловала в сущности неинтересного мне юношу с одной целью – стать ближе к своей более опытной подруге, и это сработало, пусть и с грехом пополам. Поездка в Калабрию должна была принести совсем другие плоды, но я еще не знала этого и упивалась ощущением счастья, предвкушая переправу через пролив. В то мгновение ока жизнь в очередной раз сменила направление, и мне пришлось к этому приспосабливаться.

На пароме мы держимся вместе, свешиваемся с перил и поем, я рассказываю, что по пути к острову Стромболи в воде можно увидеть дельфинов, а сама вспоминаю, как однажды на рассвете, плывя на лодке с отцом в сторону Стромболи, заметила над водой чьи-то плещущиеся хвосты – это и были дельфины. «Здесь мы увидим разве что Харибду», – хмыкает в ответ Сара, а я думаю о ненасытном морском чудовище, пожирающем суда, людей и рыбу. Фабио курит, не снимая темных очков, мы пьем ледяное пиво, ничего не едим, мне предлагают сигарету, еще одну, курильщица из меня никакая, скорее так, для виду; мне неловко, когда кто-то из спутников в шутку называет меня нахлебницей, и, когда мы сходим на берег в Вилла Сан-Джованни, я иду в табачную лавку и трачу половину своих денег на три пачки сигарет, по одной на каждого.

Пляж белый-белый, народу много, Сара и Фабио обнимаются, посмеиваются, перебрасываются непонятными мне словечками, я удивляюсь, не веря, что они могут вот так унижать меня. Фабио говорит, что хочет мартини, и уходит, Сара устремляется за ним, оборачивается на бегу и одаривает меня улыбкой, вскоре оба куда-то пропадают. Я теряюсь в догадках, зачем они позвали меня с собой, ненавижу себя за то, что сдуру поехала с ними, и притворяюсь, будто ничего не произошло. Я всегда притворяюсь, будто ничего не произошло, всегда. В этом искусстве мне равных нет, три года назад исчез мой отец, я лучше всех умею скрывать боль.

Встаю, иду к воде.

Непобедимая, вхожу в холодное море, купальник в воде растягивается, я долго плаваю, напрягая мышцы, наконец выбираюсь на берег и шагаю к своему полотенцу, рядом с которым в песке зарыла початую бутылку пива. «Разве можно пить теплое пиво? Фу, что за гадость», – произносит человек, сидящий на полотенце по соседству, указывая на мою бутылку. Видимо, устроился тут, пока я плавала. Таким голосом, как у него, мог бы говорить ровесник моего отца, но я больше не помню его голос. Вынимаю из пачки сигарету и спохватываюсь – зажигалка есть только у Фабио, вот я недотепа. Вижу тень на своей правой руке и ощущаю незнакомое тепло, загорелая рука протягивает мне зажигалку, я слышу щелчок, гляжу на пламя и чувствую решительность тела, находящегося подле меня. «Ты здесь одна?» – «Нет, с друзьями». – «Странно, где же их вещи?» Он прав, вокруг нет других полотенец, нет пакетов, нет ничего, одна пустота, белый песок да камешки. Я веду себя как завравшаяся маленькая девочка. Кожу пощипывает от соли.

«Сколько тебе лет?» – «Восемнадцать». – «Не может быть». – «Восемнадцать». – «Ты на этом пляже впервые?» Рассказываю, что поступаю в университет, буду изучать киноведение, поеду жить в Болонью. Вру не краснея. Перевожу взгляд на свои ноги и ловлю себя на мысли, что надо было сделать педикюр. У моего нового знакомого темные кудри и борода, он носит очки, за которыми виднеются светло-карие глаза. От него пахнет не морской водой и солнцезащитным кремом, а гелем для душа, я узнаю этот запах – открывала бутылочку геля понюхать в магазине после того, как увидела по телевизору рекламу, сидя с матерью за обеденным столом и посматривая на экран. Перевожу взгляд на пляжное полотенце своего собеседника, на песке лежит пакет и книга в твердой желтой обложке, из которой выглядывает колпачок шариковой ручки, очевидно исполняющий роль закладки. Мужчина говорит, что преподает в университете английскую литературу.

«А ты чем занимаешься?» – опять осведомляется он. «Скоро поеду на учебу в Болонью», – упрямо повторяю я.

Недалеко от берега, стоя по колено в воде, смеются и болтают две подружки.

«Хочешь еще пива?» – спрашивает мой собеседник.

Маленькая девочка, пришедшая на пляж со своей мамой, злится и кричит, когда песок попадает ей в ласты. Одна из двух подруг вошла в воду и поплыла, другая продолжает стоять на месте, глядя куда-то вдаль.

Мы стряхиваем пепел в горлышко моей бутылки, на дне которой осталось немного теплого пива. Я говорю: «Сейчас обсохну, и пойдем».

Перебираю пальцами песок, новый знакомый молча наблюдает за мной.

Надеваю шорты, купальник еще мокрый, но я больше не хочу торчать на пляже, мы пробегаем по обжигающему песку, переходим дорогу и приближаемся к машине. «У меня много кассет», – произносит он. Садимся в салон, включаем стереосистему, я выбираю итальянскую музыку, которая была популярна за десятки лет до моего рождения, вытягиваю ноги и бормочу какие-то глупости; все, что происходит потом, причиняет неудобство – поцелуи, объятия, ласки, неизбежная физическая близость, такая же раздражающая, как мой липнущий к телу купальник. Тот, кто рядом со мной, спрашивает, приятно ли мне, в первый ли раз я делаю это, я отвечаю «да», потом «нет», и оба ответа верны, мой первый раз не должен, не может быть вот таким.

То, что происходит только на уровне тела, на самом деле не происходит вовсе.

Машина стоит в безлюдном месте, перед лобовым стеклом высятся колючие заросли ежевики, испещренные мелкими огненно-красными, еще несъедобными ягодами.

Открываю дверь и выхожу, он тоже выходит. Я прошу не провожать меня, в этом нет нужды, я иду к друзьям, в его довольных глазах читается насмешка, он не сомневается, что про друзей я все выдумала, мы прощаемся, он ласково проводит ладонью по моему плечу, ах, как жаль, что у него нет с собой ручки, чтобы записать номер телефона, запомни так, говорит он, я повторяю цифры один, два, три раза и тотчас забываю их.

Возвращаюсь со стоянки на пляж. Сильная и смелая, раздеваюсь, вбегаю в воду и окунаюсь с головой, плыву под водой, выныриваю, перехожу на вольный стиль, на брасс, переворачиваюсь на спину, затем снова на живот, ныряю под воду и продолжаю в том же духе, пока не слышу знакомый голос. Веселая разрумянившаяся Сара машет мне рукой с берега и зовет домой, пора ехать обратно, уже поздно.

В голове звенящая пустота.

На обратном пути мы снова поем, перевесившись через перила, снова говорим о дельфинах, откупориваем холодное пиво, докуриваем сигареты; я покупаю мятную жвачку и растираю ее в пальцах, чтобы скрыть запах табака и дыма. В голове звенящая пустота, я повторяю про себя две фразы, еще не зная, что в дальнейшем буду часто прибегать к ним: «То, что происходит только на уровне тела, не имеет значения. То, что происходит только на уровне тела, на самом деле не происходит вовсе».

– Попросила сварить и не пьешь.

Мать указала на чашку с кофе, который из обжигающе горячего стал едва теплым. Я и не заметила, что она принесла кофе, я и подумать не могла, что она исполнит мою просьбу. Простившись с шестнадцатилетней Идой, я закрыла первый альбом и сразу взяла из стопки следующий.

– Так ты тут весь день просидишь.

– И что?

– Помнится, ты обещала помогать своей матери.

– Мне нужен отдых. Я приехала сюда чуть живая, переутомилась, пока сочиняла истории для летних эфиров.

– Сходи прогуляться. Искупайся в море. – Мама обвела образы из прошлого, запечатленные на снимках, презрительным взглядом. – Это просто фотографии, пойми наконец.

– Помнишь, как перед сном я натирала подушку льдом?

– Что ты делала?

– Ну, в тот год, когда… Ладно, забыла так забыла. А хотя бы вот это помнишь?

Я кивнула на полароидный снимок, на котором мать и отец сидели в своей постели, закутавшись в одеяло охристого оттенка. Воскресенье, растрепанная со сна мама смеется, отводя глаза, отец что-то говорит, с обожанием глядя на нее. Мама в синей ночной рубашке, у отца голый торс. Их ноги под одеялом соприкасаются, пальцы рук переплетаются. Фотографию делаю я.

– Вы любили друг друга?

– Скажи, я хоть раз спрашивала тебя о ваших с мужем отношениях?

Мамин голос стал напряженным и грозным. Медля с ответом, я размышляла о том, что у нас с Пьетро нет общих фотографий – он стеснялся позировать, а я считала совместные снимки глупостью. К чему двум людям, которые проводят вместе часть жизни, козырять перед объективом своим преходящим счастьем, обреченным на замену другим счастьем, которое, впрочем, окажется столь же преходящим?

– Мой муж не уходил из дома навсегда, – наконец выпалила я.

– Да что ты понимаешь, Ида! Только муж и жена могут знать, что представляет собой их брак. А иногда даже им самим мало что в нем понятно.

– Ладно, не буду лезть в ваш брак, но я имею право говорить о своем отце. Если ты не забыла, каждый день, когда ты отправлялась на работу, я была рядом с ним. Я была рядом с ним в то утро, когда он ушел и не вернулся. А ты? Где шлялась ты в это время?

– Ида, выбирай выражения!

– Оставляла отца на меня, а сама убегала. Мне даже не известно, страдала ли ты после его исчезновения.

– Опять ты за свое, не слушаешь ничего и приписываешь другим все, что тебе заблагорассудится. Просила уже, оставь это баловство для своих историй. Ты прекрасно знаешь, где я была в то утро – в музее, как всегда. Твой отец уволился, нас кормила только моя зарплата, если вдруг тебе изменяет память.

– Лучше бы детей воспитывали не родители, а целая община. Лучше бы мы были существами биологическими, а не социальными. При таком раскладе никто не мучился бы ужасным инстинктом собственничества.

– Что за бред? Как ты смеешь так разговаривать с матерью?!

Она вскочила, конус солнечного света, проникающего через окно, упал на ее стройную фигуру и сделал похожей на танцующую балерину. В шестьдесят восемь лет мама оставалась красавицей, причем сейчас она выглядела лучше, чем на снимках в альбоме, который лежал у меня на коленях.

– О таком даже думать грешно, стыдись! И потом, позволь напомнить, ты приехала сюда помочь мне. А что в итоге? Сидишь взаперти и дурака валяешь, все дела опять на мне. Ты спрашиваешь, страдала ли я?

– Мам, я как раз собиралась взглянуть на стену возле бочки, хочу увидеть, на каком этапе сейчас работы.

– Можешь не торопиться, ее уже снесли. И кстати, проблема вовсе не в стене, Ида.

В голосе матери нарастал ветер, надвигалась буря, готовая швыряться в меня песком. Интересно, слышат ли Де Сальво отзвуки этого ненастья? Я снова испугалась маминого гнева, как когда-то во время наших с ней перебранок опасалась, что крики и обидные слова достигнут соседских ушей. Нет, теперь все по-другому – я взрослая, а она старая; нельзя, чтобы она опять относилась ко мне как к ребенку, я больше не собираюсь такое терпеть.

– Проблема в том, что тебе все равно. Ты нисколько не переменилась, тебе по-прежнему нет никакого дела до матери. Ты, моя единственная дочь, самая большая эгоистка из всех, кого я знаю.

Я пришла в замешательство, выпрямила плечи и принялась защищаться.

– Мама, ну что ты говоришь, я приехала ради тебя.

– Вот как? Да ты и пальцем о палец не ударила! Вы только послушайте ее – ах, она приехала ради меня! Подумаешь, одолжение сделала! Ты не удостаиваешь свою мать и взглядом, ты вообще не понимаешь, что такое мать. Желаю тебе тоже стать матерью, родить такого же ребенка, как ты сама, отдать ему все, как я отдала тебе, и не получить ничего в ответ, как не получаю я! Ида, почему у тебя нет детей? Боишься, что зло, которое ты мне причинила, вернется к тебе? Боишься взрослеть? А твой муж? Может, это он не хочет детей?

С грустью я поняла, что в очередной раз ошиблась. Я-то надеялась, что сдерживаемая годами ярость не вскроется нарывом во время моего приезда. Ни годы, ни расстояние не уменьшили связующего нас гнева.

– Что ты от меня утаиваешь, Ида? Уехала и знать не желаешь, чем живет твоя мать, сидишь в своем Риме, кропаешь свои рассказики, милуешься со своим муженьком, который никогда не соизволит появиться здесь! А теперь прикатила и пялишься на старые снимки, как малоумная. Знаешь, у меня есть догадка, почему ты живешь так, словно это вовсе не твоя жизнь.

Песчаная буря разразилась. Порывы ветра били меня по рукам и ногам, песчинки впивались в кожу.

– И кто только надоумил тебя стать такой? Что ты оставишь в этой жизни после себя? Я воспитывала тебя совсем иначе. Моя совесть чиста, я выполнила свой материнский долг, я столько лет растила тебя одна, ты окончила школу, окончила университет, ты ни в чем не нуждалась, у тебя была и есть любовь матери, у тебя есть свой дом. Ида, ну так почему у тебя нет детей? Или ты думаешь, что наша семья не имеет права продолжаться в детях и внуках после того, что с нами произошло? Опомнись, Ида, я сумела забыть это, постарайся забыть и ты. Почему ты относишься ко мне как к пустому месту? Будь моя мать жива, я бы встала перед ней на колени и целовала ее руки.

В этот миг я поняла, что же такое мать, – это то, от чего не скрыться. Говорят, мать все дает и ничего не просит, но никто не говорит, что она просит все и дает то, чего у нее не просили.

За годы после исчезновения отца в маминой душе сформировался мощный циклон. Она то давала ему волю, то держала при себе, я была объектом ее негодования, но не причиной, и потому мои попытки успокоить ее ни к чему не приводили. Сейчас я могла бы отразить нападение матери, призвав на помощь житейский опыт и разные ухищрения, могла бы остановить ее и, возможно, добиться успеха, но так или иначе все закончилось бы этим взрывом, и в результате мы все равно когда-нибудь вступили бы в этот поединок. Почему у меня нет детей? Я сама не знала, мне было понятно лишь, что мы с мужем не согласимся произвести на свет существо, которое может умереть раньше нас, оставив на память о себе невыносимую боль, или же умрет после нас, но непременно умрет, сделав виноватыми тех, кто его создал. Родительство виделось мне бесконечным бременем страдания; если подобное отношение указывает на то, что я унаследовала от отца депрессивные наклонности, что ж, значит, так оно и есть.

Следовало сказать матери то, что я сама знаю.

Я не хочу детей, потому что боюсь, что они умрут, что они исчезнут, боюсь, что их появление разрушит любовь между мной и Пьетро, и у нас нет детей, потому что сами они не появляются, а мы никогда не пытались их найти. У меня нет детей, потому что я не хочу, чтобы внутри меня зарождался человек и жил там в свое удовольствие. У меня нет детей, потому что дети проходят через тело, завладевая им и лишая свою мать – меня – контроля над ним; к тому же я верю: то, что происходит только на уровне тела, на самом деле не происходит вовсе.

– Детей у меня нет, потому что по ночам мы с Пьетро просто спим. Мы больше не вместе. Я имею в виду, как муж и жена.

Буря прекратилась.

– Ну, мама? Дальше объяснять? Теперь, когда я произнесла эти слова, они тебя напугали; мы с Пьетро больше не занимаемся любовью, в кровати мы спим, и только. Спим так же, как вы с папой в те последние недели, когда он совсем слег, и ты говорила мне: «Посмотри, что твой отец делает в нашей постели, посмотри, во что превратилась кровать». Как будто загвоздка была в кровати, а не в страдании. Ты добавляла: «Он больше не работает», словно речь шла о сломавшемся кухонном приборе. Сколько раз ты повторила при мне эти слова, желая убедиться, что я понимаю – это он не выполняет свой долг, а не ты, это он плохой, а ты хорошая? Ты хотела внушить мне, что с тобой все в порядке, ты прекрасная супруга, пусть и забываешь иногда смыть зубную пасту со стенок раковины. Знаешь, мама, я бы тоже сбежала от жены, которая унижает меня перед дочерью.

– Я никогда не произносила при нем ничего подобного.

– То есть, раз ты говорила это из комнаты напротив, он ничего не слышал? Мама, в доме такие стены, что их, считай, и нет. Знаешь что? Продай его поскорее. Можешь отдать задаром, я не буду возражать. Этот дом полон несчастья.

Когда мама вышла из комнаты, конус света, в котором она стояла, опустел, и я отхлебнула глоток холодного кофе.