Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Надя Терранова
Прощайте, призраки

2022

Addio fantasmi

Nadia Terranova

Перевела с итальянского Екатерина Даровская

Фотография на обложке Mirjan van der Meer (Mirjan Rooze)

Дизайн обложки: Riccardo Falcinelli (Falcinelli & Co)

This book was translated thanks to a grant awarded by the Italian Ministry of Foreign Affairs and International Cooperation

Эта книга была переведена благодаря гранту Министерства иностранных дел и международного сотрудничества Италии

© 2018 by Nadia Terranova

Published by arrangement with The Italian Literary Agency

© Даровская Е. Ф., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2022

* * *

тем, кто продолжает жить

Меня никогда не покидало ощущение, что мы странная семья людей не бедных и не богатых – гораздо более богатых, чем бедные, и гораздо более бедных, чем богатые; так, сад наш был достоин дома обеспеченных хозяев, и при этом в уборной царил полумрак и росла плесень.

Наталия Гинзбург «Детство»

Однажды утром в середине сентября мне позвонила мама с известием, что через несколько дней крышу нашего дома начнут ремонтировать. Так она и сказала – «нашего дома». Но я уже давно жила в другом городе, в другом доме, который арендовала вместе с еще одним человеком; дома, который я могла бы назвать «нашим», больше не существовало, этот ярлык отвалился, когда я уехала, все последующие годы изо всех сил стараясь очистить память от болезненных воспоминаний. Да, я знала, что крыша рушится, она начала рушиться еще до моего рождения, она разваливалась и осыпалась все те годы, что я провела там, но моей вины в этом не было, человека нельзя привлечь к ответу за состояние жилья, которое он не хочет наследовать и от которого уже успел внутренне отречься. Я работала на радио, сочиняла для одной передачи истории, неожиданно ставшие популярными, у меня были муж, карьера, свой город, новые вечера и другая жизнь.

Мать посетовала, что ей вечно приходится решать все проблемы самой, что дом тяжким грузом висит на ее плечах, что она безмерно устала… Переделка крыши (та была плоской, облицованной керамической плиткой и служила террасой) будет последним проявлением щедрости с маминой стороны, ведь нельзя же выставлять недвижимость на продажу с такими дефектами. Когда ремонт закончится и у дома появится новый владелец, мать купит себе что-нибудь недорогое и более долговечное. В ближайшее время некая фирма заделает дыры в кровле, образовавшиеся из-за непогоды, плохой изоляции и неудачных ремонтов у соседей, а пока идут работы, мы с мамой решим, что делать с мебелью нашего дома («нашего», повторила она), утварью и книгами. Не желая, чтобы впоследствии я упрекала ее, что она выкинула мое добро, мать предлагала мне приехать и самой выбрать, с чем расстаться.

Мне подумалось, что это будет легко, ведь меня не волнует судьба моих старых вещей, если не считать красной железной шкатулки, лежащей на дне одного из ящиков письменного стола.

Я собрала чемодан, купила по интернету билет на поезд на следующий день. Маршрут был знаком до мелочей. Утром сяду в вагон, дождусь, когда начнется длинный отрезок калабрийской железной дороги, пролегающий вдоль моря, и буду неотрывно смотреть в окно, сойду с поезда в городке Вилла Сан-Джованни, пересяду на паром до Мессины, приеду к матери и помогу ей, чем смогу.

Ночью мне снилось, будто я тону.

Нога мужа, прижимающаяся к моей, согревала ее, и в какой-то момент своего сновидения я стала входить в воду.

Я шла, будто зная, куда идти, сперва вода холодила только мои лодыжки, икры, колени, затем бедра, живот, грудь и плечи, а потом дошла уже до подбородка и рта. Я попыталась заговорить, и в этот момент меня накрыло волной. Мгновением раньше я шагала, мгновением позже утонула; зрение не затуманилось, я не обессилела, просто сложилось так, что я погрузилась в море и мое тело перестало существовать.

Моментально проснувшись, я поднялась на локти и села. Окликнула Пьетро, своего мужа, – мне казалось важным сообщить ему о том, что я умираю, и хотелось, чтобы он был свидетелем этого. Мои руки, плечи и подмышки взмокли от пота, лоб покрылся испариной. Муж с трудом открыл глаза, взял меня за руку и уселся подле. Ни он, ни я не знали слов, которые даровали бы мне утешение, а увиденный сон в очередной раз подтвердил, что своим бременем и страхом я не могу поделиться ни с одним человеком.

Десять с лишним лет назад, когда мы были вместе всего несколько месяцев, я попеняла Пьетро за то, что он недостаточно серьезно относится к моим ночным кошмарам. В детстве бабушка по отцовской линии учила меня не молчать о плохих снах. «Если не расскажешь, ты от них не освободишься», – поясняла бабушка, и теперь, когда ее больше не было на свете, если Пьетро не проявлял сочувствия, я не могла ничего рассказать и ни от чего не освобождалась. С того дня он стал справляться о том, как я спала. Замечая, что я резко просыпаюсь посреди ночи, старался успокоить, а утром непременно просил: «Расскажи, что тебе приснилось». Я пыталась рассказывать, но это не помогало, ухищрения вообще не помогают, если переносишь их из одной эпохи в другую. Воспоминания должны оставаться воспоминаниями, а не разрушать настоящее. Зря я проболталась Пьетро о бабушке – возле нее, на большой кровати, пропитанной запахом старых простыней, рассказ складывался сам собой, а вот открыться мужу мне не удавалось. В эту ночь все повторилось, ни один из нас не был в настроении разговаривать, и это единство между нами было давним, таким же давним, как те времена, когда на страх мы отвечали желанием, а на кошмары сексом.

Схватив с ночного столика пластиковую бутылку воды, я сделала несколько жадных глотков. Муж коснулся моей спины с той усталой любовью, которая характеризовала наши отношения на нынешнем этапе, – любовью, переходящей в статичную привязанность, на короткое время создающей иллюзию общности и тут же вновь превращающей нас в два обособленных существа. Я выпила еще воды, Пьетро подержал меня за руку, я легла, он тоже лег, я устроилась на боку, муж повернулся сперва ко мне, затем от меня, отчего наши спины соприкоснулись. Наблюдать за мной сквозь сон – таков был его способ любить меня, способ, которым люди могут любить друг друга, проведя вместе свыше десяти лет. Наши тела больше не работали в общем режиме сна и бодрствования, каждый из нас сделался для другого неким амортизатором.

Секс – это язык, и мы с Пьетро много говорили на нем в начале наших отношений, когда я только сбежала с Сицилии, удрала из разрушенной молчаливой семьи, а он встретил меня в Риме, став товарищем, родителем, братом. Вместе с городом я обрела новую себя, а Пьетро всегда был рядом, и это трогало меня до глубины души. В те первые месяцы мы раздевались при каждом удобном случае, любили друг друга до изнеможения и были счастливы, не обращая внимания на знаки, предупреждавшие, что долго это не продлится: так, мы никогда не занимались любовью два раза подряд, а, удовлетворившись одним, тотчас отстранялись и принимались одеваться. Нам удавалось получить и дать все, что мы искали, за минимальное время; закончив, мы восстанавливали отчужденность, которая тоже была частью нашего притяжения. Но вскоре – слишком скоро для истории любви, претендовавшей на то, чтобы быть любовью всей жизни, – эта отчужденность превратилась в нашего врага. Тело перестало быть пространством общения, нежность вытеснили повседневные ритуалы, диалоги и хлопоты. Даже если мы ругались, ни один из нас не причинял второму страдания, мы жили словно в тени друг друга, Пьетро проявлял ко мне заботу, какой я не знала прежде. Некоторое время после того, как желание угасло, мы еще старались получить от секса взаимное удовольствие, а потом и это занятие стало бесполезным, точно старый словарь.

Я знала, что вина за происходящее лежит на мне. Это я первой замкнулась в себе, не имея привычки к открытости, к близости.

Тем не менее Пьетро стал единственным человеком, с которым я поделилась сокровенной историей о своем отце, и он принял мое прошлое как факт. Спустя три недели после знакомства (нам обоим было тогда чуть за двадцать) на наше первое настоящее свидание Пьетро явился с пакетом, в котором лежали синяя футболка для езды на роликах и дневник в твердом переплете. В тот миг я увидела в Пьетро человека, которого ждала. Он не знал, что в детстве я много каталась на роликовых коньках и много писала в дневниках, которые прятала в своей комнате. Однако выходило так, будто все это ему уже известно.

Я призналась Пьетро, что мой отец исчез, когда мне было тринадцать. «Не умер, а словно в воздухе растворился», – уточнила я, ожидая вопроса, который боялась услышать: «А почему вы с матерью не сделали ничего, чтобы удержать отца и мужа?»

Но Пьетро не задал его. Ни о чем не спросив, мой будущий супруг внимательно выслушал те скупые слова, которые я сумела произнести: «Мой отец, преподаватель в старшей школе, однажды утром ушел из дома и больше не вернулся». Когда я умолкла, Пьетро тут же сменил тему. Он сказал, что, по его мнению, профессия, которую я выбрала для себя, мне не подходит: проблемы учеников, родителей и коллег переполнят мою душу, и через недолгое время работы в школе я обнаружу, что они взяли надо мной верх и что я несчастна. Пьетро не стал говорить, что жизнь не повторяется, что мне нет смысла копировать путь отца и тоже становиться учителем, – он сделал акцент на другом. «Среди толпы в вестибюлях и кабинетах у тебя не будет ни минуты покоя», – заметил он, после чего предложил мне попробовать себя в писательстве и переместить в будущие произведения ту боль, которая мешала мне жить.

До того дня мы с Пьетро встречались исключительно по радостным поводам. Вот почему я так поразилась, что он сумел разглядеть в моих глазах эту потаенную боль. Я убедила себя в том, что Пьетро необыкновенный человек, и основала на этом убеждении нашу последующую совместную жизнь. День за днем я доверялась мужу, его серьезность напоминала скалу; как у всех скал, у нее имелись стены, карабкаться по которым подчас было тяжело и опасно. В то же время иногда я ловила себя на мысли, что уже не смогу сама записаться к зубному врачу или заплатить по счетам, если забыла положить квитанции в соответствующие папки, заботливо приготовленные Пьетро. Каждый день быть вместе, принимать каждое решение вместе, знать наизусть запах, тело, характер другого человека – вот из чего складывался наш брак. Все прочее было неизведанным бурным морем, перебираться через которое не стоило.

Прошло минут десять. Пьетро уснул, а я лежала, подтянув ноги к груди и глядя на стену, и надеялась, что мне больше не придется противостоять воде; средства борьбы, которые предоставила мне ночь, уже использованы и нисколько не помогли. Я делалась незримой, всей душой желая, чтобы Пьетро видел меня, если я буду тонуть, буду умирать.

Двойником самого темного страха является удивительная легкость, поэтому мне захотелось заняться любовью, всепоглощающей, как в первые дни. Я повернулась и начала порывисто ласкать мужа, но из его рта раздался звук, похожий на всхлип, а тело сжалось, словно защищаясь. Мы могли бережно касаться друг друга, баюкать друг друга, но возможность заниматься любовью заставляла нас отступать подобно напуганным животным; она не повышала нашу уверенность в себе и в другом, скорее наоборот, предвосхищала потерю той малой телесной близости, которую мы обрели с таким трудом. Мы знали друг друга слишком хорошо и смущались вида своих обнаженных тел, понимая, что ни один из нас двоих не устоит перед этим зрелищем, но не потому, что находит тело другого красивым или притягательным, а потому, что уже не знает, что́ и как ему сказать, с тех пор как в постели между нами спит словарь того языка, на котором мы прекратили говорить.

Снова повернувшись к мужу спиной, я стала сверлить глазами стену и размышлять. Совет, данный мне Пьетро десять лет назад, оказался дельным, и я много раз мысленно благодарила за него мужа. Я перекладывала часть боли в свои придуманные правдивые истории для радиопередачи, переливала в них воду, которая текла из моего прошлого, и уповала на то, что сочинительства мне будет достаточно для спасения. Долгое время тактика срабатывала, но с недавних пор в моей голове раздавался тревожный голос, который нашептывал: «Чтобы брак не утонул, одной благодарности мало».

Мучаясь бессонницей, обливаясь по́том, слушая размеренное дыхание Пьетро и боясь гибели, я ждала рассвета, который упрямо не хотел наступать. Но все заканчивается рано или поздно, и те люди, которыми мы были или которыми считали себя, остаются в прошлом. С первыми лучами солнца я молча поднялась, поцеловала спящего мужа в губы и отправилась на вокзал.

Часть первая. Имя

Гнездятся они только там, где грязно

Подталкиваемая толпой, покидающей чрево парома, я прошла через турникеты транспортной компании «Каронте»[1]1
  В частности, это слово (итал. Caronte) переводится как имя Харон. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть] и увидела свою мать. На ней было летнее платье до колен, ее волосы отросли ниже плеч, а лицо казалось совсем девичьим – по нему никак нельзя было предположить, что маме уже шестьдесят восемь лет. Я отметила, что с возрастом мать сделалась похожа на меня, будто бы дочерью из нас двоих является она, а не я. Мама улыбалась с той непосредственностью, которая когда-то была свойственна мне. Получается, я не потеряла эту непосредственность, а лишь передала ее матери. Та поинтересовалась, как прошло путешествие и почему я не прилетела самолетом. Я ответила что-то невразумительное, не желая говорить, что мне было важно приехать именно тем маршрутом, который я выбрала, – сесть на поезд в Риме, дождаться, пока в окне не покажется море, прокатиться вдоль него, выйти в Вилла Сан-Джованни, подняться на паром, который следует рейсом через Мессинский пролив, купающийся в лучах сентябрьского солнца, устроиться на палубе среди курящих незнакомцев, любоваться гребнями волн, движимых порывами сирокко, отыскать точку между Сциллой и Харибдой и удерживать на ней взгляд на протяжении всего перехода через пролив. В сущности, этот переход был главной причиной, ради которой я затеяла свою поездку.

«Добро пожаловать на Сицилию» – приветствовала меня вывеска над дверями давно закрытого супермаркета, ярко сверкнувшая на солнце. Мы с мамой деловито и молча покинули порт.

Наш дом располагался между виа Кола Пеше и виа Фата Моргана[2]2
  Кола Пеше – непревзойденный пловец и ныряльщик. Родился в Катании в 1300 году. По преданию, способности Кола Пеше были настолько удивительны, что король Фридрих II – властитель Сицилии – решил испытать его. Он бросил золотое кольцо в море и велел ныряльщику достать его. Кола Пеше нырнул за ним и не вернулся.
  Фата Моргана – сводная сестра короля Артура, отвергнутая возлюбленная рыцаря Ланселота, волшебница, живущая в хрустальном дворце на дне моря и обманывающая мореплавателей видениями.


[Закрыть] – улицами, названными в честь мифических морских героев. На самом деле это был даже и не дом, а всего лишь уродливая надстройка на здании девятнадцатого века, пластмассовая корона на голове истинной королевы. Дом ветшал, балконы разве что не рушились, стоящая у входа статуя льва с волнистой гривой крошилась, когда-то красивые таблички с именами выцветали, а ставни из замшелого дерева еле держались на петлях. Здесь я родилась и прожила двадцать с лишним лет вплоть до того дня, когда уехала в Рим; мои детство и юность остались сторожить дом в компании ласточек, шорох крыльев которых я слышала даже сейчас, хотя сезон гнездования уже минул. Топчась на лестничной площадке рядом с матерью, пока та искала в сумке ключи, я вспомнила, что на фасаде дома напротив ласточки вили гнезда каждую весну. В детстве я выглядывала из окна и рассматривала их, а выходя из дома по утрам, непременно задирала голову и мечтала увидеть такие же гнезда под своим балконом. Чутье подсказывало, что весна – не время жизни, а время смерти, время гниения земли под красочным ковром цветов. Я хотела участвовать в этом обмане зрения и вдыхать весенние ароматы, я молилась, чтобы какая-нибудь ласточка построила гнездо под нашим балконом, а не под соседским. «Ну почему ласточки не выбирают наш дом?» – возмущалась я, усевшись в машину, чтобы ехать в школу, а мама, сосредоточенно выезжая задним ходом, рассеянно отзывалась: «Так даже лучше. Гнездятся они только там, где грязно».

Я перевела взгляд на мать, которая наконец нашарила в сумке ключи.

– О чем задумалась? – полюбопытствовала она.

– О Пупсе. Помнишь такого? – ляпнула я первое, что в голову взбрело.

Мама хмыкнула.

Пупсом мы называли соседа, который проводил на своем балконе почти каждый вечер и вряд ли знал, что прямо под ним находится ласточкино гнездо. Прозвание «Пупс» этот человек получил из-за своего круглого и безучастного, точно у куклы, лица. Шагнув к входной двери, мы отперли дом втроем – я, мама и объединившее нас воспоминание о совместно придуманном прозвище.

Переступив порог, я почувствовала смесь запахов влажных стен и пыли. Вызвала в памяти образ мужа и ухватилась за него: «Пьетро сейчас еще на работе, уже притомился, я должна сообщить ему, что добралась».

Но дом магнитом притягивал меня к себе.

Комната, где я спала, играла, делала уроки, будто остановилась во времени; пол и стены покрывала магма вещей, вытекшая из кладовки на террасе, которую мать опустошила накануне моего приезда. Мертвая комната, захлестываемая волнами памяти.

– Ни в кабинет, ни в гостиную это было не положить, там все в штукатурке – с потолка так и сыпется, – произнесла мама властным тоном, заранее пресекающим любые недовольства.

Она говорила правду – на диваны, стулья и шкафы в других помещениях дома осел слой белой штукатурки. Поток предметов из той жизни, которую мы прожили вместе, излился на мебель и пол в моей комнате. «Гнездятся они только там, где грязно», – вдруг вспомнилось мне.

Я чихнула.

– Ты всегда не выносила пыль, – заметила мать.

– А вот и нет. Аллергия у меня появилась после того, как я уехала от моря.

Когда я покинула Сицилию, первым на это прореагировал нос: он стал вечно заложен, не в силах дышать вонючим столичным воздухом. Следом под действием известковой водопроводной воды и автомобильных выхлопов испортилась кожа, а недавно у меня что-то сделалось со спиной, – входя в транспорт или выходя из него, я неестественно сутулюсь. Из мессинки я стала римлянкой, а из девушки превратилась в женщину и жену.

– Пока жила здесь, я дышала нормально, – добавила я с нажимом.

В глазах матери мелькнуло мрачное удовлетворение.

Вскоре меня одолела дорожная усталость, глаза начали слипаться. Мы поужинали раньше обычного, и я отправилась спать.

Оставшись одна, я принялась осторожно ходить по комнате. Пыль была повсюду – поднималась со светлых деревянных полок, заставленных книгами, к корешкам которых я прикоснулась, с эстампов в рамках, по которым я провела пальцем, с розового покрывала на кровати, которое я сложила и перекинула через спинку стула. Матрас показался мне слишком коротким. «Если отпилить ноги чуть ниже щиколоток, пожалуй, будет в самый раз», – мелькнуло в голове. Эта мысль вызвала у меня улыбку, я сдвинула подушки и простыню в сторону и улеглась. О многих старых предметах, окружающих меня, я не должна была бы иметь никаких воспоминаний, однако знала историю плетеной корзины, в которой меня привезли из роддома, а также легенду о синем шерстяном одеяле, подаренном маминой двоюродной сестрой по случаю моего появления на свет – сестрой, которую с того дня мать на дух не переносила. Причиной этой неприязни стал жених сестры, скучный коренастый человек, который, с неизменным отвращением повторяла мама, притащился в больницу в кожаной куртке из секонд-хенда, и маму, только что родившую меня, затошнило от ее едкого запаха. Мать обожала корзину и видеть не могла одеяло, проецируя на них то, что думала о людях, в чьих руках они побывали. Итак, мне предстояло спать между милой ее сердцу корзиной, стоящей на полу, и ненавистным одеялом, лежащим на комоде. Мои вещи все еще хранились в его ящиках, я вынула старую футболку, надела ее, легла и закрыла глаза, чтобы разный хлам перестал давить на меня своим присутствием.

Подталкиваемая толпой, покидающей чрево парома, я прошла через турникеты транспортной компании «Каронте» и увидела свою мать. На ней было летнее платье до колен, ее волосы отросли ниже плеч, а лицо казалось совсем девичьим – по нему никак нельзя было предположить, что маме уже шестьдесят восемь лет. Я отметила, что с возрастом мать сделалась похожа на меня, будто бы дочерью из нас двоих является она, а не я. Мама улыбалась с той непосредственностью, которая когда-то была свойственна мне. Получается, я не потеряла эту непосредственность, а лишь передала ее матери. Та поинтересовалась, как прошло путешествие и почему я не прилетела самолетом. Я ответила что-то невразумительное, не желая говорить, что мне было важно приехать именно тем маршрутом, который я выбрала, – сесть на поезд в Риме, дождаться, пока в окне не покажется море, прокатиться вдоль него, выйти в Вилла Сан-Джованни, подняться на паром, который следует рейсом через Мессинский пролив, купающийся в лучах сентябрьского солнца, устроиться на палубе среди курящих незнакомцев, любоваться гребнями волн, движимых порывами сирокко, отыскать точку между Сциллой и Харибдой и удерживать на ней взгляд на протяжении всего перехода через пролив. В сущности, этот переход был главной причиной, ради которой я затеяла свою поездку.

Наш дом располагался между виа Кола Пеше и виа Фата Моргана – улицами, названными в честь мифических морских героев. На самом деле это был даже и не дом, а всего лишь уродливая надстройка на здании девятнадцатого века, пластмассовая корона на голове истинной королевы. Дом ветшал, балконы разве что не рушились, стоящая у входа статуя льва с волнистой гривой крошилась, когда-то красивые таблички с именами выцветали, а ставни из замшелого дерева еле держались на петлях. Здесь я родилась и прожила двадцать с лишним лет вплоть до того дня, когда уехала в Рим; мои детство и юность остались сторожить дом в компании ласточек, шорох крыльев которых я слышала даже сейчас, хотя сезон гнездования уже минул. Топчась на лестничной площадке рядом с матерью, пока та искала в сумке ключи, я вспомнила, что на фасаде дома напротив ласточки вили гнезда каждую весну. В детстве я выглядывала из окна и рассматривала их, а выходя из дома по утрам, непременно задирала голову и мечтала увидеть такие же гнезда под своим балконом. Чутье подсказывало, что весна – не время жизни, а время смерти, время гниения земли под красочным ковром цветов. Я хотела участвовать в этом обмане зрения и вдыхать весенние ароматы, я молилась, чтобы какая-нибудь ласточка построила гнездо под нашим балконом, а не под соседским. «Ну почему ласточки не выбирают наш дом?» – возмущалась я, усевшись в машину, чтобы ехать в школу, а мама, сосредоточенно выезжая задним ходом, рассеянно отзывалась: «Так даже лучше. Гнездятся они только там, где грязно».