Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

На этот раз он повернулся ко мне спиной, вошел в воду и направился в самую глубокую часть моря, к побережью Калабрии, которое манило его, будто песня сирен. Папа возвращался в свою стихию – в воду погрузились его стопы, голени, бедра, затем верхняя часть тела, прикрытая старомодной синей курткой, вскоре над морем уже виднелась только его голова. Наконец последние пряди волос на макушке отца тоже ушли под воду. На месте, где он только что стоял, образовались круги, водоворот замедлился, по поверхности забегали пузырьки, но спустя несколько секунд они все лопнули.

Волны сомкнулись, поверхность моря разгладилась.

Трясущимися руками я вытащила из сумки телефон, увидела уведомление о трех непринятых звонках от мужа и захотела немедленно услышать его.

– Сегодня встретилась с Сарой, – заговорила я, разворачиваясь в сторону дома.

– Как ты, дорогая? У тебя странный голос.

«Я видела отца», – подумала я.

– Она объяснила мне, почему прервалась наша дружба. – С одной стороны мимо меня проносились машины, с другой шумело море. – В смысле, изложила свою точку зрения.

– Вот оно что. Этот разговор оказался для тебя полезным?

– Сама не знаю. Пьетро…

– Да что с тобой там творится, Ида?! Тебе совсем паршиво?

– Ну… Вроде того. Суматоха в доме, работы на крыше, жара несусветная… А тяжелее всего то, что мне всюду мерещится отец. Всюду, понимаешь?

– Угу. Ох, Ида, не знаю даже, что и сказать. Душа разрывается оттого, что не могу тебе помочь.

Он ничего не понял, и это немного успокоило меня.

– Приезжай поскорее. Мне гораздо лучше, когда ты рядом.

По дороге я зашла в кулинарию и купила рулетики из баклажанов и перцев, фаршированные сухарями, чесноком и сыром, две порции вареных овощей и одну запеченного картофеля, а также буханку зернового хлеба, приготовленного по старинному рецепту. Я не отказалась, когда девушка за прилавком предложила мне салфетки и пластиковые столовые приборы, решив, по-видимому, что я буду обедать где-нибудь на улице. Мне было неловко поправлять ее, так что я поблагодарила, оплатила покупку и отправилась домой.

– Ида? – послышался голос матери.

– Я принесла обед, – ответила я, предвосхищая вопрос о том, где меня носило.

За трапезой мы вели себя расслабленно, вполуха слушая новости и комментируя их: проблемы с вывозом мусора в Риме, смерть певца, необычайно популярного в семидесятые, возвращение в Италию повара, который прославился на всю Америку… Меня то и дело подмывало признаться матери, что я встретилась с Сарой и что через день-два за мной приедет Пьетро, но я одергивала себя, не желая выходить на дорогу, пройти которую до конца мне не хватит храбрости.

Дом Пупаро

Стрелки часов приближались к пяти, и я начала гадать, как же нам с Никосом встретиться, ведь он избегает заходить в квартиру, сдерживая свое негласное обещание не нарушать покой моей матери. Я, однако, не проявила такой же деликатности по отношению к его отцу – заявилась с утра на крышу и имела наглость требовать, чтобы Де Сальво бросили работу и Никос исполнил мою прихоть. Как мне теперь поступить? Ждать неведомо чего или подняться и опять выставить себя на посмешище?

Заглянув в зеркало, я увидела то же дрябловатое и потухшее лицо, которое отражалось в нем утром, но странным образом осталась довольна собой, потому что уже с нетерпением предвкушала тот миг, когда мы с Никосом останемся вдвоем и мое лицо просветлеет. Зная, что вечером станет прохладнее, поверх футболки накинула трикотажный джемпер, взяла сумочку и направилась к двери. Выйдя на лестничную площадку, я увидела Никоса, по ступенькам спускающегося с террасы. Удивленные этой встречей, мы оба расхохотались.

– Ну, пошли? – спросил он.

Я кивнула, и через мгновение мы уже сбегали вниз по лестнице, выходили на улицу, приближались к его мотоциклу; я застегнула шлем и обхватила Никоса за пояс, мечтая о том, что сейчас мы поедем к морю. Однако он взял курс в центр города, и я ощутила разочарование.

Мы катили по улицам, проходящим параллельно порту, и на перекрестках утыкались взглядом в многопалубные круизные лайнеры, которые словно припарковались на городских стоянках. Проехав центр, Никос свернул на виа Индустриале, в сторону района под названием Марегроссо. Тут я поняла, куда он меня везет, и пришла в восторг, потому что тоже обожала это место. В школьные годы мы с Сарой были там дважды, причем второй раз выдался особенно памятным, – пригнав туда на мопеде в сумерках, мы покурили травку и долго пугали друг друга разными страшилками.

Никос остановил мотоцикл перед домом человека, известного в городе как рыцарь Каммарата, или Пупаро. «Почему, назначая мне эту встречу, он сказал: „Я тебя кое-куда свожу“? – задумалась я. – Неужели и вправду решил, что я настолько плохо знаю родной город и никогда тут не бывала?» Перед нами красовалась постройка, которую Джованни Каммарата превратил в настоящий замок, предвосхитив искусство переработки вторсырья. Изготавливая фасадные мозаики, скульптуры и витражи из кусочков стекла и камня всевозможных оттенков, он чередовал абстрактные узоры с фигурами людей и зверей. Каммарата сделал свой дом святилищем, а может, и музеем; всю свою жизнь он посвятил созданию красоты в самой захолустной части самого захудалого района Мессины.

– Ты знал, что Пупаро украсил и фасады других зданий, но их все снесли, когда освобождали пространство под автостоянку при гипермаркете? – заговорила я, желая намекнуть Никосу, что это место притягивает не только его. – Он хотел сотворить улицу Искусств с большой буквы.

Мне почудилось, будто я заглядываю в душу Никоса, который стал мне ближе, после того как привез меня сюда. Я подумала о Каммарате, о том, как судьба этого каменщика-авантюриста, занявшего землю, которая ему не принадлежала, и создавшего на ней собственную вселенную, могла взволновать душу юноши, унаследовавшего ремесло своего отца, и невольно сравнила его с Пупаро. И Де Сальво, и Каммарата занимались строительством домов, только их пути пошли в противоположных направлениях – первый подчинялся правилам, второй сам их изобретал. Никос же еще не выбрал, какой дорогой ему идти. Днем он усердно работал на кровле моего дома, вечером получал удовольствие от соприкосновения с этим воплощением анархии в искусстве, обветшалым и необитаемым. Наши мысли текли в одном русле, вслух можно было ничего не говорить.

– Я не сумела бы построить ничего красивого, – произнесла я и уселась на тротуар возле мотоцикла.

Никос плюхнулся рядом, предварительно вытащив из багажника пакет, в котором обнаружились пластиковая бутылка, наполненная красной жидкостью, и два хрустальных бокала, завернутых в газету.

– Вино с Этны. Выпьешь?

Он угадал, что я буду пить и предпочту стеклянный бокал пластиковому стаканчику, а может, просто хотел произвести впечатление и подчеркнуть благородство собственных привычек. Я скрестила ноги, устроилась поудобнее и отхлебнула первый глоток из бокала, протянутого мне Никосом. Вино оказалось терпким и приятным.

– Прости за мой вчерашний вопрос. Обычно я не вторгаюсь в жизнь людей столь бесцеремонно.

В голове начинало проясняться, по ногам и рукам заструилось тепло.

– Это тяжелая история.

– У меня сильные плечи.

– Дело было два года назад. Хочешь еще вина?

Он снова наполнил наши бокалы. Мне подумалось, что нам не помешала бы какая-нибудь закуска вроде чипсов или орешков. Тем временем кривоватые творения рыцаря Каммараты мрачно взирали на нас. Лошади, знатные люди, воины в доспехах – все эти создания словно очнулись ото сна и обступали нас, желая согреться у очага нашего разговора.

– Ее звали Анна. Она единственная девушка, которую я любил. Мы попали в аварию, возвращаясь из Сан-Сабы. Знаешь, где это? Там берег холмистый, а песок так и сверкает.

Я молча кивнула. Мы с родителями много раз ездили купаться и в Сан-Сабу, и в лежащий по соседству Акваладрони. Я как наяву представила себе тот пляж с переливающимся на солнце песком.

– Мы поехали туда поплавать. В тот день нам хотелось просто побыть вдвоем. Анна окончила школу и мечтала поступить в университет, но ее родители были против, они заявили, что у них нет денег, что все это глупости и что Анна в любом случае не осилит учебу.

– Это действительно было так?

– В школьном аттестате у Анны были невысокие оценки, и учителя не любили ее – в первую очередь за красоту, а еще за то, что она всегда им перечила. Как говорится, за словом в карман не лезла. Она не могла спокойно сидеть за партой, не могла держать рот на замке.

– Она была твоей девушкой?

– Она была девушкой моего друга Марчелло. Такое случается.

Я допила второй бокал вина, держа его двумя руками, точно чашку без ручки.

– В тот день мы о нем не вспоминали, – продолжил Никос. – Мы с Анной тайно встречались на протяжении четырех месяцев и каждый день думали, что делать и как открыть ему правду. Анна боялась, что, если бросит Марчелло, он убьет себя.

– У нее были основания так считать?

– Я тоже боялся. У Марчелло дома творилась неразбериха, годом раньше умер его отец, и мой друг занялся наркоторговлей. Я тусуюсь с такими вот людьми, а не с девушками на выданье, уж извини.

– Ну, я вроде бы не девушка на выданье, а замужняя женщина, так что можешь не извиняться.

– Ага.

Никос налил нам по третьему бокалу и закурил.

– А дальше? – поторопила я.

– Тебе не наскучил мой рассказ? Ладно, тогда продолжаю. Я уже упомянул, что в тот день мы с Анной не говорили о будущем наших отношений. Да и что там было обсуждать – мы жадно любили друг друга всякий раз, когда оказывались наедине, я хотел, чтобы она стала только моей, ей было страшно расстаться с Марчелло, я чувствовал себя виноватым, Анна чувствовала себя виноватой, а Марчелло ни о чем не подозревал. В тот день мы решили не касаться больной темы еще и потому, что нет ничего хуже для влюбленных, чем ссориться и кричать после того, как они уже позанимались любовью.

– Сколько вам было лет?

– Мне восемнадцать, ей двадцать. Так вот, мы приехали на море и решили зайти в воду вместе, как поступили бы парень с девушкой, которым нечего скрывать. Прежде мы виделись украдкой, нигде вместе не бывали, ни в баре, ни в пиццерии. Анна опасалась, что кто-то из знакомых заметит нас и разболтает обо всем Марчелло. Я предложил: «Давай сегодня вести себя так, как будто всем известно, что мы с тобой любим друг друга. Погуляем, искупаемся». Я давно обратил внимание, что плавание успокаивает.

– Ты прав, мне плавание тоже помогает расслабиться. Только для этого я должна быть в море одна, а не с кем-то еще.

– Тот день прошел на ура. В купальнике Анна была неотразима. Раньше я видел ее одетой, полуобнаженной, голой, но в купальнике она предстала передо мной впервые. Сама белая, купальник черный, шевелюра тоже черная, темнее твоей, и мокрая от морской воды. На Анну пялились все мужики на пляже. А я чувствовал себя ее парнем и едва не лопался от гордости. Марчелло она уже давно разлюбила.

«Нам не дано узнать, кого на самом деле любит тот, кого любим мы. А слово „любовь“ в себе столько всего содержит, что в двадцать лет его лучше вообще вслух не произносить», – прокомментировала я про себя слова Никоса, но не стала делиться с ним этими старушечьими умозаключениями.

– Запасного купальника Анна не взяла, так что, когда настало время возвращаться, она надела футболку и шорты, после чего развязала лямки на лифчике и трусиках купальника и по-хитрому их сняла. На байк она уселась в шортах и футболке на голое тело.

– Вы искупались вместе?

– Да, причем заплыли далеко от берега. Мы целовались в воде, под водой, у воды, я был без ума от своей Анны. Мы едва не занялись сексом прямо там, на берегу.

– Когда произошла авария? – шепотом спросила я.

– По пути домой. На повороте нас сбила машина. Анна умерла у меня на глазах.

Воины Пупаро таращились на нас, в их взглядах мелькали зловещие предзнаменования. Выходит, вот что хотел показать мне Никос, – не этот закоулок Мессины, а тот ужас, который представляла собой его загубленная жизнь.

– Анна часто мне снится. Появляется из ниоткуда, молча смотрит на меня, ее фигура окутана дымкой. Иногда она шевелит губами, будто обращается ко мне, я не слышу ни звука, но знаю, о чем она хочет сказать: она не прощает мне того, что я ее убил.

– Это не твоя вина, – решительно возразила я, вставая на его защиту.

– По уголовному кодексу, не моя, но мне плевать на все кодексы. Да, на ней был шлем, да, я вел небыстро, да, мы не нарушали правил – что с того? На похоронах возле ее гроба плакал не я, а Марчелло, потому что я был ей никто, я даже в церковь на отпевание прийти не смог, в больнице валялся. Родители Анны Марчелло ненавидели, они знали, чем он приторговывает, но смерть все меняет: после той аварии он стал для них лучшим парнем на свете, а в мою сторону никто и смотреть не желал. Прошло время, Марчелло разительно переменился, завязал с грязными делишками и теперь работает в магазине компьютерной техники; он славный малый. Я же переломал себе все ребра, меня не выпускали из больницы, я последними словами ругал медсестер, и чем громче я орал, тем чаще они вкалывали мне снотворное. Представляешь, каково мне было? Я чувствовал себя так, словно меня запихали в мешок для мусора. Черный пакет, брошенный в мусорный бак. Я это заслужил. – Он потушил сигарету и повторил: – Я это заслужил.

Услышав о пакете, я вздрогнула и отчетливо вспомнила один из своих недавних кошмаров, в котором фигурировал мешок с лежащими внутри фрагментами тела какой-то женщины, а может, манекена. Полиэтиленовый пакет на шее душил меня, сжимаясь удавкой, отнимая воздух, наполненный запахами старых вещей, которые я недавно выкинула на помойку. Я молча сжала пальцы Никоса, тот положил свою вторую руку поверх моей. Мне было не прочесть слова, выведенные рыцарем Каммаратой на фасаде своего причудливого дома, линии букв частично стерлись, а отстраняться от теплого плеча этого парня, душа которого сочилась раскаянием и тоской, совершенно не хотелось. Мы сидели рядышком и продолжали разговаривать, глядя не друг на друга, а на тех, кого с нами уже нет.

– Это была величайшая любовь в мире. Такой больше не будет. Я хотел жениться на Анне, я никогда не оставил бы ее. Сумей я убедить ее, мы сейчас были бы счастливы. Я встречался со многими девчонками, но по-настоящему хорошо чувствовал себя только с ней. Мы были в чем-то похожи, оба сильные духом, оба не готовы идти на компромисс…

– Но послушай, даже если бы к тому злополучному дню вы обо всем рассказали Марчелло и были вместе, ни от кого не таясь, это не спасло бы Анну от гибели. Ты так не считаешь?

Ход мыслей Никоса ставил меня в тупик, я попыталась воззвать к его логике и указать на абсурдность выводов, которыми он терзал себе сердце. Впрочем, я быстро сдалась, потому что осознала – эти мысли являются для него самым сокровенным, самым главным, что у него вообще есть в жизни. Чтобы поделиться ими, он привез меня в этот дорогой нам обоим малолюдный уголок Мессины, о котором знали немногие горожане; посетители близлежащего гипермаркета, должно быть, и не догадывались, какая атмосфера царит тут ночью, и наверняка позволяли себе ироничные замечания в адрес аляповатого творения необыкновенного Каммараты. Но Никос и я, два разных по возрасту и опыту человека, наслаждались безумием Пупаро, воспринимая его как рамку для картины собственной жизни.

– Кому еще известна эта история? – задала я последний вопрос.

– Только незнакомым. Они единственные, кому можно что-то рассказать.

Никос отвез меня домой, и я почувствовала в сердце невыразимую признательность.

Восьмой ноктюрн

Ворочаюсь в постели, мне совсем не спится.

Нужно дождаться рассвета, о приближении которого возвестит топот лошадиных копыт, подобный тому, что эхом разносился по нашему району во время противозаконных ночных скачек, не дававших мне спокойно спать. Кстати, эти соревнования проводятся по сей день – пару месяцев назад муж обмолвился, что смотрел в интернете видеоролик, где в кадре мелькали довольные участники мафиозного пари и несчастные животные, загнанные до полусмерти и без сил падающие на мостовую, и все это – в нескольких минутах ходьбы от моего дома…

Нет, мне совсем не спится.

Истории из прошлого водят вокруг меня хороводы, то отдаляясь, то заключая в притворно ласковые объятия. О каком сне можно мечтать, когда память распахнула двери своего склада и наружу устремился поток воспоминаний, каждая деталь которых жаждет занять место в новом рассказе?

Голове требуется отдых, но где там – боль других людей заполнила ее до краев, изрядно потеснив мою собственную. Если к своей я уже привыкла и знаю, чем ее утихомирить, то с чужой болью все сложнее. Раковая опухоль у Сары, удаленная после аборта, крест на ее возможности родить ребенка, ее холодность по отношению ко мне; шрам Никоса, еле волочащего на себе груз памяти о гибели любимой девушки, точно старый осел с острова Пантеллерия, который тащит чемоданы туристов… Мне совсем не спится, потому что фрагменты уже подобраны, а сборочный конвейер запущен. «Я заслужил это», – сказал Никос о своей вине. Мне понятно, о чем он говорит; «Я этого не заслуживаю», – произношу я, имея в виду праведный сон, на который не могу даже надеяться. Мне совсем не спится, потому что я вдруг осознала, сколько времени потеряла зря, находясь в плену у самой себя, забаррикадировавшись своими страхами. Да, навязчивые идеи, да, будильник остановился в шесть шестнадцать, да, след зубной пасты, похожий на слизь улитки, – все это было в моей жизни. В то же время, пока на сцене в моем мозгу ежедневно давали представление с отцом в главной роли, другие люди в мире тоже страдали, тоже мучились. Беды случаются со всеми, люди умирают, болеют, терзаются, ищут себя, ищут тебя, ищут и не находят…

Мне совсем не спится, лучше встать и узнать ответ на вопрос, который меня преследует. Я не способна взять на себя бремя других, по крайней мере тех, кто продолжает жить; возможно, сделать это за тех, кто уже умер, у меня получится; принимать боль живых трудно. Что чувствует Никос, любивший Анну до ее последнего вздоха? Его любовь не прервалась с ее гибелью. Когда близкий человек умирает, мы не перестаем его любить, а по-прежнему стремимся быть с ним. Это стремление буквально плескалось в глазах Никоса, когда он рассказывал мне об Анне, отражалось в подробностях, которые запечатлелись в его памяти: купальник, шорты, мокрые волосы… Мы не прекращаем любить своих родителей, братьев, сестер, друзей, женихов и невест, возлюбленных и супругов после их смерти, и этим все сказано.

Никос желал быть с Анной, любой из нас мечтает снова оказаться с кем-то, кто уже покинул этот мир. Было бы здорово в последний раз выпить с ним по бокалу вина за столиком уличного кафе, повторить те вопросы, которые мы уже задавали ему когда-то, ощутить тепло объятий, прижаться щекой к щеке и вдохнуть знакомый запах; во сне это кажется осуществимым, так почему же не может свершиться наяву? Один раз, всего разок!

Мне совсем не спится, а голова едва не лопается.

Я встаю с постели и приступаю к тому, что давно откладывал, – иду за красной шкатулкой.

Двадцать три года она пролежала в одном из ящиков стола, о ее существовании не подозревает даже моя мать. Я хранила этот секрет, полагая, что однажды буду готова открыть шкатулку. Ради того, чтобы спасти ее, я пересекла пол-Италии, переплыла Мессинский пролив, терпела сентябрьскую жару и сыплющуюся с потолка штукатурку. Когда в телефонном разговоре мама сказала, что я должна выбрать, какие предметы оставить, а какие выкинуть, я испугалась, что у меня отнимут эту шкатулку; когда мать упомянула, что уже отсортировала часть вещей, я испугалась, что она нашла мое сокровище и выбросила его небрежно, точно бесполезное барахло, а может, решительно уничтожила содержимое, дабы прошлое не замарало ей руки. Нет, мы не перестаем любить кого-то, после того как его имя и тело исчезают, мы храним в памяти голос и запах, эти два вида воспоминаний самые летучие, самые изменчивые, мы узнаем их везде, нам мерещится, будто мы слышим дорогой сердцу голос и вдыхаем бесконечно родной запах, и мы привязываемся к тому, что нам о них напомнило, будь то место, люди или звуки. Запах отцовского табака, его чуть глуховатый строгий голос сопровождали меня всюду, где бы я ни оказалась за минувшие двадцать три года, подчас мне даже верилось, что я вот-вот встречу папу, но на смену этому предчувствию непременно приходила горечь поражения.

Сегодня мне совсем не спится, время настало.

Поднимаюсь с постели и подхожу к столу, выдвигаю четвертый ящик, самый нижний. Вытаскиваю пачку Сариных писем, выведенных зеленой ручкой на плотной ароматизированной бумаге, мельком вспоминаю, как мы обменивались этими посланиями по утрам. Вынимаю блокнот, два дневника и наконец нащупываю красную железную шкатулку.

Беру ее в руки, разглядываю, изучаю. Двадцать три года назад я поместила в эту шкатулку доказательства того, что человек по имени Себастьяно Лаквидара жил на этом свете, – в этом красном гробу я похоронила запах и голос своего отца.

Надавливаю на крышку, раздается легкий щелчок, шкатулка открывается. В нос немедля ударяет запах табака из трубки, столько лет пролежавшей внутри. Я закрываю глаза и жадно вдыхаю аромат своего детства. Вот он, запах, который окутывал отца, когда тот уходил из дома и возвращался, запах, который оставался на моих щеках и шее после объятий и поцелуев… Втягиваю его, глубоко дыша, и снова ощущаю себя ребенком. Держу трубку то в одной руке, то в другой, катаю ее на ладони, глажу, подношу близко-близко к лицу, позволяю запаху вскружить мне голову. Когда он становится просто невыносимым, я отступаю от стола к балкону, запах слабеет, выветривается, я возвращаюсь и плачу, наконец-то плачу.

Не переставая всхлипывать, извлекаю из шкатулки второй предмет – кассету в пластмассовом футляре. На клочке линованной бумаги, вложенном в футляр вместе с кассетой, рукой моей матери выведено: «Ида 11 лет». Мне уже не под силу сдерживать волнение, над головой стаями кружат воспоминания. На тот день рождения я наряжаюсь в кофточку и юбку с цветастым узором, гольфы, туфли с пряжками. «Девочке полагается носить черные туфельки» – эту фразу я часто слышала от взрослых. Что за зловещее пророчество, что за пята будущего Ахиллеса женского пола?! Проворно задуваю одиннадцать розовых свечей на торте «Профитроль» (дома мы называли его «Черное и белое», добро и зло), мне вручают подарки, отец преподносит новые ролики. В гостиной какие-то дети, приятели и подружки тех лет, я начисто забыла их имена, но четко держу в памяти образ нас троих – отца, матери и себя, наш исходный треугольник. Проходит какое-то время, мы провожаем гостей, мама предлагает что-нибудь спеть, я танцую, прыгаю по дивану в туфлях, меня не ругают, в честь праздника родители выпили игристого и, кажется, слегка перебрали. Мама сама не поет, а выскальзывает за дверь, возвращается с магнитофоном, ставит чистую кассету и нажимает кнопку «Запись»… Воспоминание прерывается. Темнота.

С того дня минуло два года, тело отца исчезло, в доме сохранились следы его присутствия, его отсутствие заявило о себе первым мокрым пятном на потолке, мы с мамой одни-одинешеньки. Отец бросил нас, мы слишком слабо сражались за него, мы недостойны его, мы недостойны ничего, мы ошиблись, мы проиграли, мы обречены, мы отвергнуты. Имя отца исчезло, я растерянно сжимаю ладони и не знаю, как его сберечь. Утром второго ноября у меня начинаются месячные, первая менструация наступает в день мертвых и указывает на то, что я выросла. Выхожу из туалета, испугавшись преобразований, которым не могу противостоять, и думаю только о том, что должна сохранить отца, должна удержать его, но как это сделать? Его тело исчезает из рубашек, висящих в шкафу, его руки исчезают из моих, отца нет, мать в музее, я бегу в ее комнату, в их комнату, открываю ящики комода, в первом мамины вещи, во втором отцовские, я беру кассету из первого, курительную трубку из второго, уношу их к себе, хватаю красную шкатулку, укладываю в нее два самых ценных для меня предмета, помещаю шкатулку на самое дно самого нижнего ящика письменного стола и хороню ее там. Трубка и кассета с записью, вот и все. Имя отца пропало вместе с его телом, но мне удалось сберечь его запах и голос в безопасном месте.

С того ноябрьского утра прошло двадцать три года, или около двухсот восьмидесяти менструальных циклов. Нынче ночью я долго и безуспешно пыталась уснуть, прекратила эти попытки, открыла шкатулку, достала трубку, вдохнула запах табака и теперь собираюсь послушать кассету. Кто сейчас вообще слушает кассеты? Среди груд вещей, ждущих своей участи, есть магнитофон, который мне купили в подростковом возрасте. Сегодня этот магнитофон вернет мне то, без чего я жила двадцать три года, – голос моего отца.

Вынимаю из футляра кассету «Ида 11 лет», ставлю ее в магнитофон, нажимаю кнопку «Пуск». Жду.

Из динамика раздается шорох, затем веселый голос моей матери: «…ите, записываем, Ида, говори сюда!» (Что это за «…ите»? Говорите, смотрите, прекратите?) Мама хохочет, у нее отличное настроение, рядом с ней муж и дочь, в семье праздник. «Себастьяно, скажи что-нибудь!» – продолжает мать тем тоном, который мне хорошо знаком, – приказным и уверенным. Я никогда не задумывалась о ее страданиях и теперь узнаю о них путем вычитания, силясь восстановить то, что у мамы было прежде и чего теперь уже нет. «Папа, говори сюда, говори!» Голосок у меня жутко писклявый, как у гномика, а смех хриплый, как у динозавра. Помнится, незадолго до того дня рождения я каталась на роликах вдоль моря в ветреную погоду и немного простудилась. Мама ругала отца за безалаберность: «Почему ты не замотал ребенку шею шарфом? Зачем было снимать с нее куртку?» Она бранила его тем самым голосом, который я слышу сейчас. Запись продолжается, раздается чей-то шепот. Хм, странно – разве в комнате в тот момент был кто-то еще, кроме меня, мамы и отца?..

«Себастьяно, пой!» – снова требует мать.

Не веря своим ушам, нажимаю «Стоп». Двадцать три года я жаждала еще раз услышать отцовский голос, наконец услышала его и… не узнала.

Хочу перемотать назад, но боюсь испортить пленку – вдруг порвется?

Пусть этот голос, который должен снова стать частью моего настоящего, скажет что-нибудь еще.

«Пуск».

Лента, пожалуйста, только не обрывайся.

Отец выполнил мамину просьбу и запел, его голос из еле слышного превратился в мощный, звучный, сияющий. Мои губы раздвигаются в улыбке, и я смеюсь, смеюсь, безудержно смеюсь.

Он поет, поет и поет. Комната наполняется его именем, его телом, его голосом и его запахом, а ночь окутывает пролив и город, окутывает папино исчезновение, мамину кассету, мой смех, слезы и все, что когда-либо происходило на Земле.