Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Пьетро промолчал. Если я беспокоилась о его здоровье, муж тотчас переходил на другую тему, не допуская, чтобы мы поменялись ролями. Он считал, что его обязанность – заботиться, моя – принимать заботу.

Я закрыла глаза и представила его себе.

Каждый из нас лежал в постели, наполовину укрывшись простыней. Мы пытались словами передать друг другу свои ощущения от прошедшего дня, мы уже успели соскучиться друг по другу, но канал связи был поврежден и рассказы выходили сбивчивыми. Кроме того, у меня на душе скребли кошки – я не стала ужинать вместе с мамой, предпочтя нормальной еде плитку шоколада и бутылку воды.

– Во что ты сейчас одет? – спросила я томно.

Муж ответил, что на нем белая майка и синие шорты. Я вздохнула, простонала что-то интимное и почувствовала, что двигаюсь в верном направлении. Наши голоса зазвучали увереннее, вскоре мы наперебой шептали непристойные фразы и фантазировали, как ласкаем друг друга.

В конце концов мы рассмеялись.

– Знаешь, я чувствую твой запах, – проговорил Пьетро.

Никогда, даже в первые месяцы знакомства, мы не занимались сексом по телефону и сейчас получили от него невероятное удовольствие. Прижимая телефоны к ушам, мы чувствовали полную свободу и были готовы на все, несмотря на сотни километров, которые разделяли нас в эти мгновения, тогда как, находясь рядом, в супружеской постели, мы оказывались не в силах преодолеть пару десятков сантиметров и подарить друг другу наслаждение. Расстояние смягчило нас и дало новую надежду.

Звук телевизора, стоящего в нашей спальне, снова сделался громче. Ни Пьетро, ни мне не требовалось продлевать этот контакт на расстоянии, муж хотел вернуться к своему фильму, а я к своим мыслям. К тому, что сейчас произошло, можно было отнестись как к сновидению. Мы простились, будто сообщники, и вскоре я погрузилась в безмятежный сон.

Седьмой ноктюрн

Я держу на руках котенка-девочку с темной шкуркой. Присматриваюсь и вижу, что она вовсе не котенок, а неведомое бесшерстное создание. На мордочке у нее есть только глаза и нос, а больше ничего; она глядит на меня, она хотела бы заговорить, но не может. «Бедный немой котеночек», – сочувствую я, поглаживая малышку по шейке, проводя пальцем за ушками. Моя ладонь доходит до ее гладкого безволосого живота, и я вдруг понимаю, что у нее нет гениталий. Испугавшись, я отталкиваю кошечку, та, не издавая ни звука, прыгает как мячик, отскакивает от стен, вот она уже не одна, она бесконечно размножается, заполняет дом, но, возможно, это не мой дом, это просто дурное место, куда меня непонятно как занесло и откуда я надеюсь выбраться?..

Часть третья. Голос

Несчастье не правило для всех, а исключение для нас

На следующее утро я включила телефон, проверила уровень заряда батареи и подождала, пока на экране не появятся уведомления.

В сообщении, которое муж прислал мне ночью, говорилось: «Я приеду к тебе, Ида. Не могу больше без тебя».

Через три минуты: «Ты спишь?»

Через шесть минут: «Кстати, сегодня принесли квитанции за воду и за свет».

Благодаря сексу на расстоянии вчерашняя ночь стала для меня приятным потрясением, и я пока не знала, хочется ли мне, чтобы Пьетро явился сюда. Трудно желать того, что у тебя уже есть, тогда как любить того, кого нет, очень легко, – вся моя жизнь этому доказательство.

Я отправила мужу ответ, попросив потерпеть несколько дней, и усмехнулась, поймав себя на мысли, что его послания напоминают открытки, пришедшие из страны, где вода и свет – всего лишь квитанции, и для того, чтобы их успокоить, достаточно просто заплатить денег.

– Поедешь со мной покупать коробки для вещей, которые решила оставить? В «Треместьери»[13]13
  Торговый комплекс в центре Мессины.


[Закрыть] есть магазин, там всяких коробок и контейнеров полно. Выберешь сама.

Приветливый, даже радостный голос матери отвлек меня от размышлений. Впрочем, возможно, мама говорила своим обычным тоном, просто я все еще чувствовала себя счастливой, как человек, который ночью отыскал некий секрет и знает, как сохранить его днем.

– Те два черных мешка с вещами можно выбросить, мам.

– Хорошо, завяжи их, возьмем с собой и выкинем по дороге.

С тех пор, как я приехала, мы ни разу не выходили из дома вместе. Едва я уселась в машину, мне захотелось петь, как в давние годы, когда мы с мамой – девочка-подросток и моложавая женщина – ездили развеяться. Вспомнилась одна из поездок, во время которой мы тоже кое-что выбросили в мусорный бак.

Когда-то отец обратил внимание на мои «восхитительные стопы» (так он выразился) и уверенно заявил, что у меня феноменальные задатки к катанию на коньках. Я считаю эти его слова признанием в любви, ведь папа увидел то, чего во мне и в помине не было. Он купил мне ролики, и вскоре я рассекала по городу, временами чувствуя, что отрываюсь от земли и парю над проливом. Объявления о соревнованиях, которые упоминал отец, нигде не публиковались, да и навыки мои были более чем скромными, но это не имело значения. Катание на роликах стало моей страстью, и потому было бы неудивительно, если бы коньки продолжали храниться в шкафу или какой-нибудь коробке рядом с другими памятными вещами, однако от них уже давно не осталось и следа. Я сама запихала ролики в мешок для мусора, собираясь на очередную прогулку с матерью на машине, сама открыла окно, когда мы подъехали к мусорному баку, сама протянула руку и разжала пальцы. Пакет с глухим стуком приземлился на дно бачка.

Через неделю я купила билет второго класса до Рима в одну сторону.

Мама притормозила возле мусорного контейнера, я ощутила резкую боль в сердце, а еще – потребность принять эту боль и с ее помощью справиться с самой собой и своими воспоминаниями.

– Подожди секунду, я выйду и выброшу, – сказала я, взяв в руки два черных мешка и опустив планку внутреннего сопротивления как можно ниже.

Мама расслабилась, довольная тем, что я стараюсь помогать ей в делах. Грохот пакетов со старыми вещами, падающих в бак, воскресил в наших душах аналогичную сцену из прошлого.

Я вернулась в машину, мама включила радио, мы открыли окна и запели.

На протяжении тех лет, что мы с ней жили вдвоем, мы непостижимым образом тоже были счастливы. Наше счастье состояло словно из кусочков матового стекла, которые дети находят на пляже; мы уезжали из дома, чтобы хоть на короткое время почувствовать себя свободными, и колесили по автострадам и прибрежным дорогам то на восток, в сторону Ионического моря, то на запад вдоль Тирренского; мама вела автомобиль, я глазела в окно. Когда шел дождь или пропархивал снег, пролив начинал бурлить волнами, за стеклами машины проносились семьи с детьми и влюбленные парочки, желающие поскорее укрыться от непогоды, и бродяги, которые тоже убыстряли шаги и делали вид, будто торопятся домой. Мы делали остановки, чтобы заправить бензобак, проверить масло, подкачать шины, угоститься маттонеллой – длинным узким мороженым, которое официанты нарезали на ломтики и подавали в белых блюдцах, накрытых бумажной салфеткой. Единственным счастьем, которое мы испытывали, было сбивчивое дыхание таких вот перерывов на мороженое или техобслуживание. Мы никогда не приближались к морю, а ехали параллельно ему по автомагистралям; я мечтала, чтобы морские воды дотянулись до колес машины и у меня появилась возможность уплыть, возможность выжить.

– Мама, осторожнее! – подскочила я, услышав резкий вжик тормозов.

– Сядешь за руль?

– Нет уж. Но ты, пожалуйста, будь внимательнее.

– Хочешь вести – пересаживайся на мое место. Не хочешь – молчи и не мешай.

– Ты получила новые права?

– Нет, езжу без документов. Кстати, я ждала, что ты мне об этом напомнишь.

Мы пикировались всю дорогу и не могли уняться в магазине, на сей раз темой спора стали коробки, которые показались мне безвкусными и сделанными тяп-ляп. Послонявшись между прилавками, я выбрала две – одну в красно-белую полоску, вторую в синий горох.

– То, что ты захочешь оставить, в две коробки не уместится. Бери еще.

– Мам, ну к чему мне всякое старье? Своего барахла хватает.

– А вдруг ты решишь увезти в Рим больше вещей, чем думала?

Мы балансировали на грани и ощущали приятную легкость. Притворяясь, будто обсуждаем внешний вид и полезность разного рода предметов, мы отдыхали душой и понимали, что за взаимным поддразниванием на самом деле кроется перемирие.

В прошлом между нами случались куда более мучительные ссоры.

За год до моего переезда в Рим мы скандалили по любому поводу, и наши препирательства запечатлелись в моей душе навсегда. Мы сражались днем и ночью, мы бились так, словно родились непобедимыми бессмертными существами; перебранки быстро сделались единственным способом нашего общения. Пустой холодильник или мокрое белье, которое никто не хотел вынимать из стиральной машины, подстрекали нас к новым ожесточенным стычкам, в ходе которых мы обменивались все более оскорбительными словами, голосили все громче, колотили по стенам все яростнее. Я орала, мать плакала, каждая из нас брала в бой самое убийственное оружие – проклятия. В доме по сей день сохранились следы тех баталий – сломанная ручка на двери моей комнаты, пятна на стене возле дверного косяка, облупившаяся штукатурка… Мы кричали до и после того, как я распахивала дверь, кричали, когда я захлопывала ее за собой, кричали и падали без сил. Жертвенное возлияние завершалось, взаимный каннибализм прекращался; если дело происходило ночью, я засыпала в темноте, если утром – смотрела в окно на мир, который ничего о нас не знал.

От ссор не оставалось ни костей, ни пыли, я выходила из дома, смущенно опуская глаза и не сомневаясь, что соседи все слышали и теперь, возможно, молятся за спасение наших душ. Евангелисты не ругались никогда; через стену, разделявшую нас, доносились исключительно песнопения и хвалебные молитвы, напоминая нам с мамой, что несчастье – не правило для всех, а исключение для нас. Возвращаясь, мы начинали бой заново. Наше взаимодействие заключалось в причинении друг другу душевных ран, иных вариантов сближения мы просто не знали. Оставаясь наедине, мы чувствовали нарастающий зуд, точно двое влюбленных, которые заканчивают вечер в постели и весь ужин предвкушают эту развязку. Нас же ожидала не любовь, а новые раздоры, да и были мы не супружеской парой, а матерью и дочерью, которые не умеют иначе справиться с тем, что мужа и отца больше нет рядом.

– Ида, хочу тебе кое-что сказать.

– Когда ты говоришь таким тоном, мне сразу становится страшно.

– Услышь меня. Я знаю, ты пропускаешь мои советы мимо ушей и непременно делаешь все по-своему – такова твоя натура. Не будем возвращаться к тому, что мы уже обсудили, и все же – разве тебе трудно выслушать родную мать? Жизнь создается не из остатков, а из того, что ты имеешь в запасе. У человека нет второй жизни, в которую он мог бы перенести то, чего не сделал в первой.

– И?

– Когда твой отец заболел, я действительно от него отстранилась. Ты полагаешь, что я пренебрегала им, но я не стану извиняться. Я была молода, ходила на любимую работу, у меня была ты, и я волновалась за тебя.

– Волновалась и перекладывала всю заботу об отце на мои плечи.

– Я была несправедлива к тебе, но не к нему. Его немощь приводила меня в отчаяние, я хотела бы наложить на твои глаза повязку, чтобы ты не видела своих родителей такими, какими они стали. Но я не знала, как это сделать. Ты и представить себе не можешь, каково это – иметь ребенка и оказаться не в состоянии его защитить. В жизни важно быть счастливым, Ида.

– Мам, только не заводи снова речь о том, чего мне не понять, говори лучше о себе – так твой голос звучит менее высокопарно.

– Ида, как ты ведешь себя с матерью? Где элементарное уважение?

– Давай остановимся и закажем в кафе по порции маттонеллы? – выпалила я, ощущая, как перехватило в груди: искренние слова матери подействовали на меня больше, чем ее обвинения.

Счастья нет, но есть счастливые мгновения, и сегодня нам с мамой удалось урвать еще одно – мы заскочили в любимую кондитерскую и, устроившись в знакомом до мелочей зале, с удовольствием съели по мороженому.

Не падать – вот в чем я преуспевала вплоть до сегодняшнего дня. После исчезновения отца мне пришлось создавать себя с нуля, чтобы выжить. Одни наращивают мышцы в ходе усердных тренировок, другие развивают интеллект с помощью психоанализа, книг, музеев и театра или медитации, находят интересную работу, достойную зарплату, приобретают удобное кресло, опыт преподавания, выбирают самую удачную фотографию для паспорта, покупают платье, которое сидит как влитое. Я делала то же, что и прочие люди на свете: придумывала себя и начинала самоотождествляться с тем, что мне удалось придумать.

Тем не менее мне было совершенно непонятно, кто я такая и что собой представляю. То, что со мной произошло, беспокоило меня, но, поскольку это случилось, когда я была еще слишком юна, мир не мог толком меня узнать. Люди не отвлеклись от своих привычных занятий, чтобы поддержать меня, все продолжали жить своими заботами, потому что планета и так полна горя и насилия, и, если какой-то школьный преподаватель вдруг погружается в депрессию, это всецело его проблема и вина, ведь он не сумел уберечь жену и дочь ни от внешних бед, ни даже от себя самого. «Что он за мужчина, раз допустил подобное? Разве можно так относиться к собственной дочери?» – шептала тишина города, а может, городу вообще не было дела до меня и моей семьи. Мы с мамой – не более чем два свидетельства о рождении, а однажды станем двумя свидетельствами о смерти. От нас сохранится лишь воспоминание, – проходя мимо нашего дома, старики будут поднимать головы и говорить: «Когда-то здесь жила семья из трех человек, отец ушел из дома и не вернулся». Еще вероятнее, что и этой памяти о нас не останется, потому что дом купят другие люди и наполнят его новыми смыслами. В комнатах зазвучат детские голоса, стены перекрасят, появится новая блестящая мебель, мощная стиральная машина, календарь на стене, грифельная доска и цветные мелки на кухне, как у Джулианы; наши с мамой судьбы канут в небытие, потому что новые домовладельцы с полным правом сметут их на совок и выкинут.

Такие мысли крутились у меня в голове, пока мы ехали домой и я глядела в окно, за которым виднелось море – то же самое, что и во времена моего детства. Если я хочу жить дальше, мне нужно пересечь это море, не останавливаясь: место, куда я стремлюсь, – не Сцилла и не Харибда; возможно, его вообще нет ни на одной географической карте. Именно поэтому много лет назад Рим, огромный сильный город, окруженный крепостными стенами, показался мне идеальным. Я въехала в Вечный город, точно завоеватель, обернулась и взглянула на Сицилию с безопасного расстояния, а затем забыла о ней и смешалась с туристами на пьяцца Навона, с бродягами у вокзала Термини, с цветами на клумбах под балконами домов в благополучных районах. Каждая клетка моего тела была соткана из воздуха отчего дома в Мессине, и по этой причине мне следовало его покинуть. «Пускай страдания гонятся за мной, будто голодные собаки, я сумею справиться с ними и приручить их; вдали от дома я буду голой и легкой, буду свободной», – полагала я в двадцать лет.

«Кто я такая, что из себя представляю?» – снова задумалась я, все еще сидя в машине, пока мама парковалась и доставала покупки из багажника.

Я была ребенком, рожденным мужчиной и женщиной, которые любили друг друга, была хранительницей депрессии своего отца, сердитой дочерью своей матери, прилежной школьницей, робкой девушкой. День за днем я училась скрывать стыд, носить броню силы, как делают моряки, командовать из угла, как делают женщины. Мы с мамой оставались обычной семьей и в то же время были особенными, потому что неописуемое событие произошло именно с нами.

Чтобы жить дальше, мне по-прежнему требовалось прикладывать огромные усилия.

Навсегда (еще один ноктюрн)

Посреди ночи звонит телефон, я в испуге подскакиваю, отвечаю на вызов и слышу незнакомый мужской голос:

– Синьорина Ида Лаквидара? У меня для вас сообщение. Вы знаете человека по имени Себастьяно?

– Так зовут моего отца, – отзываюсь я, распахивая глаза.

– Он сейчас рядом со мной, спрашивает, как у вас дела. Он потерял память, но сегодня вспомнил ваш номер телефона и свое имя…

Или так.

Посреди ночи звонит телефон, я в испуге подскакиваю, отвечаю на вызов и слышу быстрый голос с иностранным акцентом:

– Мисс Ида Лаквидара? Извините, если разбудил. Звоню вам из Ливана. Вам известно, что ваш отец, сорокасемилетний Себастьяно Лаквидара, в одиночку путешествовал по нашей стране?

Голос добавляет, что мой отец умер от болезни, тело должны переправить в Италию.

Или так.

Прихожу из школы, заплаканная мама в пальто и с сумкой в руке стоит возле синего табурета и ждет меня. Звонили из полицейского участка, тело отца вытащили из моря, рыбаки нашли его в районе Торре Фаро. «Мама, мама!» – рыдаю я, обнимая ее. Мы спускаемся к машине, я сажусь за руль и веду, мама сидит рядом.

– Я хотя бы попрощаюсь с любимым человеком, – шепчет она, а может, это мои мысли звучат так громко.

Сжимаю мамину руку, включаю «дворники», снижаю скорость, ищу место для парковки, оберегаю маму, оберегаю мир и не падаю, никогда не падаю.

Или так.

Выхожу из школы с рюкзаком за спиной, как в те времена, когда училась в начальной школе, оборачиваюсь и вижу – отец стоит у двери, барабанит пальцами по бедру и улыбается мне в своей непринужденной манере. Что за розыгрыш он устроил? Никуда он не пропадал, с чего нам вообще в голову взбрело, будто он ушел? К чему тогда были все наши страдания?!

В моем воображении все правда, все по-настоящему. Отец покончил с собой, утопившись в море; он умер, пытаясь начать новую жизнь в чужой стране; он жив, он рядом; его похитили; он отправился на прогулку и должен скоро прийти; у него случился инфаркт, инсульт, он попал в аварию; у него есть другая женщина, другой ребенок; он вернется через год, два, пять лет. Живой или мертвый, отец возвращается домой, у него опять есть голос, тело, имя. Я сочиняю новые истории, творю параллельный мир, в котором звучат голоса, движутся тела и мелькают имена; моя фантазия безгранична, она подобна диктатору, который выискивает противоречия и требует, кричит, приказывает исправить неточности, ведь все должно быть идеальным. Я подчиняюсь ей еженощно – добавляю детали, устраняю несоответствия, сглаживаю, редактирую. Ночной диктатор не дает мне расслабиться даже днем, заставляя узнавать, какое правительство сейчас в Ливане, на каких судах ходят рыбаки в Торре Фаро и так далее до бесконечности.

На протяжении многих лет я рассказываю себе эту историю снова и снова, с каждым разом я делаю это лучше и лучше. Папа жив и хочет вернуться, его похитили, он умер из-за роковой случайности, стал жертвой стихии, которая была ему роднее всего. Отец обнимает меня, целует, просит прощения и удивляется, почему мы так переполошились из-за его отсутствия. Мать плачет, горюет, обхватывает тело отца, живое тело, мертвое тело, лежащее на мраморе, завернутое в ткань, положенное в мешок. Мама смотрит на меня, в ее глазах любовь и гнев; ее взгляд возвращает меня к жизни. Ночь за ночью бессонница помогает мне создавать все более правдоподобную историю, но воображение не греет, да и воспоминания тоже. Вымысел позволяет разве что скоротать время ожидания, отец может вернуться, он вернется в этот дом и ни в какой другой. А существовал ли вообще человек, которого я называю отцом? Почему мы смирились с его исчезновением, разве мы не верили, что он жив – пусть ослаб, пусть потерял память, пусть заплутал, но жив? У большинства родственников тех, кто пропал без вести, непременно возникают предчувствия, появляется убежденность, что их родной человек где-то поблизости, у нас же ничего такого не было. Я привыкла находиться в собственной тени и в тени отца, временами замечая какие-то знаки внешнего мира, но ни один предмет, будь то квитанция, письмо, дневник, пачка сигарет или пара коньков, не мог засвидетельствовать, что событие, произошедшее на уровне разума, действительно имело место. Отец выключает будильник, выбирает галстук, смотрит на зубную пасту, прилипшую к стенке раковины, будто улиточная слизь… Хотя бы вот это было на самом деле?

Вещи ненадежны, воспоминаний не существует, есть одни лишь навязчивые идеи. С их помощью мы не даем ране зарасти, говорим себе, что помнить необходимо, что мы – единственные хранители памяти. Непрестанно бередим рану, чтобы наши собственные страхи продолжали напоминать о себе, следим за тем, чтобы она была достаточно глубокой и вмещала всю нашу боль.

Есть только навязчивые идеи, и за минувшее время они стали более настоящими, чем мы сами.

– Ида?

Муж, чей голос мне нестерпимо захотелось услышать, снял трубку после первого гудка.

– Ида, как ты там?

– Пьетро, пожалуйста, выслушай меня.

– Что случилось? Где ты?

– Я… не знаю, что и сказать. Зря я сюда приехала. Тут слишком много… Мама перестаралась, сложила в мою комнату все вещи. Не смогу тебе объяснить. Такое чувство, словно меня окружает смерть. Это просто кошмар.

– Ида, где ты?

Голос Пьетро был теплым, будто целебная вода из термального источника, фоном звучал молодой женский голос, говорящий по-английски. Я уловила отдельные слова – economy, buildings, politics[14]14
  Экономика, здания, политика (англ.).


[Закрыть]. Муж совершенствовал свой английский в машине по дороге в офис и домой – дикторша читала статьи и вопросы по их содержанию, побуждая слушателя давать развернутые ответы, делала вид, что интересуется его мнением. Я слышала голос иностранной барышни и чувствовала нежность к Пьетро: никакой английский ему не нужен, он просто пытается скрасить свое одиночество по пути домой, вот и все.

– Как поработал сегодня?

Lawyers, Europe, commission[15]15
  Юристы, Европа, комиссия (англ.).


[Закрыть]. Пьетро выключил аудиозапись, ничего не ответив.

– Я скоро приеду за тобой, по автостраде в два счета домчу. Ида, я с самого начала знал, что тебе незачем туда таскаться.

– Да нет, нет. Не все так плохо. Я сейчас дома.

– Твоя мама с тобой?

– Она наверху. На террасе как раз идут работы.

– Ты в своей комнате?

– Да. Мне тяжело видеть вокруг себя это старье, оно снова и снова возвращает мои мысли к исчезновению отца. Мама стащила ко мне весь хлам, я буквально задыхаюсь в этой душегубке прошлого.

– Ты сильная, Ида. Перестань себя накручивать. Ты – не твоя мать, помни, ты – это не она. Я отпустил тебя туда, чтобы ты помогла матери, выбрала вещи, которые хочешь оставить, сказала ей, что́ можно выбросить, а потом вернулась домой.

Судя по всему, Пьетро припарковался, чтобы поговорить со мной. Я представила себе, как он держит руки на рулевом колесе, а мой голос из динамика разносится по салону.

– Ида, пойми, ты и твоя мать – не один и тот же человек. Я скоро приеду к тебе. Сегодня и завтра не могу, коллегу подменяю. Послезавтра уже скоро.

Голос мужа ласкал мои волосы, разглаживал морщины на шее, шелестел на затылке. Я завершила разговор, покрутила телефон в руках и поблагодарила технологическое чудо, которое позволило мне соприкоснуться с другим человеком, находящимся за сотни километров от меня, получить желанную поддержку и поднять настроение. Достав из шкафа старые легкие джинсы и белую майку в рубчик, какие носят рабочие, я оделась и вышла из комнаты.