Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Три сантиметра

На террасе мама хмуро взирала на неутомимых Де Сальво, поглощенных работой. Она стояла, прислонясь к парапету, одетая в платье с узором из маргариток и с открытой спиной. За лето ее кожа потемнела и сделалась плотнее. Мать взглянула на мои ноги, удостоверяясь, что они не оголены сверх меры. Я не сдержала усмешки. Неужели мама и впрямь все еще считает меня девочкой-подростком, которая стала бы ходить по дому полуголой в присутствии чужих мужчин?

– Ну и ну, какая ты белокожая, – проговорила мать, подойдя ко мне. – Вы что, на море вообще не бываете?

– Просто стараюсь не загорать, солнце опасно, – ответила я, ничего не добавив насчет мужа.

Мы помолчали, перебирая в памяти многочисленные летние месяцы, проведенные вместе. В воспоминаниях мелькали баночки с успокаивающим морковным кремом, бутылки со светлым пивом, которое мы для лучшего загара втирали в кожу, ромашки в волосах и дикие ухищрения, к которым я прибегала, чтобы мое лицо выглядело не таким молочно-белым, а шевелюра не такой темной. Повзрослев, я начала ценить свой цвет лица, свои естественные оттенки. Отрицать то, чем ты являешься, превращаться во что-то другое и забывать, чего хотел вначале, – другого способа повзрослеть не было, а если и был, то я его не знала. Прошлое представлялось мне прямой, разбитой на отрезки, – вот девочка, которой больше не существует, но которая не позволяет о себе забыть, а вот девушка, которая уехала из отчего дома, вышла замуж и обзавелась новыми привычками в другом доме, в другом городе.

– Синьора, поймите, проблема заключается именно в этом, – громко сказал старший Де Сальво.

– Они утверждают, что второй водосток делать незачем, при первом же дожде у нас снова будут протечки, – прошипела мама в мою сторону.

Тут до меня дошло, что я прервала безмолвный диалог между ее возмущенным взглядом и спиной недовольного синьора Де Сальво, живот которого выступал из-под туго натянутой рубашки. Пожилой строитель стоял, наклонившись к полу, и потел в безуспешных попытках разглядеть ту возможность, которая была очевидна только одному человеку – моей матери.

– Поверьте, в этом не будет никакого проку. Вот если бы ваши соседи опустили пол своей террасы на три сантиметра… Честное слово, вторая водосточная труба погоды не сделает. Соседи на это, разумеется, не пойдут, следовательно, надо поднимать пол на вашей террасе, но нам нужна гарантия, что они оставят все как есть. Иначе наши усилия будут насмарку.

Три сантиметра.

Эта разница уровней между двумя террасами составляла часть истории нашей семьи, этот перепад высот содержал в себе рассказ о том, как мы с матерью выживали в годы после ухода отца – упрямо демонстрируя окружающему миру свое превосходство. Такое поведение было сицилийским до мозга костей – перед лицом грубости, уродства, посредственности и даже несправедливости делать вид, будто ничего особенного не происходит. Чем ввязываться в конфликт, лучше создать иллюзию собственного благородства, попытаться сойти за людей цивилизованных, которые не скандалят и не желают позора. После того, как на нашей террасе случилось то, что случилось, я вырыла вокруг себя ров отстраненности, который был призван защищать дикий страшный хаос, творившийся у меня внутри. Если же взглянуть на факты, то они таковы: унылым зимним утром на нашей крыше расцвела несправедливость. Дело было не столько в трех сантиметрах напольного покрытия, внезапно сделавших террасу евангелистов выше нашей, сколько в возникшей там атмосфере расслабленности и умиротворения, которые воспринимались нами как прямое оскорбление. Отец-евангелист, должно быть, несколько дней работал без отдыха, устраивая на крыше второй дом для своих ребят, – расширил и переоборудовал кладовку, превратив ее в веранду с французскими окнами, повесил шторы, затем соорудил водостойкую металлическую беседку, расставил по свежеуложенному кафелю горшки с кактусами, которые никогда не умрут, и пустил тонкие плети молодого плюща по сетке, отделявшей их территорию от нашей. «Иди посмотри», – прорычала тем злополучным утром моя мать, примчавшись ко мне в комнату и кивая на потолок. Она вылетела в коридор, я оставила на столе тетрадь по итальянскому и поспешила за матерью наверх. Напротив того упадка, в котором пребывала наша терраса, я увидела новый цветной трехколесный велосипед, ведерки, совочки и надувной бассейн, который летом наполнится брызгами и веселыми криками, глиняные горшки и аккуратные занавеси, готовые закрыться зимой. «Понимаешь? – кипятилась мама. – Они подняли пол на пять сантиметров, поэтому, когда пойдет дождь, вода будет стекать с их террасы на нашу. Пять сантиметров! Я измерила!» – уверенно повторила она. Я отвела взгляд от соседских белых занавесок, не чувствуя их запаха, но догадываясь, что они пахнут стиральным порошком, тостами на завтрак, новорожденными младенцами и вечерними благодарственными молитвами. Счастье всегда проживается в чьем-то присутствии, вот и евангелисты хотели быть счастливыми перед нами.

С того дня мы говорили только о перепаде высот на террасах.

Мама утратила покой. Ее возмущение не стихало и после того, как выяснилось, что сантиметров не пять, а три и что вода все равно утекает с нашей террасы в водосток, пусть медленнее, чем прежде, но утекает. Три сантиметра стали мерилом маминой ненависти к другим семьям, равнодушным к тому, что произошло с нашей. Отсутствие отца теперь ощущалось нами на крыше, тогда как под нею почти ежевечерне разыгрывался один и тот же занудный спектакль: небо за окнами темнело, воздух электризовался, собаки на улице лаяли, пальмы шелестели, мама начинала нервничать. Она ходила по кухне и коридору взад-вперед, не поднимая глаз на смежную с соседями стену, а я молча считала первые удары грома. Если соседский ребенок плакал, моя мать открывала холодильник и доставала йогурт или котлету, которые тотчас выскальзывали из ее рук, и мама еще сильнее злилась на собственную беспомощность.

– Синьора, вы слушаете меня? В присутствии вашей дочери повторяю, что единственный способ избавиться от протечек – поднять пол террасы на три сантиметра, чтобы он стал вровень с соседским.

За прошедшие десятилетия две террасы стали гораздо более похожими друг на друга, чем были когда-то. В разделительной сетке появились дырки, она истончилась и окислилась, я просунула в одну из них правую ладонь, и та вся перепачкалась ржавчиной. Завести руку глубже я не смогла. Мои конечности выросли, а крыша словно уменьшилась в размерах. В моих воспоминаниях наша терраса с кладовкой, в которой лежали игрушки, была большой, пустынной, пыльной и продувалась всеми ветрами, тогда как соседская, хотя и не уступала ей по площади, была вечно забита вещами и имела гостеприимный облик. Теперь, когда они обе состарились, терраса евангелистов выглядела как женщина среднего возраста, красивая еще лет десять назад, ну а наша, подтопленная и разрушенная, готовилась к возможному перерождению.

Де Сальво уставился на мою мать, ожидая ответа.

«Ничего-ничего, воду мы соберем, – мысленно проговорила я. – Мы всегда собирали ее и будем собирать, пока живы. Вода – все, что осталось от моего отца. Вам это кажется безумием?»

На Сицилии, острове без воды, где люди постоянно имеют дело с засухой, где в древности велись бои за акведуки, где проблему с водоснабжением по-хорошему так и не решили и краны пересыхают каждый вечер, вопрос воды никогда не был праздным.

– Вы правы, – произнесла я вслух. – Вы правы, синьор Де Сальво, – если мы не уладим этот вопрос, вы не сможете работать. Я попрошу соседей, чтобы они больше не поднимали пол на своей террасе.

Третий ноктюрн (послеполуденный)

Мне семь лет, днем я уже не сплю, хочу играть, а не тратить время на дурацкий сон, мама велит мне угомониться и просто полежать, я не должна нарушать отдых взрослых. За все детство я засыпала днем максимум раза три, животом вниз, повернув голову и пуская слюни на светлую наволочку. То же самое происходит со мной сейчас, после обеда. Я пообещала синьору Де Сальво поговорить с соседями. Скоро постучусь в их дверь, провожаемая ледяным взором матери, и заведу беседу о высоте полов на террасах.

Отключаюсь и вижу сон.

Я веду машину, неожиданно мне звонят, но не по телефону, а по старой рации. Чей-то голос говорит мне, куда ехать, я выполняю его наставления, он направляет меня к телу отца, я веду и смотрю на происходящее со стороны, точно на карту острова сокровищ. Машина движется, на приборной панели лежит рация, она не умолкает, я слушаю ее указания и еду дальше.

Паркую машину, выхожу, под ногами песок, вокруг какие-то люди, они копают, мы собрались здесь не ради погребения, а ради эксгумации, наружу показывается туловище, голова, летят горсти земли, как те, что бросают на гробы, но гроба тут нет, а движения людских рук направлены снизу вверх, они вытаскивают наружу тело, завернутое в саван… Это тело Христа?

Меня призвали сюда ради некоего Божественного создания; судя по обстановке, мы находимся в Палестине, люди говорят на другом языке, они все говорят одновременно, но я не желаю участвовать в этом действе, которое напоминает банкет, не желаю прикасаться к костям Бога, я не знаю, что делать с костями Бога.

Я не хочу откапывать тело Христа, а хочу откопать тело своего отца. Хочу обнять его, шептать ему, кричать на него, прикасаться к нему, снова обнимать его.

Мы здесь не ради погребения, а ради эксгумации.

Синий час

Дождавшись предвечерней прохлады, я решила выйти из дома. Де Сальво закончили работу и вернутся только завтра утром, мама слушала радио в своей комнате, наводила порядок в шкафах, вынимала постельное белье, сортировала его по цвету, складывала обратно на полки согласно новым критериям, понятным ей одной, ведущий передачи объявил сюиту, звуки виолончели потекли из динамика, натыкаясь на предметы, которые вдруг стали не такими многочисленными и не такими навязчивыми, как раньше. Я ступила на лестничную площадку, но тут же вернулась в дом, вынула из кармана телефон и оставила его рядом с будильником. Наконец, освободившись от времени, я отправилась на встречу с городом.

Настал час, когда линии магистралей и путепроводов вдоль калабрийского побережья, лежащего по ту сторону моря, превращаются в четкие горизонтальные линии на фоне закатного неба, тогда как Мессина вытягивается вверх, спускается в маленькие долины и открывается лестницами, устремляется в небо фонтанами и шпилями, изгибается каталонскими куполами и щербатыми мостовыми. Должно быть, именно после землетрясения 1908 года мессинцы перестали выбрасывать вещи, под давлением исторической памяти утратив способность избавляться от старого и освобождать пространство для нового; всему, что сохранилось, пришлось учиться сосуществовать, ничего нельзя было сносить, разрешалось только строить и сооружать – хижины и дома, улицы и фонарные столбы. Еще недавно город жил своей жизнью, но внезапно она оборвалась, и, раз катастрофа случилась, она могла повториться еще и еще. Посему людям лучше держаться вместе и возводить здание за зданием, одно другого выше, не останавливаясь, пока архитектурный взрыв не обернется полнейшим хаосом.

Единственным спасением от этой сумятицы была прогулка вдоль моря. Я вспомнила, как когда-то шагала по набережной, то и дело поправляя сползающие лямки рюкзака по пути в школу или в гости к Саре. Прочь от дома и скопления вещей, прочь от входных дверей и надоевшей улицы, прочь от воспоминаний и пустого каркаса для часов, прочь от навсегда выключенного будильника.

Выйдя к морю сегодня, я должна была выбрать для себя новое направление.

Слева променад и музей, другими словами – вода и место, где много лет работала мама. Справа собор и въезд на шоссе, другими словами – исторический центр города, после реставрации напоминающий парк развлечений, и возможность побега. Но я просто хотела остаться на какое-то время невидимкой, побыть без телефона, без часов, без карманов, без чего-либо вообще. Можно подняться к кварталам с панорамными видами на город по одной из тех улиц, которые носят название «торренти»[7]7
  Торренте (итал. torrente) – водный поток.


[Закрыть] (когда-то в городе протекало немало рек, но впоследствии их засыпали песком, а поверх устроили дороги, соединившие побережье с холмистой частью города) – торренте Трапани, торренте Джостра, торренте Боччетта… Закрыв глаза, я вдохнула запах пресной воды, пробивающейся сквозь асфальт. Мессина стоит на топкой почве. Я решила повернуть в сторону пасседжатаммаре[8]8
  Пасседжатаммаре (сицил. passeggiatammare) – променад.


[Закрыть] – туда, где море настолько слилось с городом, что о его существовании в этом месте практически никто не помнил, в точности как никто не помнил о существовании рек, погребенных под проезжими дорогами.

Был не день, не вечер, а так называемый синий час, когда не видно границы между небом и водой, когда линия горизонта исчезает и морской простор напоминает ковер, переливающийся тысячами оттенков синего. Над статуей Девы Марии в гавани плывут облака, пара наркоманов ругается возле скамейки, он кричит: «Ты сука, ты просто сука!», она кричит громче: «Перестань, не ори, тебя все слышат!» Раздаются звуки клаксонов, волны ударяются о прибрежные камни. «Скотина, ты украл не только мои деньги, но и душу!» Есть что-то витальное в отчаянии тех, кто скандалит вот так, сыплет оскорблениями, требует ответа; я завидовала подобным отношениям, той жажде жизни, которая когда-то была свойственна и мне, а затем, вероятно, исчезла на морском дне вместе с королевским кольцом, за которым нырял Кола Пеше. Мифы, связанные с Мессинским проливом, были моими детскими сказками – Кола Пеше, у которого за время, проведенное в воде, отрастают плавники, Моргана, завораживающая пловцов в те часы, когда воздух особенно прозрачен, нимфы Сцилла и Харибда, ставшие чудовищами; море, отделяющее остров от континента, представляло собой узкую жидкую полосу, заполненную современными кораблями и призраками фелюк, на которых в далекие времена люди выходили ловить рыбу-меч. При всей внешней безобидности оно издревле было ненасытным и свирепым… «Это совсем не то, что открытое море», – думают туристы и приезжие, глядя на пролив, заточенный между островом и полуостровом, и считают его безопасным. Им невдомек, что то, чему нельзя вытянуться в стороны, непременно будет устремляться вглубь. Мифы существуют как раз для того, чтобы напоминать нам об этом.

Разумеется, при поверхностном взгляде Мессинский пролив – всего лишь ровный прямоугольник.

Мимо проехал трамвай – относительное новшество для моего родного города. Двадцать с лишним лет назад рельсов не было, и я много-много раз бегала тут по дорожке, одетая в спортивный костюм, с заплетенными в косу волосами. Меня не покидало тревожное стремление двигаться и потеть, типичное для худых подростков. Еще раньше, в детстве, я каталась по этому тротуару туда-сюда – с того дня, как папа подарил мне роликовые коньки, до того дня, когда я упала, пока он отвлекся на одну из своих мыслей, как нередко случалось в течение года, предшествовавшего его исчезновению. Споткнувшись, я ободрала колено, локоть и подбородок, разбила верхнюю губу. Отец встал со скамейки, вырванный из апатии, в которой проводил дни напролет, и сказал: «Ох, дочка, пойдем-ка домой, что мы здесь делаем, это не для нас». Я переобулась, закинула коньки через плечо и поплелась вслед за отцом. Машины ехали нам навстречу, он не оборачивался, не брал меня за руку, ни от чего не предостерегал. Мне хотелось вразумить отца, попросить, чтобы он держался ближе к обочине, но не могла сказать вслух ни слова и, как заведенная, повторяла про себя: «Только бы он не умер». Должно быть, сила моей мысли оказалась так велика, что вскоре боги покарали меня, исполнив мое желание: папа не умер и никогда не умрет.

Больше мы не бывали на пасседжатаммаре, ибо отец обнаружил, что сосредоточение внимания на чем-то другом помимо собственных душевных невзгод стало роскошью, которую он уже не мог себе позволить. Утром папа делал вид, будто открывает глаза, но толком ни на что не смотрел, мама приносила поднос с чашкой кофе и тарелкой кунжутного печенья, ставила его возле кровати и отправлялась на прогулку вдоль моря, а затем в музей, я убегала в школу, крикнув с порога «Пока!». Чем занимался отец, пока нас с матерью не было дома, оставалось только догадываться.

Все в этом городе сохранилось неизменным исключительно в моей голове, да еще, пожалуй, в родительском доме; у памяти крепкая обувь и непревзойденное терпение. Я решила уйти подальше от моря и двинулась к центру города. Окна на втором и третьем этажах зданий по виа Санта-Катерина-дей-Боттегай были закрыты. «Тут больше никто не живет, – подумала я и тотчас возразила самой себе: – Да нет, наверно, ужинают в каком-нибудь кафе». Сидеть дома сентябрьским вечером на Сицилии немыслимо, так что, скорее всего, здешние жители сейчас наслаждаются свежим воздухом. Когда стемнеет, семьи с детьми и влюбленные пары вернутся домой, распахнут окна, впустят в дом ночную прохладу и пойдут спать, а может, соберутся в столовой и поболтают перед сном о том о сем. Размышления об этих воображаемых людях помогали мне не свернуть с пустынных улиц.

Наконец впереди показались очертания моей школы. Глаза сами отыскали последнее окно в нижнем левом углу здания, из которого учительница однажды выкинула найденную под моей партой шпаргалку, заявив, что лучше совсем ничего не знать, чем знать кое-как. Я подняла глаза на надпись вверху стены: «Тридцать веков Истории позволяют нам с величайшей жалостью смотреть на некоторые доктрины, проповедуемые за Альпами». Взгляд машинально упал на ноги, но на этот раз моя обувь – пара простеньких темных балеток – была сухой и чистой. Влажный воздух проникал прямо в кости. Синий час сменился серым. Пришла пора поворачивать обратно к дому, однако мне требовалось побывать еще в одном месте – на пьяццетте[9]9
  Небольшая площадь.


[Закрыть] возле здания суда.

В школьные годы, доделав уроки, мы с Сарой нередко приходили туда посидеть у фонтана Водолея. Сумерки опускались на крыши автомобилей, застывших в ожидании зеленого сигнала светофора, а мы плюхались на скамейку, держа в руках по пакетику с еще дымящимися крокетами, купленными в ближайшем гриль-баре. Иногда мы что-нибудь пели. Я ощущала на своих плечах дыхание мраморного паренька, оседлавшего земной шар, подчас он дул сильнее и согревал мою шею болеутоляющим теплом, вода в фонтане никогда не била, так что плакать мне не хотелось. Сара была такой же, как я, но в ее жизни ничего не поменялось, ее дом оставался легким и обыкновенным, а мысли были такими, какими им полагается быть в подростковом возрасте; когда мы с Сарой проводили время вместе, мне тоже могло быть четырнадцать, как ей, и потому я цеплялась за нее, точно утопающая, я ненавидела все возрасты, ведь мой отец превратился в человека без возраста, и я чувствовала, что каждый его день рождения будет приносить мне лишь новую боль.

Пьяццетта была названа в честь бога Януса, позже переименованного в Водолея. Мессинцы знали его как Дженнаро.

Сегодня он опять предстал передо мной – одиннадцатый знак зодиака, вокруг которого все поросло сорняками, маленький и еще более безымянный, чем гигант из моих воспоминаний; теперь это был не юноша, который обдувал меня-подростка в шумные вечерние часы, а лишь кусок безмолвного и никому не нужного мрамора.

Я улеглась на скамейку, положив руки под голову, согнула ноги в коленях и обвела взглядом изображения пронзенных сердец и разные тексты, выведенные маркером на железной спинке. Загорелись уличные фонари, мои мысли сосредоточились на одной теме. Прошлое далеко позади, предметы сохраняют неподвижность только в моей памяти, одно и то же видение повторяется в тысячный раз, будто театральная постановка: отец просыпается в шесть шестнадцать, резким ударом выключает будильник, время на циферблате магическим образом останавливается, отец выбирает галстук, надевает его, чистит зубы, оставляет на раковине кляксу пасты, напоминающую слизь улитки, выходит из дома в синей куртке, оборачивается, чтобы посмотреть на дверь, испытывает меланхолическое удовлетворение. Занавес, свет гаснет, никто не аплодирует. Мои глаза не видели этого представления, но его ежедневно показывали в моей душе на протяжении двадцати трех лет.

Я легла на бок. Вытащила из кармана единственную вещь, взятую из дома, – ароматизированную зеленую ручку, которой когда-то подчеркивала разные записи в домашних работах и строчила Саре послания о нерушимой дружбе. Отыскав среди имен, сердечек и непристойных картинок неисписанный кусочек скамьи, я помолилась о том, чтобы мой умерший отец обрел покой, и вывела на металлической поверхности заветную фразу. Возможно, настоящие сироты посмеялись бы над ней, но те, кто продолжил жить после исчезновения своих близких, поняли бы меня. «Здесь лежит Себастьяно Лаквидара, дочь Ида оплакивает его» – вот что за слова появились на железной скамье.

Когда я дописала некролог отца, ярость, которую вызывало во мне его имя, утихла.

Наконец впереди показались очертания моей школы. Глаза сами отыскали последнее окно в нижнем левом углу здания, из которого учительница однажды выкинула найденную под моей партой шпаргалку, заявив, что лучше совсем ничего не знать, чем знать кое-как. Я подняла глаза на надпись вверху стены: «Тридцать веков Истории позволяют нам с величайшей жалостью смотреть на некоторые доктрины, проповедуемые за Альпами». Взгляд машинально упал на ноги, но на этот раз моя обувь – пара простеньких темных балеток – была сухой и чистой. Влажный воздух проникал прямо в кости. Синий час сменился серым. Пришла пора поворачивать обратно к дому, однако мне требовалось побывать еще в одном месте – на пьяццетте возле здания суда.

Слева променад и музей, другими словами – вода и место, где много лет работала мама. Справа собор и въезд на шоссе, другими словами – исторический центр города, после реставрации напоминающий парк развлечений, и возможность побега. Но я просто хотела остаться на какое-то время невидимкой, побыть без телефона, без часов, без карманов, без чего-либо вообще. Можно подняться к кварталам с панорамными видами на город по одной из тех улиц, которые носят название «торренти» (когда-то в городе протекало немало рек, но впоследствии их засыпали песком, а поверх устроили дороги, соединившие побережье с холмистой частью города) – торренте Трапани, торренте Джостра, торренте Боччетта… Закрыв глаза, я вдохнула запах пресной воды, пробивающейся сквозь асфальт. Мессина стоит на топкой почве. Я решила повернуть в сторону пасседжатаммаре – туда, где море настолько слилось с городом, что о его существовании в этом месте практически никто не помнил, в точности как никто не помнил о существовании рек, погребенных под проезжими дорогами.

Слева променад и музей, другими словами – вода и место, где много лет работала мама. Справа собор и въезд на шоссе, другими словами – исторический центр города, после реставрации напоминающий парк развлечений, и возможность побега. Но я просто хотела остаться на какое-то время невидимкой, побыть без телефона, без часов, без карманов, без чего-либо вообще. Можно подняться к кварталам с панорамными видами на город по одной из тех улиц, которые носят название «торренти» (когда-то в городе протекало немало рек, но впоследствии их засыпали песком, а поверх устроили дороги, соединившие побережье с холмистой частью города) – торренте Трапани, торренте Джостра, торренте Боччетта… Закрыв глаза, я вдохнула запах пресной воды, пробивающейся сквозь асфальт. Мессина стоит на топкой почве. Я решила повернуть в сторону пасседжатаммаре – туда, где море настолько слилось с городом, что о его существовании в этом месте практически никто не помнил, в точности как никто не помнил о существовании рек, погребенных под проезжими дорогами.