Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Четвертый ноктюрн (послеполуденный)

Я сплю на животе, левая щека прижата к подушке, на наволочке темнеет кружок слюны. Появляется Пьетро, не говорит ни слова, у него хорошее настроение. Он останавливается у кровати, будто стережет мой сон, в его глазах мерцают хитрые огоньки.

У мужа есть черта, которая раскрывается передо мной, когда я пребываю в полудреме: с ним мне хорошо, по-настоящему хорошо. Я убеждаюсь в незаменимости Пьетро, только если его нет рядом; это ощущение усиливается, когда я понимаю, как скучаю по мужу и какое смятение чувствую рядом с другими; в его отсутствие я учусь любить его присутствие. Без него дискомфорт, который я испытываю среди людей, резко возрастает. Если муж умрет, я тоже хочу умереть; впрочем, в таком случае я все равно умру от одиночества.

Во сне мы с Пьетро вместе, и мне не так страшно.

Поступки, которых мы не совершаем

Проснувшись, я тотчас вспомнила о нашем с мамой последнем разговоре. Мне следовало бы сказать: «Прости, что обидела тебя», сделать шаг назад; я не хотела разрушать те картонные ясли, которые она сохраняла на протяжении многих лет, называя их семьей и не делая различия между привязанностью и биологией, между судьбой и выбором. Я подумала об отце, подавленном депрессией и лекарствами, об отце, у которого пропало сексуальное желание, о матери – еще молодой женщине, мучившейся от ненужности своего тела, от невозвратности угасших импульсов; в зеркале родительского брака я видела свой собственный и все прочие браки мира, которые рано или поздно заходят в тупик. Любой брачный союз со временем превращается в своего рода тюремную камеру – муж и жена томятся в ее стенах, с грустью сознавая, что человек, которого они хотели видеть своим возлюбленным, компаньоном, частью семьи, другом, неизбежно перестает подходить под одно из этих определений, а то и под все сразу. Что до нашей с Пьетро камеры на двоих, мне хотя бы достало смелости убрать один из прутьев ее решетки – мой муж не был отцом, по крайней мере моих детей. Тем не менее это не спасает наш брак.

Пока отец еще жил с нами, но уже не мог исполнять свои роли, мать, наверное, металась по камере их брака: являться женой она перестала, быть абстрактной матерью ее не устраивало, ей хотелось чувствовать себя именно моей матерью; она обладала способностью довольствоваться тем, что имела, и не желала примерять на себя другие роли. Это ее свойство пугало меня, я надеялась, что никогда не стану столь же невосприимчивой к новому. Сложилось так, что она перенесла всю свою любовь на меня, и эта любовь ранила, вместо того чтобы дарить счастье и заботу. Мама приняла молчание, которое я навязала ей в ответ на то молчание, которое она навязала мне, и этот благоразумный взаимный нейтралитет действовал в отношении наших браков. Долгое время мать не переходила границу и ни о чем не спрашивала, я привыкла не слышать вопросов о детях, которых у меня не было, о моей работе, о моем муже в первые годы, когда приезжала в Мессину на дни рождения и другие торжества, всегда в спешке, всегда ненадолго. Забавно, что каждый раз я привозила с собой из Рима полный чемодан одежды, но даже не открывала его, а распахивала шкаф и вытаскивала свободные свитера, однотонные носки, синие пижамы, шали, блестящие узкие юбки и выбирала то, что могу надеть. В пяти ящиках шкафа лежали вещи для девочки – полосатый непромокаемый комбинезон, подогреватель для бутылочек, кожаные туфельки, пластиковый зелено-голубой кубик с погремушкой внутри – все, что я хранила, чтобы когда-нибудь одевать и развлекать своих детей. Эти предметы стали сначала смешными и несовременными, затем наводящими уныние и, наконец, бесполезными; совсем скоро они будут нелепыми и просто гротескными. В верхнем ящике мама держала наши фотокарточки, письма, документы и пожелтевшие вырезки из местных газет – о двух стипендиях на учебу, которые я выиграла в старшей школе, некрологи моих бабушек и дедушек, короткую статью об исчезновении отца. Рождение, смерть, пропажа – все в одном шкафу, пустышка и траур, детство и старость, школа и мои заслуги, а затем судьбоносный день, сломавший нашу жизнь, – несколько строк о пропаже Себастьяно Лаквидары, уважаемого школьного учителя. Для меня эта заметка являлась доказательством того, что все произошедшее мне не померещилось, что дело обстояло именно так: у меня был отец, а потом его не стало. До вчерашнего дня мама не задавала бестактного вопроса о детях, и мне не приходилось на него отвечать.

В Риме нас с мужем держало вместе то, чего мы не сделали: у нас не было детей, мы не купили квартиру, не съездили в дальние края. «Махнем туда на будущий год», – говорили мы о какой-нибудь поездке и никуда не ехали; квартиры, которые мы осматривали вместе с агентами по недвижимости, нам не подходили – одна маленькая, у другой балкона нет, третья всем хороша, да вот район не очень… Зато съемное жилье – это удобно, оно нас ни к чему большему не обязывает, повторяли мы, завиваясь, будто виноградная лоза, вокруг дома, которого не покупали. Мы строили воздушные замки и этим ограничивались. Дети не появлялись, и никто из нас двоих не говорил о том, что пора обзавестись ими, я привыкла к командировкам, муж привык ко мне, мы начинали стареть друг рядом с другом, стареть на фоне своих ровесников, которые стали родителями один раз, затем еще и еще, производя на свет потомство в том возрасте, в котором были мои отец и мать, когда я ребенком смотрела на них, – в возрасте охристых одеял, в возрасте, когда мама и папа были уже взрослыми, но еще молодыми и плодовитыми. В моей памяти родители навсегда остались в нем, а мы с мужем должны были достичь его и шагнуть дальше.

Сегодня мать попыталась приподнять завесу с моего супружества и понять, что происходит между мной и Пьетро. Остановить ее я не смогла и потому тоже вторглась в ее брак.

Я поднялась на кровлю, решив поговорить с мамой, однако не обнаружила ее там. Над террасой, будто крыша над крышей, висел колпак из облаков и зноя, воздух был до безумия влажным. На полу, скрестив руки на груди и глядя на антенны и провода, качающиеся на ветру, лежал Никос.

Завидев меня, он приподнялся на локти.

– Твоя мать сошла вниз.

Странно, как мы умудрились разминуться. Где же она сейчас – может, в кухне? Наверное, не хочет разговаривать со мной после вчерашней ссоры. Я не успела обдумать эту мысль, потому что отвлеклась на другую, более пронзительную – Никос ведет себя на моей уютной тихой террасе как у себя дома, но эта терраса не его, а моя! «Моя!» – повторила я про себя. Взгляд приклеился к щеке Никоса, на которой виднелся шрам. Я уселась на пол рядом с парнем. В небе громыхнуло, я подтянула колени к груди и обхватила их руками.

Я вдруг почувствовала между нами некую близость, и мне захотелось поведать Никосу о красной шкатулке и о том, что я приехала сюда не просто так, что причина моего возвращения известна только мне. «Посмотри на мои пальцы, – беззвучно взмолилась я, опуская взгляд. – Этими пальцами я поместила в шкатулку то, что в ней сейчас лежит».

Вслух же я произнесла совсем другое.

– Ты обратил внимание на мою левую ладонь? – Я вытянула руку, растопырила пальцы. – У меня был порок развития. – Я прижала безымянный к мизинцу. – Родилась со сросшимися пальцами, вот тут была перепонка, как у утки. Мне операцию делали.

– Во сколько лет?

– В восемь, – ответила я серьезно. – До того времени мне приходилось очень несладко, надо мной все одноклассники потешались.

Небо потемнело. Никос долго молчал.

– Сочувствую, – наконец проговорил он.

Я пожала плечами. Вокруг нас вились и жужжали два шершня.

– Это шутка! – прыснула я. – Ничего подобного со мной не было.

– Зачем тогда пугаешь?

– Просто так. Однажды я рассказала эту историю своему будущему мужу, он тоже разволновался и растерялся.

– Потом ты открыла ему правду?

– Да, сразу же. Я хотела казаться интересной, нам было по двадцать с небольшим. В этом возрасте молодые люди любят экспериментировать, а я… Впрочем, ладно.

– Тогда было лучше, чем сейчас, – уверенно заявил Никос.

Никто не умеет быть таким ретроградом, как легкомысленные и гордые молодые люди, которые ищут утешения в иллюзорных ценностях прошлого, осуждая жалкую разруху настоящего.

– А сейчас, по-твоему, как?

– Слишком много свободы, раньше жили проще, все было понятно и никому не разрешалось делать то, что хочешь.

– Могу тебя заверить, люди всегда делали то, чего им хотелось, кто-то тайком, кто-то прямо на глазах у других.

Мои слова не убедили Никоса.

– Раньше женщина выбирала себе мужа и жила с ним всю свою жизнь.

– Так поступила твоя мама?

– Так поступали все.

– Она с Крита, правильно я помню?

Парень кивнул.

– Тебе нравится Крит? Вы когда-нибудь туда ездили? – полюбопытствовала я.

– Конечно, сто раз. А ты?

Мне не захотелось делиться с ним своими воспоминаниями о Крите. Я была там с мужем после свадьбы; ни один из нас не желал называть путешествие медовым месяцем, но однажды рано утром мы оказались по-настоящему близки к этому. Рассвело, мы купили еще горячий пирог с кремом «Бугаца» и отправились есть его в крепость на полуострове Палеохора. По обеим сторонам плескалось море, мы были посередине. Помню, мы долго-долго сидели рядышком, словно возвысившись над обыденностью. Вид, который расстилался тогда передо мной и Пьетро, мало отличался от того, что открывался нам с Никосом с крыши моего отчего дома в Мессине.

– Да, разумеется. В любом случае, исконно Сицилия – это греческая земля, так что твоей маме здесь наверняка хорошо живется. Или я ошибаюсь?

– Она несчастна.

– Ты ее единственный ребенок?

– У меня есть семнадцатилетняя сестра. А ты счастлива?

– Никто не счастлив.

В вышине опять громыхнуло, на этот раз сильнее. Я перевела взгляд на бочку для дождевой воды. Летними вечерами, когда после захода солнца городской акведук перекрывали, этот запас пресной воды был нам с мамой очень кстати.

– Сильно ли моя мать докучает вам во время работы?

– Она очень забавная, все держит под контролем.

– Как-никак, дело касается ее отчего дома.

– Это и твой дом тоже.

– Я живу в Риме.

– У каждого в жизни есть только один дом. Например, моя мама живет душой в Ханье – городе, где она родилась.

Ханья – одно из моих самых любимых мест на Крите. Я вызвала в памяти картинку – венецианские очертания порта и ракия, которую мы с мужем выпили на закате.

Пошел дождь.

Первые капли уверенно застучали по полу террасы, мы вскочили и поспешили укрыться. В суматохе я совсем забыла, что хотела поведать Никосу свою тайну. Притормозив на первой ступеньке лестницы, я замерла и стала всей кожей впитывать дождь. Он перерастал в ливень, небо сотрясалось от громовых раскатов. Никос тем временем шмыгнул в пустую кладовку, а я в последний раз обвела взглядом неистовые молнии, мечущиеся на горизонте, и помчалась вниз.

Спустившись, сразу за дверью я увидела маму.

На ней был длинный хлопчатобумажный халат с короткими рукавами и вышитыми вставками, она сидела на синем бархатном табурете, который никто никогда не занимал, ведь табурет у входа используется не для сидения, а для того, чтобы положить на него пальто, почту, мокрые от дождя пакеты с покупками – так мы всегда и поступали. Однажды мой отец, в очередной раз пренебрежительно отозвавшись о доме, принялся перечислять ненужные вещи, скопившиеся в его стенах за десятки лет (свой самодельный стеллаж и стоявшие на нем книги отец, кстати, в перечень не включил). Наибольшее отторжение вызывал у него именно этот табурет. «Кто вообще ставит табурет в прихожую?» – рассуждал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, и я хихикала, подтверждая, что я на его стороне. Отец не искал моего одобрения, но я поторопилась выказать его. Наша общая жизнь начиналась, когда я заканчивала делать уроки, а он – натаскивать своих долговязых учеников; мы выходили на улицу, и папа учил меня кататься на роликах. Я никогда не рассказывала ему, что в ожидании, пока он выйдет из туалета, присаживалась на синий табурет и шнуровала коньки. После того как отец столь неблагосклонно высказался об этом предмете интерьера, я перестала им пользоваться и завязывала шнурки исключительно у себя в комнате, сидя на кровати или на полу.

– Я приготовила на ужин запеканку из фарша, – сказала мать. – На пару, с белым соусом. Ты раньше ее любила.

Мамин голос был нежным и грустным, и мне не захотелось снова терзать ее прошлым.

Пятый ноктюрн

Перед тем как заснуть, я звоню Пьетро. Он не берет трубку, и другая на моем месте уже занервничала бы, но не я, мне известно о муже все, он никогда не предавал меня, и потом, предательство – это ничто, обрывки фраз и излишняя правда уже разломали на две части то, чем мы были когда-то; мы любили и ранили друг друга, спали в одной постели, но как чужие, мы отстранялись и демонстрировали друг другу свою уязвимость.

Мы поженились десять с лишним лет назад. С нашего знакомства прошло восемь месяцев, когда я попросила Пьетро: «Женись на мне», я в жизни ничего так не хотела, как стать его супругой. Более того, восемь месяцев были слишком долгим сроком – я почти сразу поняла, что Пьетро сможет предоставить прибежище для меня и исцеление для моей души. Именно это мне и требовалось. Но вот сейчас я звоню мужу, а он не отвечает, и слова, которые мы не произнесли вслух, осаждают меня, стучатся в окна. Дождь прекратился, сейчас полночь, Пьетро спит, я убираю телефон с постели.

Думаю о теле отца и вчерашнем сне; нынче вечером мама поставила на стол мясо и овощи, как и двадцать три года назад. На несколько мгновений мне показалось, будто утром я пойду в школу, мой черный с розовыми вставками рюкзак лежит в изножье кровати под грудой учебников по биологии, литературе и латыни, а все вещи находятся на прежних местах. Если не усну, мне придется защищаться от девушки с пляжа Сциллы, которая любит меня мучить. Мое тело – ее тело, я призываю к себе ее позвонки, ногти, волосы, суставы, но все напрасно – я ничего не чувствую.

Снова беру телефон. Безмолвный светящийся экран сообщает о трех непринятых звонках.

«Спокойной ночи», – написал муж, так и не дозвонившись до меня, а затем прислал еще одно сообщение: «Люблю тебя».

Завтра он пожелает услышать меня, а я не хочу слышать ничьих голосов, даже его, я уже раскаиваюсь, что набирала номер Пьетро; потом что-нибудь придумаю, еще не время говорить, пока нет, не сейчас. Я падаю с ног от усталости, засыпаю и вижу сон.

Мама смеется, лежа на боку ко мне лицом, растрепанная и счастливая, как на том фото, ее ноги прикрывает одеяло цвета охры. Она только что обнимала меня, она смотрит на меня с благодарностью, но улыбается не так, как улыбалась бы дочери, мама смеется не надо мной, обнимает не меня, мое тело – это не я: во сне я – тело моего отца.

Нормальность ужасного

Утром, стоя под холодным душем, я в очередной раз пришла к выводу, что тот ущерб, вину за который я неотступно ощущала, трансформировался у меня в тактичность и хорошие манеры. Если другие реагировали на боль бурно, мне было проще свои истинные чувства замаскировать. Исчезновение отца проявлялось в неизменной сердечности, за которую меня так ценили малознакомые люди, и чем хуже они меня знали, тем выше превозносили мою доброту и приветливость; особенно это касалось людей, входящих в круг коллег, немногочисленных друзей и сдержанных родственников мужа. Вежливость защищала меня.

Внешняя кротость и обходительность, отличавшие мое поведение, когда я только переехала в Рим, сформировались еще в годы юности: мы с матерью старались никого к себе близко не подпускать и считали, что добиться этой цели помогает умение себя держать. В своих стенах мы сдавались во власть дома и отсутствия отца, которое ощущалось в каждом его уголке, но на улице и на рынке, в школе и на работе, в кинотеатре и на лестничной площадке, в банке и на почте мы держали марку, не заламывали рук и не просили о помощи. Люди проявляли учтивость по отношению к пустоте, образовавшейся в нашей жизни, мы в ответ хвалили их наполненную жизнь и говорили каждому что-нибудь приятное, а если случайно нарывались на конфликт, уворачивались от него, своим безучастием давая понять, что он ничто по сравнению с нашей тайной баталией. Мы не ссорились с другими – на это у нас не было времени. Люди проходили перед нами, будто актеры по сцене, одни пытались обсчитать нас, другие обгоняли на светофоре, третьи подняли на три сантиметра пол террасы, смежной с нашей, отчего у нас начал протекать потолок. Что действительно уязвляло нас, так это угроза чужого счастья, и мы неустанно защищались от нее. Наша напускная доброжелательность оберегала рану, зиявшую внутри, несла дозор на границе между нами и остальным миром. Когда внешняя опасность отодвигалась на задний план, мы с мамой замыкались каждая в себе и силились искупить свою вину – человек, находившийся в депрессии, ушел из жизни, потому что мы не смогли удержать его. Нам чудилось, будто наше прегрешение – это ярко-алое пятно, которого никому не оттереть.

Спустя два года после ухода отца мы с мамой были на пляже и услышали, как молодая женщина окликает своего сына: «Себастьяно, Себастьяно!» Каждая из нас сидела на своем полотенце и не отрывала взгляда от воды. Звучание этого имени причиняло мне боль, я молилась, чтобы ребенок поскорее вышел из моря и мать прекратила его звать, молилась, чтобы он послушался мать и она больше не повторяла: «Себастьяно, Себастьяно!», не произносила этого имени, эхо которого разлеталось над всей бухтой, имени, которое отдавалось в ушах невыносимым звоном. Неведение других было нашим врагом, повседневная жизнь других была нашим врагом, имена других были нашими врагами.

За несколько лет, предшествовавших острой фазе заболевания, отец постепенно растерял всех друзей. Родители словно отгородились от мира липким коконом, болезнь отца довершила остальное; первые недели после его исчезновения были наполнены безрезультатными поисками и вопросами без ответов. Неужели его никто не видел? Ни соседи, ни лавочники, ни рыбаки на берегу? В те дни только один из немногих знакомых отца, посетивших этот дом, принес мне хоть какую-то пользу, но не тем, что сообщил новости или сумел утешить, а тем, что навел на мысль, во что я буду верить. Помню, мы принимали его в гостиной, которая в остальное время стояла запертой, мама стянула с дивана чехол, и этот седобородый господин с приятным взглядом и пухлыми руками, мелькавший рядом с отцом на фотоснимках из школы имени Юварры, сел на диван и поинтересовался, умею ли я плавать. Я кивнула. «Как и твой отец», – прокомментировал он. Мне было тринадцать, а в этом возрасте серьезно воспринимаешь только детали. Той ночью я легла спать, раздавленная бессмертной смертью, которая поселилась в доме, из головы не шли слова нашего гостя. Отец любил море. Я вспомнила долгие летние месяцы, в течение которых мы то и дело ходили купаться, вспомнила день, когда эту чудесную традицию прервал дикий испуг в глазах матери, переполошившейся из-за того, что отец, на тот момент уже исхудавший и вялый, не рассчитал свои силы и еле вышел из воды. Откуда этот господин узнал, что мой отец любил плавать? Он сам ему говорил, а может, они ходили на пляж вместе? Знакомя нас, мама сказала, что это директор школы, где работал отец, и я удивилась – почему, раз он такой хороший, директор допустил, чтобы папа уволился? Поразмыслив, я сделала два вывода: что увидеть истинное лицо человека невозможно и что отец неспроста так любил воду.

Понемногу моя душа начала смиряться. Папа выбрал море и теперь обращается к нам посредством водной стихии, говорила я себе. Для меня не имело значения, что поиски его останков ни к чему не привели и что живым отца тоже нигде не видели. С того времени я начала слушать воду.

«Ты прожила ужасные события так, будто они были нормальными, и наоборот», – сказал мне однажды Пьетро. Он понимал меня без лишних расспросов, как полагается понимать того, кого любишь, – просто чувствовал, и все тут.

Другие дома

– Ты так и не удосужилась поговорить с соседями?

Мама права, надо срочно решать вопрос с этими наглыми тремя сантиметрами. Я хотела сходить к соседям раньше, но отложила визит из-за начавшейся грозы. Теперь в небе снова светило солнце.

Открыв шкаф, я сняла с вешалки светлое платье осенней расцветки, которое когда-то носила мама. Основной тон ткани был охристым (как у того одеяла, которым они с отцом укрываются на фотографии), по нему бежал узор в виде сплетенных листьев, воротник застегивался на две белые пуговки. Несмотря на жару, я продела их обе в петлицы. Я по-прежнему не носила одежду, которую привезла с собой из Рима, ничто из той жизни – моей жизни, строго напомнила я себе, – не могло мне пригодиться здесь, ни в одной из своих столичных вещей я не чувствовала себя в Мессине свободно. Пройдя по коридору, я вошла в мамину спальню, чтобы посмотреться в единственное в доме зеркало, в которое можно было увидеть себя в полный рост. Мама ниже меня, платье, доходившее ей до колен, обтянуло мои бедра; я распустила волосы, отвела их от лица гребнем, который вынула из комода, оттуда же достала серебряный браслет c эмалевым крючком и застегнула его на запястье, пощипала скулы, чтобы они порозовели, и наконец, обмундированная как рыцарь, вышла на лестничную площадку.

Я нажала на звонок, из соседской квартиры слышались детские голоса и звон посуды, затем быстрые и легкие шаги к двери. Мне открыла молодая женщина с длинными каштановыми волосами, перехваченными лентой, одетая в шорты, тапочки и темную трикотажную футболку, – жена и мать. Я узнала в ней третью из пяти детей евангелистов; итак, квартира досталась ей вместе с царившим там беспорядком, трещинами в стенах, перегородками, которые можно было снести, и несущими конструкциями, которые не следовало трогать, с разномастной мебелью, требующей реставрации и косметического ремонта, с лавиной воспоминаний и новых впечатлений… Параллельный моему, ее новый мир на поверку оказался куда хуже, в нем происходили тягостные скандалы с братьями и сестрами, недовольными результатами раздела родительского имущества. Я, будучи единственным ребенком в семье, была избавлена от этих сомнительных удовольствий.

– Ох ты, Ида! Привет!

– Привет! Ты меня помнишь?

– Я слушаю тебя по радио.

– А-а, ты про тексты.

– Это любимая передача моего мужа.

– Правда? Большое спасибо. Прости, если я не вовремя. Вы, кажется, обедаете?

– Прошу, входи. Как поживаешь? Давно приехала из Рима?

– Да нет, – уклончиво ответила я и виновато опустила глаза, будто бы то, что мы с ней не встретились раньше, было моим упущением, а не нормой для людей, которые просто делят одну лестничную площадку.

Хозяйка пригласила меня войти. Идя за ней, я украдкой оглядывалась по сторонам. Ага, сделали перепланировку – ликвидировали коридор, его большинство наших сверстников считает бесполезным. Мы вошли в просторную комнату, за столом я увидела детей и мужчину, работал телевизор, окно было распахнуто настежь, на стульчике для кормления валялась цветная книжка-пищалка, девочка надавила на страницу, мальчик тотчас пожаловался на шум, отец кинулся их успокаивать, на тарелках лежали макароны с помидорами и отдельно баклажаны с базиликом. Я вспомнила, что дети не любят смешивать разные по вкусу продукты в одну кучу.

– Карло, посмотри, кто здесь! Это наша соседка Ида Лаквидара, она приехала из Рима.

Солидный молодой мужчина с короткой стрижкой и темными глазами, словно рожденный быть отцом семейства, поднялся и радушно протянул мне руку.

– Здравствуйте, приятно познакомиться, я не пропускаю ни одного эфира вашей программы. Пожалуйста, поешьте с нами, мы только сели за стол.

Они что-то говорили о детях, представляли их по именам, наливали газированную воду в стакан, накладывали макароны на чистую тарелку, я едва успела отказаться от двойной порции баклажанов.

– Спасибо, мне достаточно.

Усевшись за стол, я стала гадать, как зовут соседку, лицо которой мелькало передо мной на лестнице и в дверях, голос которой я десятки раз слышала летними и зимними вечерами, когда вместе с домашними она пела псалмы и восхваляла Бога, до которого нам с матерью не было дела, потому что он не мог нам помочь больше, чем мы сами. Мне хотелось бы начать сейчас разговор, обратившись к соседке по имени, но, увы, я не знала его.

– Так вот где вы пели, – произнесла я вслух.

Хозяйка квартиры недоуменно уставилась на меня.

– Вечерами вы всей семьей молились в этой комнате. Вон та стена примыкает к нашей гостиной, – пояснила я.

– Тут раньше тоже была гостиная, кухня находилась там, после замужества я кое-что поменяла. Мы вам мешали? Родители как-то раз хотели позвать вас в гости, мы позвонили в вашу дверь, но никто не открыл, и мы решили, что твоя мама ушла по делам.

– Это было как будто вчера, правда?

Банальная фраза, да к тому же лживая. На самом деле я вовсе не считала, что это было вчера или сегодня, скорее, это было в прошлом, которого я так и не забыла, как могла бы забыть, став взрослой. Это было не вчера и не сегодня, это было всегда; пока крыша моего дома рушилась, стены внутри соседского дома успели разобрать и возвести заново. Я завидовала повседневной жизни своей соседки – у нее были плита с духовкой и запах чистоты в доме, у нее были будущее и скатерть с принтом в виде сладостей и рецептов на английском языке, возможно купленная в медовый месяц, фотографии которого, должно быть, красуются на стенах и в альбоме, на жестком диске компьютера и в семейном чате. Наши с ней судьбы сложились совершенно по-разному.

– Моя мать… – перешла я к делу и замялась. – Когда-то давно у нас с ней зашла речь о вас, и мама предположила, что твой отец многое поменял в своей квартире, он ведь у вас мастер на все руки, вот и полы на террасе сантиметров на пять поднял. Кстати, как он поживает?

В нормальном мире отцы стареют, болеют, умирают. За пределами моего дома отцы не были пугающими сущностями, сотканными из пустоты.

– На прошлой неделе упал в ванной и растянул запястье. К счастью, мама была дома, сразу отвезла его в больницу. Они сейчас живут ближе к центру.

– Надеюсь, он скоро поправится.

– Спасибо. Отец действительно кое-что переделал на террасе, но про сантиметры я ничего не помню. Маме не нравился цвет старой плитки, они с моей сестрой купили новую. Когда бишь это было? Лет двадцать назад, наверно. Мы тогда еще все жили тут.

– На самом деле сантиметров было не пять, а три – моя мама любит преувеличить.

– Джулиана, Ида верно говорит, твой отец поднял пол на террасе. Сама знаешь, если ему что втемяшится, он никого не слушает и делает по-своему. Вспомни, в каком состоянии была ванная, когда мы сюда въехали.

Наконец я услышала, как зовут соседку. Джулиана. Ванная. Имена собственные, имена нарицательные, диалоги, полы, ошибки, факты, придирки.

– У нас много лет проблемы из-за избытка влаги на кровле. Потолок под террасой весь в трещинах, краска отслаивается, штукатурка сыплется. Месяц назад все стало еще хуже, и мама решила отремонтировать крышу.

– Да, точно, я видела на террасе рабочих. Ида, мне очень жаль, что вы из-за нас так настрадались. Почему твоя мама не обратилась к нам? Мы бы вместе что-нибудь придумали. Ох, отец, вечно он хочет как лучше, а получается сплошное вредительство…

Ребенок бросил вилку на пол, громко захныкал; по телевизору шла реклама. Я опустила глаза, глядя на узор из листьев на подоле маминого платья, ощутила, как давит на горло воротничок, почувствовала, что уши горят, а глаза чешутся. Мне хотелось плакать. Это было бы так просто, так естественно. Почему мы ничего не сказали соседям? Что мешало нам позвонить в их дверь и все обсудить? Что я могла ответить Джулиане? «Мы годами разрушали свою жизнь, потому что язык не поворачивался произнести вслух слово „возмездие“, потому что нас обездвиживало и лишало дара речи возвращение отца, который раз за разом являлся к нам в виде воды, лившейся на нас через пропасть этих злополучных сантиметров» – вот таким был бы мой ответ с точки зрения обездоленной девочки-подростка, которая продолжала жить в моей душе. А может, мне следовало сказать Джулиане: «Понимаешь, мы с мамой были заняты тем, что оборонялись». «От кого?» – спросила бы она. «От тебя, от всей вашей семьи», – ответила бы я, а она едва ли поняла бы меня правильно.

– Фирма, которая делает ремонт, попросила договориться с вами о высоте полов. Они поднимут пол на нашей террасе до уровня вашей, и мне необходима гарантия того, что вы не будете переделывать пол у себя и не поднимете его еще выше.

Джулиана и ее муж с заговорщицкими улыбками переглянулись.

– Мы выставили квартиру на продажу, мужа переводят на работу в Палермо.

– И продавать надо быстро, время уже поджимает, – добавил Карло.

Сперва я не поняла, на что он намекает, но потом опустила взгляд на футболку своей соседки, обтягивающую выступающий живот, и сообразила: она же беременна, срок месяцев пять-шесть! Взгляд Джулианы был уверенным и доверчивым одновременно, в нем читалась безмятежность человека, который не боится проиграть, потому что ведет игру на совсем другом поле.

– Ого, это же чудесно, мои поздравления, – зачастила я, пытаясь скрыть свою рассеянность.

Мысленно прокрутив весь предыдущий диалог, я поняла его в новом ключе и принялась сыпать дежурными комплиментами и вопросами – когда рожать, будет мальчик или девочка, что говорят старшие дети; не успевая выслушать ответ, я тотчас задавала следующий вопрос. Подцепила на вилку немного макарон с помидорами, потом баклажанов, потом еще макарон. Помидоры были сыроватыми, от них пахло базиликом, хотя он лежал в стороне – большинство детей терпеть не могут зелени в еде, у них цветной аппетит, зеленый не сочетается с красным, вкус должен быть однородным, сладковатым, насыщенным. Это был обед, приготовленный специально для детей, из продуктов, купленных специально для детей. Пластиковая ложка с изображением желтого медвежонка, мультяшный календарь, на нем детские каракули и записи – первый день в садике, осмотр у педиатра, прием у ортодонта, зуб прорезался, ветрянка прошла… Люди, живущие в этом доме, не боятся перемен: здесь дети становятся взрослыми, взрослые становятся родителями, пары становятся семьями, желания записываются в календарь, а стены перекрашиваются в мягкие цвета, мягкие, но не нейтральные, потому что течение лет никогда не бывает нейтральным, поколения делают свой выбор как умеют, ребенок, второй, третий, дом, другой дом, пожилой отец растянул запястье, в гости заглянула давняя знакомая, ей показали квартиру, скоро переезд в другой город, куда хозяйка дома заберет с собой частичку нашего общего прошлого.