Текст книги "Прощайте, призраки"

Автор книги: Надя Терранова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Первый ноктюрн

Просыпаюсь и ощущаю в груди стеснение. Не надо было ложиться спать в этой комнате, да еще в такую рань. Возвращение – всегда ошибка. Мне тяжело дышать, и дело не только в пыли или приморском воздухе, от которого я отвыкла.

Я взрослая женщина, пригвожденная к темноте куклами своего детства. В других семьях хранят максимум одну куклу, в моей же было решено оставить всех. Та, что лежит в корзине вместо новорожденной меня, хлопает ресницами в полумраке.

Дома моих одноклассников были настолько воздушными, что, когда я переступала их порог, мне казалось, они вот-вот оторвутся от земли. Хозяева могли покинуть их в любое время, тогда как мы с матерью еле переставляли ноги по пути из одной комнаты своего дома в другую, прикованные цепями к старью, от которого не избавлялись. Мы хранили все, но не для того, чтобы чтить прошлое, а для того, чтобы умилостивить будущее. То, что служило когда-то, могло пригодиться опять; следовало верить в полезность давнишних приобретений и подарков и всегда быть начеку, чтобы ненароком ничего не выкинуть. Мы не выбрасывали вещи, чтобы не терять надежду, а не чтобы помнить, но они уже давно отыграли свои роли и теперь требовали причитающегося вознаграждения. Я чувствую на себе их укоризненные взгляды.

Непромокаемый полосатый комбинезон (его я носила в трехлетнем возрасте) дожидается детей, которыми я так и не обзавелась. Разная утварь, почерневшее серебро, люстры, завернутые в белую ткань, замерли в преддверии переезда в новую квартиру, которую я так и не купила в Риме. Боксерские перчатки, которые я надевала, когда приходила на потогонные занятия в спортивном зале с полом, застеленным холодящими прорезиненными матами (мне хватило нескольких посещений, чтобы понять – тут меня могут научить чему угодно, только не самообороне; в лучшем случае перестану комплексовать, что я самая слабая). Книги, пластмассовые игрушки, деревянные гребни, коробки с одеждой… Я хранила и подчинялась желанию хранить, надеялась и подчинялась желанию надеяться.

И вот сегодня я нахожусь в комнате, которую заполонили несбывшиеся планы и мечты.

Легкий ветерок пробивается через ставни, пробегает по засохшим листьям алоэ, умершего на балконе от перегрева. Я закрываю глаза, и на балкон, будто на сцену, начинают выходить воспоминания.

Первое. Однажды я помочилась в горшок одного из стоявших там растений. Проведя вечер на пляже с компанией приятелей, вернулась домой пьяная и, не имея сил дойти до уборной, сделала свои дела прямо на балконе.

Второе. Однажды на рассвете я сквозь сон услышала с улицы стук лошадиных копыт и решила, что мне приснилась проезжающая колесница или повозка. Утром я рассказала сон маме, она машинально кивнула, и на этом разговор закончился. Спустя какое-то время я гуляла по городу поздней ночью и выяснила, что топот мне вовсе не померещился – это мафиози перекрывали улицы и устраивали на них противозаконные скачки-палио, люди собирались здесь и делали ставки на несовершеннолетних жокеев и полудохлых лошадей. Мой безвольный район, зажатый между буржуазными постройками центра Мессины и многоэтажками спальных кварталов, подвергался нападкам со всех сторон. Я сильнее зажмуриваю глаза. Это плохая сказка.

Третье – испуг. Однажды ночью, когда уже решила уйти из дома и втихомолку собирала вещи, я вышла на балкон покурить. Услыхав шаги, опустила взгляд и заметила парнишку в толстовке с капюшоном. Он шел, держа руки в карманах, остановился, поглядел налево и направо, наклонился, сунул что-то под одну из машин и убежал. В те времена наш район наводняли мелкие наркоторговцы, которые без помех прятали предназначенный для клиентов товар на здешних темных улицах с вечно не горевшими фонарями. Я пулей влетела обратно в комнату, наглухо закрыла ставни, опустила жалюзи, задернула занавески, намеренно преувеличивая свой страх: если бы юнец поднял взгляд, если бы увидел меня на балконе, непременно убил бы… Утешая себя, я повторяла, что уеду, уеду, уеду отсюда как можно скорее.

Четвертое. Хотелось бы, чтобы четвертое воспоминание оказалось приятным, но увы. Ночь воскрешает в памяти обжигающие картинки, бессонницу и отчаяние. Может, если буду думать о сексе, это поможет мне отвлечься.

Наконец сон возвращается. В голове звучат материнские наставления: «Не расхаживай по балкону, это небезопасно, он на ладан дышит, его тоже давно надо ремонтировать». «Раз ты решила продать дом, это уже не твои проблемы», – мысленно отвечаю я и забываюсь сном.

Белый свет над проливом

Жара и утренний гомон разбудили меня, я провела рукой по постели, желая коснуться Пьетро, не нашла его и только тут вспомнила, что лежу вовсе не на нашей двуспальной кровати, да вдобавок до сих пор не написала мужу. Мы не любили созваниваться, когда находились порознь, каждый из нас старался не вторгаться в жизнь другого. Схватив телефон затекшими со сна пальцами, я принялась набирать сообщение. «Доброе утро, – напечатала я. – У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже». Отсутствие вопросительного знака в конце предложения намекало мужу, что он не обязан отвечать.

Тем временем город за окном оживал: чей-то мопед с прогоревшим глушителем сбавлял обороты, девушка громко окликала подругу, на балконе дома напротив выбивали коврики. При солнечном свете комната выглядела менее пыльной, очертания предметов сделались четче, мои мысли понемногу упорядочивались. Вспомнив, как маялась бессонницей, я спешно поднялась с постели. Мне не хотелось дальше томиться здесь после столь изматывающей ночи.

Я вышла в коридор босая, прямо в чем спала. Придя на кухню, увидела на плите кофейник, из носика которого торчал листок бумаги в клеточку, а на нем маминым четким почерком было выведено одно-единственное слово: «Включи». Еще по пути в кухню я заглянула в мамину комнату. Та оказалась пустой, но я и так прекрасно знала, что мама ушла, оставив меня наедине с домом.

Когда мне доводилось быть одной в чужой квартире, я передвигалась по ней, будто парализованная, все время ощущая на спине суровый взгляд отсутствующих хозяев. Если они просили меня снять обувь, я ходила босиком, если боялись, что что-то сломается, я к этому предмету даже не прикасалась. Не желая лишний раз испытывать это напряжение, я старалась ни у кого в гостях не останавливаться, а во время путешествий жила в безликих номерах отелей со стегаными одеялами карминового оттенка на кроватях и акварелями на стенах. Однако, сколько бы я ни пыталась обрести облегчение в одиночестве, на самом деле никогда не оставалась одна. Так было всегда и везде, а особенно здесь, в отчем доме. До тринадцатилетия мое одиночество нарушало присутствие маминых родителей, умерших еще до моего рождения. Дом достался нам в наследство от них, и усопшие дед с бабушкой долго не могли смириться с тем, что им пришла пора навечно покинуть его. Раз в год, на День поминовения, они исправно навещали нас, но меня не отпускало подозрение, что они наблюдают за мной постоянно, даже в те интимные минуты, когда я сижу в туалете или предаюсь тайным фантазиям.

В этой самой кухне Сара, моя подруга отроческих лет, по секрету рассказала мне, что занималась сексом с двумя парнями сразу; наша дружба подходила к концу, мы стояли на пороге одного из тех неизбежных расставаний, когда из близких друг другу людей двое превращаются в очевидцев событий, за которые каждому неловко и которые каждый хотел бы забыть. Мы обе еще были несовершеннолетними, и я завидовала Саре, сделавшей то, на что у меня не хватило бы смелости. Мне казалось, отважься я на подобное, покойные предки встанут у изножья кровати и воззрятся на меня с немым укором. Мертвые – ревностные судьи всех поступков, которых больше не могут совершить, ошибок, которых больше не могут допустить, развлечений, которые доступны только живым. Мамины родители задержались в доме с явным намерением познакомиться со мной – внучкой, появившейся на свет после их смерти. Дед умер от апоплексического удара – вел машину, почувствовал себя плохо, включил аварийную сигнализацию, съехал на обочину автострады и через пять минут скончался. Бабушка заболела раком спустя несколько месяцев после его похорон и вскоре тоже покинула этот мир. Так дом и оказался в распоряжении их единственной дочери – моей будущей матери. Я верила, что дед и бабушка ежегодно навещают нас в ночь с первого на второе ноября. Вечером я ставила на стол хлеб и молоко, а наутро обнаруживала, что молоко наполовину выпито, а хлеб наполовину съеден. Рядом лежал конверт с банкнотой и белое миндальное печенье в форме косточек, которое я так любила погрызть, чем изрядно портила зубы. Красовались на столе и фрутта мартурана[3]3
  Фрутта мартурана (сицил. Frutta marturana, итал. Frutta di Martorana) – сицилийские марципановые пирожные в форме фруктов и овощей. Традиционно готовятся к Дню поминовения усопших.


[Закрыть], к которым я вообще не прикасалась, потому что они были тошнотворно сладкими. Мне нравилось просто рассматривать эти искусно изготовленные пирожные в виде плодов опунции, гроздей винограда, долек арбуза… Да, я догадывалась, что изменения на кухонном столе – маминых рук дело, и все равно события, которые повторялись в нашем доме в ночь на второе ноября, каждый раз поражали мое воображение. До того, как мне исполнилось тринадцать, я представляла себе смерть в виде прямой линии, указывающей на неизбежность течения времени, или же в образе пространства, из которого люди не возвращаются никогда, если не считать одного дня в году. Смерть была событием трагическим, но в конечном итоге приносила определенные плоды и потому не пугала меня.

Пока однажды утром не исчез отец.

Он не умер, как дед с бабушкой, которые были в весьма преклонном возрасте на момент своей кончины, не погиб в результате несчастного случая или инфаркта. Смерть есть фиксированная точка, тогда как исчезновение – это отсутствие точки, отсутствие каких-либо знаков препинания в конце фразы. Пропавший без вести оставляет после себя круг навязчивых идей, в который затягивает тех, кто продолжает жить. В то утро отец решил ускользнуть от меня и мамы и молча закрыл за собой дверь, не объяснившись и не удостоив нас слов прощания. Неподвижно пролежав в супружеской постели много недель кряду, поднялся, выключил будильник в шестнадцать минут седьмого, вышел из дома и не вернулся.

В четверть восьмого проснулась я. Нужно было собираться в школу, я тогда училась в восьмом классе. Полусонная, босая, в одном белье, точь-в-точь как сегодня, прошлепала по коридору в ванную. Я знала, что на кухонном столе меня ждут молоко и сухари. Внезапно, проходя мимо родительской спальни, я ощутила пустоту, но не стала заглядывать к отцу, который уже столько времени не поднимался с постели и лежал там в обнимку со своей душевной болью. Мне о ней не рассказывали, но я что-то подозревала, а еще с тоской понимала, что после школы мне опять придется делать вид, будто мы с отцом вместе обедали, и знала, что он не будет есть и что я изложу матери (да и своей совести) прямо противоположную версию событий. Однако тем утром меня захлестнуло предчувствие чего-то необратимого.

Впоследствии я не раз задавалась вопросом, а не придумала ли я все это на основе сведений об исчезновении отца, которые стали известны во второй половине того дня. В любом случае, мое обманчивое воспоминание было вернее, чем правда. Память являет собой акт творения: она выбирает, конструирует, решает, исключает; роман памяти – самая честная игра, в которой нам доводилось участвовать. Возвращаясь из школы, я еще с улицы почуяла, что в наш дом явилась беда. Мама рыдала, повторяя имя отца, и, едва я вошла, бросилась ко мне с криком: «Твой отец ушел, твой отец ушел от нас!» И хотя в полиции нам сказали, что заявление о пропаже человека подается не раньше чем через три дня после его исчезновения, мать не желала ждать и часа, чтобы сообщить мне то, что она и так знала, то, что мы обе и так знали: подавленный депрессией, ее муж и мой отец расстался с нами и со своей жизнью сознательно и навсегда.

Так в тринадцать лет я стала дочерью человека, пропавшего без вести. Настоящих покойников закапывают в землю и оплакивают, а мой отец растворился в воздухе, и мы не сможем помянуть его второго ноября. В тот год мы не отмечали День усопших, и дедушка с бабушкой нас не навестили. Зато второго ноября у меня начались первые месячные. Дом же превратился в священное место, куда папа мог вернуться в любую секунду. А теперь мама решила продать дом… И что, спрашивается, должен будет подумать отец – живой, зомби или призрак – в тот день, когда возникнет на пороге и предъявит права на свою половину кровати и свое место за столом?

Запах горелого кофе вернул меня в реальность, я перевела взгляд на стену кухни – единственную стену нашего дома, смежную с другой квартирой. В прежние времена там жило шумное семейство христиан-евангелистов; вечерами мы с мамой слышали, как они поют за стеной, пока мы, замерев на диване, точно две декоративные статуэтки, пялились в телевизор, с притворным хладнокровием делая вид, будто всегда жили здесь вдвоем, только вдвоем. «Поют», – думала я, не отводя взгляда от экрана, по которому шел выпуск новостей, и пыталась представить себе, как через стену от нас семь человек сидят за столом и возносят благодарение Богу – братья, сестры, мать и еще один взрослый, отец. Какую боль теперь причиняло мне это слово…

– У тебя кофе убежал, – вздохнула мать, входя на кухню с полной сумкой овощей.

«Мой отец исчез двадцать три года назад», – подумала я.

– Неужели трудно было последить?

«Он словно растворился в воздухе, и мы почти никогда об этом не говорили», – мысленно добавила я.

– Кстати, класть записку в носик кофейника я научилась у твоей бабушки.

«А почему мы больше об этом не говорили?» – удивилась я про себя.

– Ты давно встала?

«Почему ты больше не говорила об этом?» – беззвучно обратилась я к матери.

– В одиннадцать придут ремонтники. В последний раз осмотрят крышу перед началом работ.

«Она намекает, что я должна одеться», – сообразила я, взглянув на свои голые ноги.

– Ты уже начала отбирать то, что хочешь оставить?

Я сказала:

– У меня просьба. Пожалуйста, не трогай мои вещи.

«Прошло двадцать три года, – размышляла я. – Что мне удалось сделать за это время? Где я была, кого слушала? Может, где-то поблизости ходит двадцатитрехлетняя незнакомка, рожденная в тот день, когда отец ушел, и девочка лет тринадцати, так и не повзрослевшая за все эти годы». Я попыталась представить себе девушку, потом девочку. Та не росла и пристально смотрела на меня все то время, которое я проводила в отчем доме.

– Они уже пришли! – послышался от дверей мамин голос.

Я натянула зеленые трикотажные штаны, когда-то составлявшие часть спортивного костюма, и огляделась в поисках зеркала. В глаза бросилась какая-то стекляшка, разрисованная цветочками. Я тотчас вспомнила, как в подростковом возрасте мы с двоюродными сестрами собирали зеркальца и флаконы из-под духов, купленные нашими матерями, тетушками, бабушками, тщательно мыли эти сокровища, протирали, разукрашивали их разными рисунками, сушили, а потом несли на набережную и там продавали. Уже тогда, держа в руках эти безыскусные побрякушки, я ощущала в груди раскаленный шар жгучей боли.

Вглядываясь в импровизированное зеркало-стекляшку, я пригладила волосы рукой и отвела их со лба. Телефон завибрировал. «Как дела? – поинтересовался экран. – Когда будет время, сообщи новости». Мне почудилось, будто я слышу, что крыша нашего дома трещит, и вижу, что на ней становится дырой больше.

Сунув телефон под подушку, я вышла из комнаты.

У дверей мать разговаривала с мужчиной лет шестидесяти и парнем лет двадцати.

– Знакомься, это синьор Де Сальво, – с улыбкой представила она. – А вот его сын Никос. Его мама гречанка.

Возбуждение, зазвучавшее в голосе матери, помогло мне вынырнуть из воспоминаний и вернуться в настоящее – к новым знакомым, к ореховой скамеечке для коленопреклонения, к подставке для зонтов, покрытой осыпавшейся штукатуркой.

– Гречанка, интересно, – рассеянно отозвалась я и кивком головы пригласила отца и сына в гостиную. – Из какой части Греции?

Спустя двадцать с лишним лет в наш дом опять пришел отец, готовый служить моей матери. Маленький шар в груди запылал с новой силой.

– С Крита, – ответил Никос.

Тут он споткнулся о стопку старых настольных игр, и коробка с «Гусем»[4]4
  «Гусь» (итал. Il gioco dell’oca) – старинная игра-ходилка, цель которой – первым пересечь финишную черту.


[Закрыть] упала на пол.

– Под ноги смотрите, – недовольно бросила я, глядя на раскатившиеся фигурки.

Мы оба наклонились и стали подбирать их.

– Отойди, я сам.

Я обратилась к нему на «вы», а он ко мне – на «ты». Когда уже я начну вызывать в людях почтение…

Тем временем синьор Де Сальво объяснял моей матери разницу между тепло-, гидро– и звукоизоляцией, на что та отвечала, что наша проблема – не шум, а вода. Мы с Никосом подняли с пола последние фигурки и закрыли коробку.

Насчет шума мать покривила душой. После ухода отца я то и дело слышала, как какой-то ребенок кидает в стену шарик от детского бильярда, ловит его, снова бросает, ждет, пока шарик прокатится по полу, и начинает все заново. Сперва я думала, что это балуется кто-то из детей наших соседей-евангелистов, но вскоре шум перестал ограничиваться смежной с ними стеной, он раздавался и в коридоре, и в ванной. Много лет спустя мне на глаза попалась газета, посвященная расследованию всяких загадок; из нее я узнала, что подобные звуки якобы издает странствующее по городам Италии привидение с бильярдным шариком. Впрочем, добавлял автор в конце статьи, не исключено, что этот звук – всего лишь бульканье воды в старых трубах.

– Мы все выбросим, – произнес Никос, указывая на «Монополию» (в нее я любила играть, когда училась в начальной школе), «Клуэдо»[5]5
  «Клуэдо» – настольная игра, цель которой – выявить преступника из числа подозреваемых.


[Закрыть] (открыв в себе способности к дедукции, я не раз побеждала маму в этой игре), «Гуся» (я ставила на поле четыре фигурки, делая вид, будто в игре четверо участников), пазл с картиной Пикассо «Ребенок с голубем» и мою любимую игру скребл с пластиковыми буковками.

В последние рождественские каникулы, когда отец еще был с нами, мы играли в скребл втроем, придумывая все более длинные слова. Ближе к окончанию игры я опережала обоих родителей, мама шла второй, отец третьим. Неожиданно он выложил на игровом поле слово «перемещение» и обставил нас с матерью. Глаза отца загорелись, и мне померещилось, будто юго-западный ветер поднял в них стремительную синюю волну.

– Я сама решу, что выбрасывать. Вы, пожалуйста, займитесь своей работой, ее у вас и так хватает, – резко ответила я Никосу.

Моя мать и его отец теперь обсуждали график работы. Ремонтировать нашу крышу Де Сальво будут каждый день с семи утра до пяти вечера, а по возможности и дольше, чтобы не терять предзакатного времени, когда еще светло и уже не так жарко. Я посмотрела на Никоса и заметила длинный шрам на его левой скуле. Пока наши родители переговаривались, мы молчали. Дети умеют быть молчаливыми.

Оставшись одни, мы с матерью пообедали. За едой мы перемолвились всего несколькими фразами («Почему ты вчера вспомнила про Пупса?» – «Про кого?» – «Ну, про Пупса, соседа из дома напротив». – «Ты ему нравилась, мама». – «Что за глупости?!» – «Он сидел на балконе ради тебя». – «Перестань чепуху молоть!»). Переждав самый зной, вышли на крышу. Я стала озираться вокруг, ловя на себе лучи заходящего солнца. Взгляд заскользил по балконам других домов, старым антеннам, белью на сушилках, по распадающимся на клочки облакам, по застывшим у причала кораблям, по военному порту, согнувшемуся крючком и настороженному, будто дикий вепрь. Привычные глазу объекты были такими же, как и всегда, – блеклыми, полусонными, невыразительными. Внутренним взором я увидела себя – маленькую девочку, которая дождалась воскресенья, вышла на террасу вместе с родителями, открыла дверь кладовки, вывела большую красную машину, уселась в нее, крутнула руль и покатила от стола к качелям. Отец неподвижно стоял, засунув руки в карманы, мать оперлась на парапет и глядела на море в ожидании возвращения чего-то, что нам было не дано различить. От того мира не сохранилось и следа. На террасе уже почти не осталось вещей, а после ремонта исчезнут и последние воспоминания.

– Все будет, как было, только пол сделают новый, – скороговоркой выпалила мать, по-видимому чувствуя мой страх.

Я села на корточки, прислонясь спиной к стене кладовки. Крыша разваливалась, продолжая быть самым красивым местом во всем доме, во всем городе, да нет, в целом мире. Возможно, она начала рушиться именно из-за того, что стеснялась собственного великолепия. Белый свет над проливом, чуть разреженный туманной дымкой, полнился чудесами. На фоне моря четко вырисовывались кроны прибрежных пальм, листья которых были поражены красным долгоносиком.

– Все пальмы в этой дряни, – вздохнула мать. – Все до единой. Что ж за напасть-то…

Мы долго сидели на крыше, наблюдая, как свет над проливом меняется с белого на темно-синий, и прислушивались к симфонии звуков нашей улицы. Людские голоса раздавались то громче, то тише, мелодия постоянно менялась; эти голоса говорили за нас, говорили вместо нас, потому что, если и существовал в мире такой вид искусства, которым мы с мамой овладели за годы моего отрочества, это было искусство молчания.

Каждый вечер за ужином, с усилием кладя столовые приборы рядом с хрустящей подгорелой курицей, пресным салатом из помидоров, частенько пересоленным супом, мягким сыром и тертой морковью, куриной печенкой и мясными консервами, сетуя, что холодильник перемораживает столовую воду, а духовка плохо печет, мы с мамой пытались продемонстрировать отцу, что у нас получается жить без него. «Мы и сегодня не произносим твоего имени», – сообщали мы ему, от усталости роняя на пол салфетки и не имея ни малейшего желания поднимать их. Затем, велев отцу остаться за оградой неописуемого хотя бы на ночь, с облегчением надевали пижамы и отправлялись спать.

Под конец первого дня, безвылазно проведенного мной в отчем доме, мы с мамой сделали то же самое – чмокнули друг друга в щеку, как девочки, которыми обе были когда-то, и молча разошлись по своим комнатам.

Утро, когда мой отец вышел из дома и не вернулся, до сих пор не закончилось: часы внутри меня так и не пробили полдень. За обедом я проводила воображаемую черту, отделявшую жизнь среди других, за школьными партами, от жизни дома, и эта черта принимала вид мясной запеканки и зеленого салата, йогурта и моцареллы. Стоило мне убрать со стола, направление времени менялось, после полудня комнаты превращались в лес, коридор в каньон, а отцовский кабинет в океан. Я причаливала за стол, открывала греческий словарь, забиралась с ногами на кресло и начинала переводить.

Безмолвие дома нарушала только моя подруга Сара. Она прибегала ко мне делать уроки, когда ее соседка уходила по делам и оставляла без присмотра старую собаку, которая тотчас принималась выть от тоски. Ее вой, рассказывала Сара, проникал сквозь стены и врезался прямо в мозг, тогда как у нас царила тишина. Подруга устраивалась подле меня, и мы допоздна корпели над домашними заданиями. Меня поражало, что кто-то находит прибежище в этом доме, считает его гостеприимным и даже приветливым, хотя мой отец однажды назвал его худшим местом, где ему доводилось жить, и я разделяла это мнение. «Дурацкая планировка, скопище разношерстной мебели, стены с отслаивающейся по углам голубой краской – что здесь хорошего?» – недоумевала я. В конце длинного коридора стоял корпус для часов с маятником – поместить в него часовой механизм ни у кого вечно не было времени. Спустя год после исчезновения отца мать подошла к пустому корпусу и сказала: «Зря откладывали, давно бы поставили в него часы». Из всех фраз, прозвучавших из маминых уст, эта была ближе всего к тому, как если бы она произнесла вслух имя отца. Я позавидовала ее отваге, потому что у самой язык просто не повернулся бы сказать подобное. В комнате, которая когда-то служила отцу кабинетом, по сей день стояла несуразная конструкция а-ля книжный стеллаж – четыре фанерные доски, уложенные на красные кирпичи. Полки этого стеллажа были забиты словарями и учебниками по иностранным языкам – ивриту, немецкому, французскому… По-моему, отец пытался изучать все языки мира. Кое-как разобравшись с алфавитом и правилами чтения, он в одночасье переключался на информатику, медицину, минералогию – словом, на любые науки, погружение в которые примиряло его с жизнью в одном доме с мамой и со мной. Размышления Сенеки, безумие Эразма, южноамериканская поэзия, эссе о советской политике, иллюстрированная книга о мессинском землетрясении 1908 года… После увольнения отец читал все подряд, лишь бы заглушить невыносимость своего несчастья. Но пришел день, когда это перестало ему помогать.

Отсутствие отца представлялось мне неким наблюдателем, который не спускал глаз с меня и Сары в те часы, когда мы делали уроки в кабинете. Ощущая на себе этот незримый взгляд, мы избегали и пальцем прикасаться к отцовским книгам. Нашу с Сарой дружбу можно назвать уникальной, потому что кроме нее мне ни разу не удалось ни с кем подружиться. Я не рассказывала Саре о кошмарах, преследовавших меня по ночам, мои глаза всегда оставались сухими. Мне казалось, исчезновение отца лежит на моей совести, ведь он не пожелал дальше жить со мной. Вся забота об отце была на мне – следовательно, это я не сумела за ним приглядеть. Мать, убегая по утрам на работу («Мы не можем позволить себе потерять еще и мою зарплату», – повторяла она), говорила мне на прощание одну и ту же фразу: «Я спокойна, ведь рядом с папой будешь ты». Выходит, я была тюремщицей отца и виновницей его побега.

В первый день учебы в старшей школе рядом со мной за парту села Сара. Отец пропал восемью месяцами ранее, в предыдущей школе я ощущала себя едва ли не прокаженной и потому перевелась в другую. Мне чудилось, будто бремя вины, тяготившее мою душу, уродует меня, превращает в калеку. Несколько дней после того, как отец ушел, я не ходила на занятия. Когда вернулась, одноклассники не посочувствовали мне и ни о чем не спросили. Впрочем, никто из них ни разу не бывал у нас дома, да и я ни с кем не откровенничала о своей семье. В новой школе не было прежних соучеников, и все же, возможно, кто-то из ребят читал в газете об исчезновении моего отца, а ведь для подростка нет ничего страшнее, чем войти в новый класс и понять, что о тебе знают что-то такое, что тебе хотелось бы скрыть.

Веснушчатая Сара с длинными светлыми вьющимися волосами запросто подошла ко мне и с улыбкой спросила: «Тут свободно?» Как будто кто-то другой мог занять место рядом со мной. Я была благодарна ей, как через десять лет была благодарна мужу, – уже тогда я умела на волне благодарности прикипать душой к тем, кто заглянул в мою внутреннюю бездну и не отпрянул в испуге. Ночами в самом начале моей дружбы с Сарой мне мерещилось, будто я слышу вой собаки ее соседки, и мне хотелось подражать этой собаке, хотелось, чтобы кто-нибудь подал мне пример, как нужно скорбеть. Если бы отец умер, мать-вдова могла бы научить меня траурным ритуалам. Однако этого не произошло, и с каждым днем моя печаль только увеличивалась.

Лучи рассветного солнца освещали ставни с облупившейся краской, мама говорила, что их надо снять, надо заменить старое дерево на новый алюминий, износостойкий и блестящий. Она повторяла, что дом нужно поддерживать в приличном состоянии, но мы не шли в магазин, и дорогие нашему сердцу ставни продолжали висеть на своих местах. Мы с мамой не знали спряжения глагола «поддерживать». Скорее всего, отец покинул нас из-за нашей нерадивости, скорее всего, он был недоволен нами в те дни, когда угасал, а мы не догадывались, как остановить этот процесс, каким одеялом укрыть отца, как убедить его выполнять назначения врачей, как его поддержать… В результате имя отца спряталось в воде, в протечках и плесени на крыше. Мне исполнилось четырнадцать, я смотрела в окно на море и корабли, на снующие туда-сюда машины и на пальмы, сжимающиеся под хлесткими ударами дождя, и не понимала, как жить дальше.

После исчезновения отца мы с мамой обитали в сыром доме одни, но нам никогда не удавалось остаться одним.

Имя отца присутствовало на обеденной тарелке, таилось в подгнивающих фруктах на полке буфета. По стене скользил геккон, мать кричала, что в дом опять пробрались мыши, скатерть елозила, столовые приборы звенели, мой слух отключался до тех пор, пока этот тарарам не стихал. Имя отца тиранило нас: если мы пытались почтить память отца, его имя издевалось над нами и пропадало из дома на несколько недель, оставляя нас по ту сторону забора из досок отчаяния и страха; если же мы пытались забыть его, оно вылезало из того ящика холодильника, где лежали отцовские просроченные лекарства, усаживалось за накрытый нами стол, и человек, которому я была обязана своим появлением на свет, внимательно смотрел, как мы живем. Я предчувствовала, что отец будет делать это вечно. Он проникал в трубы, которые мы не ремонтировали, садился на свое место, заполнял пустоту за столом, смеялся над той неловкостью, с которой мы обедали и ужинали. Отец охранял дом как страж и бросал его как трус.

«Думаешь, он мертв?» – беззвучно вопрошала мама, и балкон тотчас начинало заливать водой. Ни я, ни мать не говорили ни слова на тему, жив ли еще мой отец. Вслух мы произносили одни лишь ничего не значащие фразы – у омлета края подгорели, помнишь тот перевод с латыни, мне за него тройку влепили, надо покупать новые чехлы на стулья… Мы сходились во мнении, что гекконов убивать нельзя, потому что это приносит несчастье, и осведомлялись друг у друга, не появилось ли новых мышей. Геккон (один-единственный) коротал дни за кухонным шкафом вишневого дерева и выходил из-за него по вечерам, когда спадала жара; он не обращал внимания на нас, а мы на него. Сара сказала, что видела у нас под раковиной целый выводок мышей – те предпочитают влажные места, стоит ли удивляться, что они вторглись в мой дом вместе с водой? В доме Сары мышей убивал отец. В нашем доме этим занималась я.

На закате я с новой силой ощущала отсутствие отца. Распахивала балконные двери, надеясь, что буря проникнет в дом сквозь потолок и разрушит стены, умоляла северный ветер превратиться в ураган, опрокинуть часы и стулья, поднять в воздух кровать, подушки, простыни… «Ты не хочешь знать, что я выросла, тебе все равно?» – мысленно восклицала я, но никто не отвечал. Менструальные выделения пачкали постельное белье, утром я спешила отстирать пятна и терла простыни обратной стороной губки для мытья посуды, как следует намылив ее белым мылом.

В течение лет, проведенных нами вместе, отец тем или иным образом приучал нас к своей предстоящей кончине. Как и все, умирать он начал уже в день своего рождения, но однажды вдруг решил бросить вызов этой неизбежности. Должно быть, отец почувствовал себя всемогущим и потому хладнокровно спустился по лестнице, закрыл за собой дверь и навсегда покинул нас с мамой, оставив на память о себе запах застоявшейся воды и порывы ветра.