Текст книги "Зодчий"
Автор книги: Мирмухсин Мирсаидов
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
– И где только вы наслышались всех этих ужасов, госпожа? – рассмеялся Зульфикар.
– Не говорите так, – ответила Бадия шепотом. – Мы ведь ночуем в степи. И все нечистые духи видят нас. А вдруг соберутся и устроят здесь пир. Как известно, пир злых духов приносит беду. Вот они сидят на корточках на самой вершине холма и делают мне знаки. Ох, до чего же страшно. А может, это души тех убитых бродяг?
– Да вы, оказывается, просто трусиха… Ну-ка, смелее, никого тут нет. Может, суслик пробежал или полевка. Неужто нам, не испугавшимся бандитов, трястись при виде полевой мыши! Поговорим-ка лучше о другом. Посмотрите на небо. Это не звезды, а изумруды, правда ведь? Да как их много. И такие красивые. Так и хочется сорвать их.
– И правда, хочется…
Зульфикар обрадовался, что отвлек Бадию, рассеял ее страх. Понизив голос, он начал читать газель:
Что же станет с душой, если слез и страданья не будет.
Если спутница-грусть разделять ожиданья не будет?
Эта жизнь мне на что, если жить с луноликой в разлуке?
Год и век ни к чему, если мига свиданья не будет.
Разлученное с ней, сердце высохнет, выгорит, свянет,
Если вздохов благих, причитанья, рыданья не будет.
Не вини красоту, что, прельщая, терзает и ранит,
Кто ей предан навек, тот просить подаянья не будет.
Может смерть подойти, прежде чем я откроюсь любимой,
Злей обиды такой, тяжелей испытанья не будет.
Если краешком глаз на безумца не взглянет плутовка,
Тот надеждой пустой отвечать на признанья не будет.
Горе сгубит Лутфи, несчастливца застав одиноким,
Если образ ее он хранить и в изгнанье не будет.[27]27
Перевод Т. Спендиаровой.
[Закрыть]
– «Что же станет с душой, если слез и страданья не будет», – как верно сказал великий Лутфи. Это он про нас, – заметила Бадия.
– Я ведь удостоился счастья видеть господина Лутфи. Он немного моложе нашего устада, высок ростом и худощав. В позапрошлом году мавляна Лутфи приходил к нам. Был на строительстве медресе. Верно? – Заврак взглянул на Бадию.
Бадия молча кивнула. Она думала о том, как пытался отец спасти Низамеддина: обратился к этому знаменитому поэту, но тот не сумел сломить упорство государя и пришел к ним в дом выразить свое сочувствие. Слышала она и о том, что поэт покинул Хорасан. Бадия восхищалась этим человеком, сдержавшим свое слово, не пожелавшим простить государю отказа.
– Господин Лутфи – настоящий друг, – проговорила она. – И этот достойный человек покинул Хорасан. И впрямь на страну накатилась зима и начались холода… Жестокость государя переходит все границы.
– Да и был ли вообще справедливый государь? – спросил Зульфикар. – Чингисхан, Угэдэй-хан, Чигатай-хан, Казан-хан, Туглик Тимур, Кебак-хан, Амир Тимур… кто из них делал добро народу?
– Говорить такое можем лишь мы, ибо в нашей семье был сторонник хуруфитов. А вы, господин Зульфикар Шаши, будьте осторожны, не следует произносить этих слов. Такие речи вели в свое время сарбадары.
– Ну вот, начали со змей и чертей, а кончили владыками, – усмехнулся Заврак. – Давайте уж о чем-нибудь другом. Завидую я этой свинье Гаввасу, храпит себе на всю степь. Вы тут обменивайтесь друг с другом бейтами, а я сосну малость.
– Нет уж, не выйдет! – Бадия схватила Заврака за полу чекменя. – Мы все в одной лодке, и у нас одна жизнь.
– Я всегда говорил, что вы тиран почище Кебак-хана! – недовольно протянул Заврак. – Я ведь чего хотел? Чтобы вы поговорили свободно, хотел, как говорится, проявить свое великодушие. А вы не оценили моего благородного порыва. Ведь кроме джиннов и дивов, царей и змей в мире существует еще и… любовь.
– Господин Нишапури, советую сначала думать, а уж потом говорить, – оборвала его Бадия. Она любила шутки, но не желала переходить границы дозволенного. – Язык мой…
– … враг мой, – подхватил Заврак.
На рассвете отдохнувший арбакеш напоил лошадей, запряг их, и путешественники, наскоро умывшись и перекусив, тронулись в путь.
И снова пески, а дальше за ними настоящие барханы. Чуть остывшие за ночь пески с первыми лучами солнца накалились. Зодчий разбудил дремавшую рядом с ним Бадию и показал ей огромную полосатую змею, свернувшуюся клубком под солнцем. Открыв глаза, Бадия уставилась на змею, и сон ее мигом улетучился.
И снова пески, пески, пески… И на следующий день то же самое. Казалось, не будет конца этим пескам и этому пути. Путники изнемогали от усталости.
Ехавший на второй арбе Гаввас Мухаммад уже давно ворчал, а теперь разлегся и начал стонать. Балованный сын довольно состоятельных родителей, он каялся теперь, что покинул родной дом и пустился в дальний путь. Он стонал, охал, проклинал судьбу, но Заврак с Зульфикаром скрывали это от зодчего, да и от Бадии, ехавших на передней арбе. Однако Бадия почуяла неладное и спросила Зульфикара, что стряслось. Зульфикар ответил, что ничего особенного, просто Гаввас совсем загрустил и проклинает своих спутников.
– Как тебе не стыдно вести себя так? – не выдержал наконец Заврак.
– Это ты, проклятый, сбил меня с толку, – вопил Гаввас, – ни за что я не выехал бы из Герата! Зачем я только поехал с вами! К чему мне эти муки! Это ты меня с толку сбил!
– А по-моему, вы поехали по собственному желанию. И Заврак тут ни при чем, – вмешался Зульфикар. – Мы и не думали брать вас с собой.
– А вы не встревайте в наш разговор, вам хорошо, вы из Бухары, вы вообще едете к себе домой.
– Я вовсе не хотел вас обидеть. Возьмите себя в руки, будьте же наконец мужчиной! Как не стыдно? Если зодчий услышит, то огорчится.
– Не нуждаюсь я в ваших советах! И не желаю даже смотреть на эти пески! Из-за ваших любовных шашней я вынужден страдать и мытарствовать и в конце концов подохнуть среди барханов. А у меня семья, дети!
– Да вы, оказывается, просто глупы, – спокойно сказал Зульфикар, высвобождая свою ногу из-под Гавваса, распластавшегося на арбе. Зульфикара так и подмывало отвесить Гаввасу увесистую пощёчину, но он сдержался.
– Зря стараешься! – сокрушенно покачал головой Заврак, взглянув на Зульфикара. – Я давно знал, что он просто свинья! Это не впервой. Недаром же он купеческий сынок.
– Сам ты свинья! – заорал Гаввас.
– Да что с ним говорить! Ему даже экзамена не устраивали, и в подземелье он, как ты, не был. Устад Кавам пристроил его к нашему зодчему. Глядя на его художества, змеи и те сбрасывают кожу.
Гаввас отвернулся от своих спутников и снова громко застонал.
– Ой-ой-ой! – охал он. – Умираю! Будь прокляты эти пески, будь прокляты те, кто подбил меня на эту чертову поездку. Остановите лошадей! Остановите! Я вернусь назад!
Бадия спрыгнула со своей арбы и подошла к ним.
– Что тут происходит? – спросила она.
Зульфикар молча пожал плечами.
– Скажите арбакешу, – кричал Гаввас, – пусть поворачивает назад. Ой-ой-ой! Умираю!
Ничего не говоря родителям, Бадия перешла на вторую арбу. Они снова продолжали путь. Усевшись против Зульфикара, она обратилась к Завраку, сидевшему верхом на лошади:
– В чем дело?
– С самого утра блажит, госпожа, – объяснил Заврак, – вернуться, видите ли, желает.
– Ой, умираю! Будь прокляты эти пески, умираю! Поверните арбы! Вернемся в Герат! Ой…
– Господин Гаввас, что это еще за новости? – спросила Бадия, гневно глядя на Гавваса.
– Не поеду дальше, вернусь!.. – кричал тот.
– Но поймите, вернуться невозможно. Мы уже приближаемся к Джейхуну. И проделали долгий путь. Если вы не хотели ехать, могли сказать об этом еще в Маймане!
– Все равно не поеду. Вернемся!
Бадия растерялась. И, желая удержать сердитые слова, готовые сорваться с языка, она изо всех сил стиснула зубы.
– Да он для нас как нарыв на голове. Заврак-ага, растолкуйте вы ему, ради аллаха, ведь он же мужчина. Стыдно!
– А на него ничего не действует, госпожа!
– Ничего знать не желаю, везите меня в Герат!
– Что же с ним делать? – Взглянула на Зульфикара Бадия.
– Да он никого и слушать не хочет. Придется сказать зодчему.
– Зодчему хватает и своих огорчений.
Бадия снова обратилась к Гаввасу.
– Очень прошу вас взять себя в руки – сказала Бадия, и глаза ее гневно сверкнули. – Не то я накажу вас.
– Иди отсюда! – завопил Гаввас. – Не поеду я в Бухару! Я болен! Поверните арбы!
Сделав знак Зульфикару, Бадия сердито крикнула:
– Сбросьте его с арбы! – И выхватила из-за голенища кинжал. – Если вы сейчас же не сбросите его, я заколю эту свинью!
Зульфикар, уже знавший, что противоречить Бадие опасно, приподнялся, схватил Гавваса и столкнул его с арбы. Гаввас, мягко свалившийся на песок, вскочил и с криком кинулся за арбой. Это увидели и те, кто ехал на первой арбе. Все молчали. Арбы продолжали свой путь.
– Бесстыдный трус! – прошептала Бадия.
Гаввас Мухаммад снова упал на песок и опять начал стонать и охать. Но уже через минуту он в страхе бросился за удалявшимися арбами, однако, приблизившись и увидев кинжал в руках Бадии и ее гневно сверкавшие глаза, испуганно попятился. А Бадие, отныне считавшей себя причастной к делу хуруфитов, Бадие, поклявшейся отомстить за смерть брата, ничего не стоило воткнуть кинжал в сердце трусливого Гавваса и бросить его труп в пустыне.
Гаввас Мухаммад кинулся догонять первую арбу.
– Возьмите меня, возьмите, не буду больше, каюсь! – вопил он.
Никто не обернулся. Никто даже не поглядел на него. И он понял, что сейчас все подчиняются Бадие. Прекрасная молоденькая девушка казалась ему теперь страшнее Караилана.
– Спасите, спасите, не оставляйте меня одного!
Бадия молча стояла на арбе. Потом, по ее знаку, Заврак спрыгнул на землю, подошел к Гаввасу, который все еще продолжал вопить, схватил его, втолкнул на третью арбу, сам догнал вторую арбу, влез на нее и уселся рядом с Бадией. Видевшие это Масума-бека, зодчий и Харунбек облегченно вздохнули.
– Взобрался? – тихо спросила Бадия.
Устраиваясь поудобнее, Заврак кивнул:
– Сунул его поверх вещей.
– За столько лет я не сумела разгадать его, не поняла, какой это ничтожнейший человечишка. Настоящая скотина.
– Успокойтесь, резкие слова не помогут ничему. И спрячьте свой кинжал, госпожа. У Гавваса недуг похуже падучей, – проговорил Зульфикар. – Проста толстяк, просто пустышка, не видевший в жизни трудностей. Но ведь и такие тоже живут на свете.
– Да, теперь я в этом сама убедилась, – ответила Бадия. – А он себе на уме. Как бы снова не начал выкидывать свои штучки.
Три арбы углублялись в сердце пустыни. До самого вечера никто не проронил ни звука. Лошади вконец выбились из сил.
И тогда, увидев, что товарищи его приуныли, Зульфикар негромко затянул песню:
Не прерывай, о грудь моя, свой звездопад:
Удары сердца пусть во мне всю душу раздробят!
Сидевшая рядом Бадия подняла голову, улыбнулась. А Зульфикар, увидев эту улыбку, запел громче. Ехавший на первой арбе Харунбек обернулся и весело воскликнул:
– Давно бы так, братец! Пой громче! Среди нас, оказывается, есть храбрецы, способные рассеять любую тоску.
Глава XXVII
Участники «группы хуруфитов»
Ярко-желтые гряды песка, налезающие друг на друга, слепили глаза, их волны, которым не видно было конца, походили на бушующий океан. А над ними стояло огненное марево, и все же зодчему, несмотря на невыносимый зной, дышалось здесь легче. Ведь живут же чабаны среди кызылкумских песков, хотя их именуют адом. Но почему-то именно здесь зодчий почувствовал себя лучше, бодрее. Заметил это и Харунбек. И сказал зодчему, что воздух здесь хоть и накален, но прозрачен и чист и действует успокаивающе на человека, как бы погружает его в состояние блаженства.
– Верно, верно, – подтвердил зодчий, потирая руки, – здесь на редкость легко дышится. И вы правильно сказали, что человек не чувствует здесь душевного гнета, а, наоборот, становится бодрее. Уже позади горестный для меня Герат. Последнее время я чувствовал себя там больным, несчастным, а теперь я свободен, мне легко в этих забытых богом песках…
– Истинная правда, – подтвердил Харунбек, – вам действительно было там плохо, да еще доносчики Мухаммада Аргуна, точно водяные змеи, так и норовят влезть в нутро. Скажите мне, устад, вы доверяете всем своим ученикам?
– Да, среди моих учеников нет предателей.
– А мне? Я ведь вам чужой, мне-то вы верите?
– Верю. Вы хороший человек. Честный и справедливый. Это я понял сразу.
– Благодарю вас! У вас чистое сердце, вы истинный зодчий, и вы человек широкого кругозора. А ведь вы могли бы и не поверить мне. Будь я на вашем месте, я бы, кроме жены да дочери, никому не верил. Вас преследуют, вы потеряли доверие двора, мало того – стали для них опасным.
– Откуда вам это известно?
– Слухами земля полнится!
– Удивительное дело! Слухи о горе, постигшем меня, оказывается, дошли и до караван-сараев.
– Вашу боль разделяет добрая половина жителей Хорасана. И те, кто терпит несправедливость царского двора, тоже на вашей стороне. Я сам пострадал от этих тиранов, – как видите, я арбакеш, а мой дед и мой отец были ткачами. Я тоже, как и они, – ткач. Но я читал книги Саида Имадиддина Насими и Мир-Касыма Анвара…
– Вот как! – внимательно поглядел на Харунбека зодчий. – Выходит, нет на свете человека, не изведавшего горя!
Они долго молча смотрели на неоглядное море песков. Зодчий вспоминал Мир-Касыма Анвара и «властелина слова» Лутфи. Эти люди, эти талантливые поэты, были сдержанны, никогда ни на что не жаловались и на вопросы о здоровье неизменно отвечали: «Здоров, благодарю». «Хорошее пожелание – половина богатства», – говорят мудрецы. Так и слова человека о том, что он здоров, сами по себе сулят долгую жизнь. Любой человеческий орган имеет уши и, ежечасно слыша слова о том, что все тело здорово, действительно чувствует себя здоровым. Это великое открытие трех мудрецов дошло и до Шахруха-мирзы, который, прекратив военные походы, утвердился на троне Хорасана. И он тоже постоянно говорит всем, что здоров и бодр. Правда, это своего рода политика. Когда придворные, военачальники и беки слышат от государя; что он здоров, а вовсе не стар и слаб, им и в голову не приходит думать о том, кто сядет на трон после государя и на сторону какого царевича следует им склониться.
– Ну что же, – проговорил Харунбек, – воля аллаха проявляет себя во всем, и в большом и в малом. Наш духовный наставник, высокочтимый Фазлуллах, внушал нам, что слово «ваджх»– «причина или основание»– имеет четырнадцать цифровых выражений, а двадцать восемь букв нашего алфавита – «воплощение и основа всего сущего»[28]28
Согласно учению хуруфитов, буквы слова «ваджх» имеют числовое значение: вов – 6, Джим – 3, хаввас – 5.
[Закрыть].
Зодчий снова внимательно поглядел на Харунбека. Перед его глазами вдруг встал его мальчик, его Низамеддин, а также и Ахмад Лур. «Ну хорошо, допустим, молодые люди увлеклись учением хуруфитов, но вот вы, Харунбек, вы уже не такой молодой, почему же вы разделяете это учение и верите в него? Какой в том смысл?» Зодчий едва не спросил об этом Харунбека, но вдруг вспомнил поэта Мир-Касыма Анвара, изгнанного из Хорасана год назад. Тот тоже верил в учение хуруфитов. А поэт и мыслитель Саид Имадиддин Насими, с которого после жестоких пыток заживо содрали кожу в городе Халебе и затем умертвили?! Насими принадлежал к секте шиитов и точно так же, как Мансур Халадж, уподобил человека богу, то есть вступил на путь богохульства. Именно поэтому были они убиты. Слухи о богохульстве Фазлуллаха распространили люди Мираншаха. Но на самом-то деле этот достойный человек пекся лишь о благе народа и разоблачал все гнусности тирании.
– Надо бы заново перечитать в коране главу «Бакар» и хорошенько вникнуть в ее смысл, – вслух проговорил зодчий. – В ней сказано, что и восток и запад – владения аллаха, и куда бы ни обратили мы взор свой, всюду мы видим воплощение облика всевышнего. Воистину беспределен его мир, он все видит, ибо владеет всем, проникает во все. По-моему, следует именно так понимать эту главу корана.
– Вы правы, – подтвердил Харунбек. – Говорят, что поэт Насими был человеком редкостно отважным и смелым. Рассказывают, что палач, пытавший поэта, спросил у него: «Если ты и есть оплот истины и олицетворение всевышнего, почему же ты желтеешь от пыток?» И обессиленный и обескровленный поэт ответил: «Я есмь солнце и вечно буду сверкать. Но и солнце перед заходом желтеет». Так ответить перед кончиной мог только умный, достойный и смелый человек. Даже царевичей охватил ужас. Да, и Мир-Касым Анвар, и мавляна Ашраф Марагави, и Саид Имадиддин Насими – великие поэты и великие люди. Я очень благодарен вам за ваши слова. Вы благородный человек.
– Уж очень глубокомысленную беседу мы завели с вами – улыбнулся зодчий. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом, не таком печальном. Ведь и в Герате мы света белого не видели, и наши сердца томились во тьме печали.
Харунбек тоже улыбнулся. Ему хотелось продолжить беседу о хуруфитах, говорить о священных и дорогих для него идеях, о возвышенных порывах души, но он понял, что зодчему тяжело сейчас слышать его речи, и умолк. Молчал и зодчий. Он думал о том, что теперь среди народа, а особенно среди учащихся медресе и среди мелких ремесленников, растет интерес к суфизму, а отсюда и к хуруфитам. И сын его, Низамеддин, тоже попал в этот водоворот. И поплатился за это жизнью.
Бадия наблюдала за оживленно беседующими отцом и Харунбеком. Она заметила характерную жестикуляцию отца, свидетельствующую, что разговор идет о весьма важных предметах. И села поближе. Услышав имя Фазлуллаха, произнесенное Харунбеком, Бадия сочла возможным вмешаться в разговор.
– Божественность помыслов воплощена в простом народе, и личность, отмеченная господом, озаренная его светом, выше любого властителя. Брат говорил, что господин Фазлуллах и есть такой человек. Но тайная группа хуруфитов не сумела сплотить вокруг себя силы, и представители ее в одиночку поднимали меч против государя. Они поторопились, они действовали необдуманно. Ведь государи всесильны. Недаром же Ми-раншаха называли змеиным шахом, а уж Шахрух – настоящий дракон.
– Прекрасно сказано, – одобрительно улыбнулся Харунбек.
– Хорошо, что повсюду только пески и никто не услышит твоих слов, – укоризненно заметил зодчий. – Если бы ты сказала такое в Герате, то тебе снесли бы голову раньше, чем твоему брату. О аллах! Каких же детей вырастил я! Прости меня и помилуй!
– Но ведь хуруфиты чисты помыслами и жаждут справедливости, они любят людей. И если бы молодые
– поняли это, то все стали бы хуруфитами, – улыбнулся Харунбек.
– Брат рассказывал мне, – подхватила Бадия, – каким пыткам подверг поэта Насими правитель Халеба Яшбек. А Яшбек был подвластен царевичу Султану Мусаиду… Поэт погиб, но был и остается героем.
– Господин Лутфи говорил мне, – произнес зодчий, хоть за минуту до того решил не вмешиваться в разговор, – что Насими писал не как мирские поэты, по скрытому содержанию своему стихи его посвящены пути истины, они – суфийского толка. Поэтому тимуриды и уничтожили Насими и его учителя Фазлуллаха. И потому-то хуруфиты покушались на жизнь Шахруха.
– А Мир-Касым был выслан из Герата, – продолжал Харунбек. – Но Байсункур-мирза гордился великим творением его, «Шахнаме», и искренне любил своего учителя Мир-Касыма Анвара. Да и Улугбек был его близким другом, и все же на долю Мир-Касыма Анвара выпали черные дни. Как, впрочем, и на вашу долю, устад. Но поэт нашел убежище и покровительство у Улугбека. Улугбек чтит его, верит ему.
– Брат рассказывал, – снова начала Бадия, с опаской взглянув на отца, – что еще при жизни Амира Тимура народ его ненавидел. Сын хорезмского народа, мавляна Ахмад, преисполненный болью и гневом за свой народ, который истребляли захватчики, посеял ячмень на месте сровненного с землей города Ургенча и от имени безвинно погибших проклял завоевателя в таких стихах:
– Зря ты повторяешь эти гневные строчки. Да и я что-то слишком разговорился, – строго заметил зодчий дочери. – Мы с твоей матерью уже прожили свое, а ты не губи свою молодость, помни, такие слова и мысли к хорошему не приведут! Не зря мудрые люди утверждают: «Общаясь с воином, держи в руках секиру». А царевичи не станут и разговаривать с нами. По одному их знаку наши головы слетят с плеч. Будь осторожна, дочь моя, не говори лишнего.
– Верно, верно, – поддержал его Харунбек, – я согласен с замечаниями устада.
Смущенная своей дерзостью, Бадия потупила голову.
Зодчий заговорил о другом, скорее, сделал попытку заговорить о другом:
– Представители царского дома творят жестокости и, видя, что это наносит прямой ущерб государству, пытаются взвалить вину на других, чтобы самим остаться в стороне. Тут и начинается размен ферзя либо жертва слона. Так случалось не раз, и вот теперь, в Ферганском сражении, погибло множество народу, на берегах Сайхуна бедность и нищета. По воле господа не уродила и земля. И тут-то объявили, что этот не вовремя начатый поход – затея Якуббека, – вину свалили на него и голову отсекли тоже ему. Да и вообще за последнее время много достойных людей обвинили в хуруфизме и выслали из Хорасана. Это тоже во вред государству. Убежден, что вину за это свалят в конце концов на Мухаммада Аргуна. И будет расплачиваться он. Царевичи умело скрывают от народа свои преступления. И призывают к ответу какого-нибудь визиря или военачальника. А сами пируют, предаются разврату и продолжают господствовать…
Харунбек и Бадия молча переглянулись. Ведь только что зодчий запретил произносить слова, порочащие двор и государя, а сам не сдержался и произнес целую обвинительную речь. Зульфикар и Заврак, уже давно еле дившие за разговором, но не смевшие подойти к беседовавшим, наконец приблизились к зодчему.
– Дорогие мои, – сказал Наджмеддин Бухари, – мы вспомнили Саида Имадиддина Насими и Мир-Касыма Анвара. Вознесем же молитву за спасение душ этих та лантливых людей.
И, опустившись на колени, он прочел молитву.
Все остальные последовали его примеру.
Безбрежные песчаные барханы тянулись вплоть до самого горизонта. Напоминали они бесчисленные безымянные могилы. Зодчему чудилось, будто под этими песчаными холмами-могилами лежит и его сын Низамеддин, и шестеро юношей, казненных вместе с ним, и Фазлуллах Астрабади, и поэт Насими, и Мир-Касым Анвар.
