Текст книги "(не)бездушные (СИ)"

Автор книги: Мира Штеф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28

Но на этом мои страдания не закончились! От груди Горец повел руку вниз вдоль живота, приближаясь к опасной точке моего терпения. Дыхание сперло, меня заколотило и стало трудно дышать. Паника накрывала! Показалось, что сознание вот-вот меня покинет.

– Зачем вы это делаете? За что? – криком вырвался вопрос из меня. Я больше не могла сдерживаться. Не могла терпеть его прикосновения к себе. Его дыхание, запах. Терпеть обиду и непонимание в отношении себя! Я стала вырываться, несмотря на то, что Горецкий вцепился в мои запястья еще крепче, сжав их до хруста. Боль оказалась адской, но внутренняя борьба была сильнее! – Что я вам сделала?

От моего ора Горец даже скривился и неожиданно для меня ослабил хватку на запястьях, словно мои слова наконец-то дошли до его мозга. Он остановил свои движения и замер, сощурив черные как уголь глаза. Теперь Горец смотрел отсутствующим взглядом, будто сквозь меня.

– Мой сын. Ему было семнадцать… – вдруг тихо заговорил Горецкий, словно был сейчас не здесь, а где-то глубоко в себе, в своих воспоминаниях. В голосе появилась неожиданная теплота и мягкость. Я застыла от удивления и резкой смены его настроения. – Веселый такой… Шабушной. Мы с ним вместе любили ездить на рыбалку, когда у меня находилось время. Он всегда радовался, поймав больше рыбы, чем я, а я гордился им! Гордился, что у меня есть сын!

И тут настроение Горецкого снова поменялось. Выражение лица из добродушного быстро сменилось на злобное с расширенными ноздрями и искрящими от ярости глазами. Хват на руках снова усилился и не сбавлял обороты. Я терпела пока могла, но в моменте, когда кость впилась в кость другой руки, я перестала мыслить и просто закричала от боли. Но Горец не сразу пришел в себя. Спустя пару секунд моего сопротивления его взгляд прояснился, и рука ослабила хват. Я часто дышала, пытаясь справиться с болью, в душе надеясь, что все скоро закончиться. Слушать рассказ Горецкого я просто-напросто боялась. Он словно сходил с ума в это время. Сын! Судя по рассказу, это является его главной душевной раной! Может быть в этом и кроется причина ненависти к моему отцу? Но возможно ли, чтобы отец навредил молодому парню? Или произошло что-то другое?

Задавать вопросы я не собиралась. Горец находился не в том состоянии, чтобы я хоть что-то говорила.

– Да что я тебе рассказываю? – с отвращением выплюнул Горец, отпуская мои руки. Он резко поднялся на ноги и возвысился надо мной, словно гора. – Ты ведь просто красивая кукла, у которой нет сердца, как и у твоего папаши!

Страх… Вот что я четко ощущала внутри. Но вместе с тем я поняла, что через жалость и сострадание, возможно, я смогу для себя выиграть время. Главное, вовремя сообразить, когда нужно замолчать. Вдруг я смогу объяснить чудовищу, что ни в чем не виновата, что я знаю своего отца всего неделю и несправедливо отвечать за его грехи, хоть и не знаю, за какие. Действовать нужно было быстро, отбрасывая страх и опасения, которые то и дело возникали бурной лавиной внутри! Меня трясло, голова кружилась. Язык не слушался. Переборов свой внутренний голос, который убеждал молчать, я заговорила, не решаясь прямо посмотреть на Горецкого.

– Я знаю, что творится у вас в душе… – тихо, еле слышно проговорила я и замолчала. Сглотнула ком в горле и притихла, ожидая то ли удара, то ли всплеск злости.

– Что? – удивленно протянул Горец, выставляя голову вперед, словно не веря в то, что я что-то сказала. Стоял он на опасном расстоянии от меня и в любой момент, на любое мое сказанное слова, я могу получить удар. – Что ты можешь понять⁈ Я тебе давал разрешение говорить? Нет! Вот и помалкивай, пока тебя не спрашивают! Я не хочу слушать тебя! Я взял тебя для другого, поняла⁈ Твое дело раздвинуть ноги, а не речи толкать! Сейчас я уйду, но скоро вернусь и мы поговорим на другие темы…

Горец кричал, со злобой выкрикивая каждое слово! Затем он ушел, оставив меня с отчаянным желанием умереть до того, как он вернется! То, что сказало чудовище, не укладывалось в голове. Он намеревается меня взять силой, когда вернется в следующий раз! Это ведь не может быть реальностью⁈ Как такое может происходить в нашем мире? В обществе? Что я могу сделать, чтобы это предотвратить? И могу ли? Могут ли мои слова убедить Горецкого отпустить меня? Наивная? Наверное… Но что мне остается?

Я поджала под себя ноги и потерла запястья, что сильно саднили и горели диким огнем. Общее состояние организма меня пугало. Боль ощущалась буквально по всему телу. Сил не было совсем. По времени, должно быть, уже полдень. Через щели в двери доносился ароматный запах еды, чего-то мясного. Живот заурчал, хотя чувство голода отсутствовало. Тепло от печи все больше нарастало и стало даже горячо, я сняла куртку и подложила ее под спину, чтобы жар печи не обжигал кожу.

Разговоры в доме стихли. Время тянулось медленно и мучительно. Периодически я слышала стук и рев машин у дома, но ничего глобального не происходило, хотя каждый раз, внутри загорался огонек надежды, что очередной звук сигнализирует о моем скором спасении. Но освобождения не происходило, а вот страх от скорого прихода Горецкого нарастал! Мне хватало всего лишь представить, как чудовище вновь тянет ко мне руки, чтобы меня начинало трясти. Сколько осталось времени до этого? Смогу ли я сделать хоть что-нибудь для своего спасения? Вопрос за вопросом крутились в моей голове, не давая покоя!

Вдруг за стеной появилась нездоровая суета. Частый лязг входной двери. Громкие разговоры, звук разбивающихся предметов. Преодолев напряжение и страх, я вдруг засуетилась, предположив, что это пришли за мной! Что отец все же приехал спасти меня! Я подскочила на ноги и схватила куртку, прижимая ее к себе. Подбежала к двери и приложилась к ней ухом, чтобы хоть что-то расслышать. Шума была много. Кто-то что-то постоянно говорил. Слова: «быстро» и «нужно сваливать» я расслышала, но не могла понять, кто это говорит и к чему это говорится.

Стоило мне подумать о том, когда придут за мной, как к двери кто-то подбежал, остановился и послышался звук открывающегося замка. Машинально я отпрыгнула от двери и отбежала в темный угол, который не освещался лампой. В мою «темницу» ввалился парень. В руках он держал пистолет и тонкую веревку. Он вошел и остановился в пороге, растерянно осматриваясь.

Вероятно, зайдя после светлого дома в темную комнату с тусклой лампой, парень не мог рассмотреть мое положение, он стоял на месте, сощурив глаза и растерянно рыская глазами по комнате. Я стояла и не дышала, боясь того момента, когда меня обнаружат, хотя прекрасно понимала, что пройдут секунды и его глаза привыкнут к темноте. Так и произошло. Парень постоял пару секунд и рванул в мою сторону, направив на меня дуло пистолета. Мне ничего не оставалось, как подчиниться и ждать, когда меня снова судьба бросит на съедение обстоятельствам.

– Рыпнешся и я вальну тебя, ясно? – зло выплюнул парень и схватил меня за руки, выставляя их перед собой. Накинул веревку и перекрутил мне руки, крепко связывая концы. – Двигаешься быстро и четко, иначе получишь пулю в лоб! Давай, шевели огрызками!

Столько угроз за несколько минут я не слышала никогда. Он обращался со мной грубо и жестоко. Я бежала за ним, еле успевая, одновременно слушая злостные тирады. Чем он только не грозил мне. И закопать, и застрелить, и уничтожить, ели я сделаю хоть что-нибудь не так. Но… были ли у меня шансы?

Глава 29

На улице меня мгновенно сковал холод. Куртка выпала еще в доме и одеть мне ее никто конечно же не дал. Жалко ее. Она мне нравилась.

Из дома мы подбежали к машинам. Помимо тех, что были до этого, прибавилось две простые иномарки темно-синего цвета. Они разительно отличались от больших черных внедорожников. Меня забросили в одну из них, где на заднем сидении уже сидел Горецкий. Недовольное выражение лица говорило о крайней степени недовольства.

– Ты что, вел ее под дулом, идиот? – взревел Горецкий на парня, который вел меня. Тот непонимающе посмотрел на руку с пистолетом и перевел взгляд на главаря, растерянно хлопая глазами

– Это так, чтоб не рыпалась!

– Убери его! А то пораниться можешь! Я же сказал, чтоб девчонка была в безопасности, а ты на нее с пистолетом! – сказал Горец уже спокойнее, но тревога в голосе осталась. – Ладно, садись и поехали! Не хочу, чтобы нас засекли! И так непонятно, как нас смогли вычислить!

Горец дождался, когда парень сядет на переднее сидение, посмотрел на меня и хлопнул по креслу водителя, давая знак к отъезду, и мы тронулись. Шесть машин. Одна за другой ехали вплотную. Места в этой машине было намного меньше, чем во внедорожнике. Здесь мы почти касались друг друга, учитывая крупное тело Горецкого и то, как вальяжно он сидел в машине – ноги расставлены, корпус наклонен вперед, руки сцеплены в замок. Мои же руки так никто и не развязал. Благо глаза не завязывали – и на том спасибо! Я сидела скромно, больше прижимаясь к двери и наблюдая за дорогой, по которой мы ехали. А ехали мы быстро и суетливо. Надежда на то, что мы возвращаемся в город, где меня будет проще найти или посчастливится сбежать, быстро угасла, особенно в момент, когда четыре внедорожника повернули в сторону города, а две остальные, одна из которых наша – в другую сторону, увозя меня еще дальше от знакомой местности.

Я сидела в растерянности и панике. Все внутри оборвалось, и снова все по кругу. Слезы навернулись на глаза, а дрожь прошла по телу. Меня никогда не найдут! Чудовище все для этого делает! Горецкий повернулся ко мне и ухмыльнулся, видимо довольный собой и моим отчаянием.

– А ты что подумала? Что я везу тебя к папочке? – задал Горецкий вопрос с явной издевкой. Он повернулся ко мне и, поставив локоть на колено, подпер рукой голову. Пристальность его взгляда напрягала и злила меня. Но Горец ликовал. – Нет, малышка, мы едем очень далеко, где нас навряд ли станут искать!

Я смотрела на него, сжав зубы и больно впиваясь короткими ногтями в кожу ладоней. Обида внутри кипела, как и ненависть к нему! Хотелось врезать Горецкому, стереть эту довольную ухмылку с его лица! Сделать ему хоть немного больно! Но кроме испепеляющего взгляда сделать я ничего не могла. Руки из-за веревки начали ныть. Пятая точка затекла. Щека с губой болели. Болело все, а он рад! Рад моей боли!

– Вы получаете удовольствие от того, что делаете? – не выдержав, сказала я сквозь зубы. – Вам нравится меня мучить? Делать больно? Издеваться над слабыми, кто не может вам ответить?

Меня прорвало… Слова сами вырывались из моего рта, минуя мозг. Я говорила, а Горецкий слушал. Внимательно. Не перебивая! Даже заинтересованно.

– Вы думаете, я слабая? Что можете вот так меня сломать? Сделать кому-то больно, причинив вред мне? – я стала срываться на крик. Начиналась истерика. – Да всем на меня плевать! Даже богу, который давно закрыл на меня свои глаза! Я давно сломлена! Вам ничего не осталось! Вы проиграли, решив мной сыграть на нервах моего якобы отца! Я не знаю о нем ничего! Ни-че-го! Он чужой для меня человек, как и вы все вокруг!

Слезы захлестнули меня. Губы перестали слушаться, дрожа и всхлипывая. Внутри скопилось столько боли, стоило вспомнить, через что я проходила в последнее время и что испытываю до сих пор! Неужели нет граней в издевательствах над душой и это может продолжаться бесконечно? В глазах из-за слез все расплывалось. Я больше не видела лица Горецкого. Его улыбки. Ехидного выражения лица!

Связанными руками я смахнула слезы с глаз и, чтобы не видеть Горецкого, отвернулась к окну, хотя ничего в нем не видела. Я просто смотрела перед собой, пролистывая в голове эпизоды своей жизни.

– Повернись, – послышался приказ от Горецкого, но я осталась сидеть как прежде, демонстративно показывая свое безразличие к его указаниям! Повтора приказа долго ждать не пришлось. Он повторился, так громко рявкнув, что у меня заложило уши и мне ничего не оставалось, как подчиниться. – Дай мне свои руки! Это тебе ни к чему!

Горецкий не стал ждать от меня действий, сам схватил мои запястья и развязал веревку, отбрасив на пол. Я сразу же принялась массировать кожу, растирая те места, что затекли под давлением, не веря в его благосклонность. Горец не остался в стороне. Несмотря на мое сопротивление, притянул к себе мои руки и аккуратно прикоснулся к саднящей коже. Я замерла, боясь то ли боли, то ли удара. Но ничего такого не было. Касания были нежными и на удивление приятными, хотя желание убрать от него руки были сильнее. Внутри лютовал протест. Горецкий чуть подул на запястья и погладил кожу. Я не дышала в этот момент, не веря в происходящее. На мгновение подумалось, может это галлюцинации на фоне стресса?

– Если будешь вести себя послушно, веревка больше не понадобится! – спокойно сказал Горецкий и в голосе появилась мягкость, которой раньше не было. – И истерик больше не надо! Не терплю этого! А в остальном я разберусь!

Из-за обманчивой нежности и заботы у меня будто появилась надежда на то, что меня могут услышать. На то, что может получиться диалог.

– Зачем вам я? Вы можете мне объяснить? – так же спокойно попыталась я задавать вопросы, чтобы не упустить возможности поговорить и хоть что-то узнать. – Даже если вы собираетесь меня убить, я имею права узнать, за что!

Я смотрела Горецкому прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю сострадания и добра, но не находила. В них был холод и бешеная власть, которая подавляла меня, несмотря на секундную показательную заботу. Он держал мои руки в своих. Они были теплые и шершавые, не такие как у Назара.

– Ты сейчас нечестно играешь, детка! – прошептал Горецкий, придвинувшись ко мне ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лице.

Наши бедра соприкоснулись, и я тут же попыталась это исправить, но Горецкий меня одернул и оставил все как есть. Я сглотнула собравшуюся во рту слюну и часто задышала от такой близости. Горец провел взглядом по моему лицу и спустил взгляд ниже, на мою вздымающуюся грудь. Он шумно выдохнул и снова перевел взгляд на губы.

– Я не понимаю, о чем вы… – почему-то так же шепотом, ответила я, сидя не двигаясь.

Я не понимала, что происходит. Почему я сижу смирно и смотрю в его глаза. Почему не сбрасываю его руки. Почему не вижу чудовище перед собой, каким его видела прежде! Его голос меня словно загипнотизировал, заставляя сидеть не шевелясь.

– А я думаю, ты лукавишь! – задумчиво протянул Горецкий, наклонив голову набок, но не отводя от меня глаз. – И мне это нравится…

Глава 30

Горецкий смотрел на меня задумчиво, о чем-то размышляя, и мне было непонятно, к чему это ведет. Через минуту он все же отпустил мои руки, и я их быстро прижала к себе, словно пряча. Горец же в свою очередь достал из внутреннего кармана куртки телефон и набрал чей-то номер.

– А пробей-ка мне поподробнее информацию о волшебном появлении дочери у Шарапова! – приказал Горецкий тому, кто был на другом конце провода. Неужели крупица здравого смысла все же проникла в его голову⁈ – И поподробнее!

Я повернулась и вопросительно посмотрела на него. Неужели он и правда решил получше разобраться в сложившейся ситуации, а уже потом решать, что со мной делать? Не говоря ни слова, я пристально вглядывалась Горецкому в лицо, задавая немой вопрос, что это было. Но он так же неоднозначно ответил на него, пожав плечами. Теперь остается надеяться лишь на то, что Горецкий, узнав мое происхождение, переменит свое решение в отношении меня и освободит!

Время пошло быстрее. На душе становилось немного легче от надежды на внезапное благоразумие Горецкого. Напряжение между мной и чудовищем немного развеялось. Понимание, что он может быть нормальным и человечным, подкупило и успокоило, давая хоть небольшую передышку в эмоциональных качелях.

– Знаешь что, а давай ты сама пока начнешь рассказ что да как, а потом мы сравним версии, а? Дорога длинная, что сидеть в тишине? – неожиданно предложил Горецкий, потирая ладони и вытягивая ноги, разминая их.

Мои ноги тоже затекли, как и спина. Хоть в машине и работала печка, но этого было недостаточно для того, чтобы я согрелась. Сцепив руки и поместив их между коленями, я пыталась их согреть. Предложение Горецкого было заманчиво, но тем не менее рискованно. Ведь я не знаю, что можно говорить, а что нельзя. Вдруг я каким-то образом сыграю против себя? Хорошенько подумав, я неторопливо начала свой рассказ – с момента, когда узнала о болезни матери, и что происходило дальше. Обо всех трудностях говорить не стала, не желая вызывать чувство жалости, поэтому обходила некоторые эпизоды. Потом рассказала о первой встрече с отцом и о том, что я хотела бы остаться в своей прежней жизни. Горецкий слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.

В конце я не сдержалась и рассказала о том, что думаю насчет похищения и что я испытала, увидев и пережив весь ужас, что произошел на дороге.

– Ты совсем еще юна, чтобы разглядеть все по-другому, детка! Поверь! – с горечью сказал Горецкий и продолжил: – Я бы не стал устраивать кровавое шоу, не дойди дело до крайности! Твой отец натворил многое, за что прощенья нет, а если есть, то оно отмывается кровью! Око за око, знаешь такое выражение?

– Знаю…

– Вот. Тогда я надеюсь, ты поймешь меня!

– Вы говорили, что у вас есть сын, – решилась я задать вопрос, который меня сильно интересовал. Но услышав о сыне, Горецкий тут же поменялся в лице, став серьезным и мрачным. Мне эта смена настроения не понравилась, и я пожалела, что завела эту тему.

– Нет малышка, этот разговор я не буду поднимать, увы! Лучше помолчи! – сквозь зубы ответил Горецкий, отрезая возможность узнать историю вражды.

Вот так хрупкий диалог рухнул и наступило тягостное молчание! Благо мы въехали в какой-то населенный пункт, и я переключила внимание. Эта была большая деревня, в которой я заметила и школу, и магазин, и здание почты с яркой синей вывеской. Был и фельдшерский пункт, и люди сновавшие по улицам. В отличие от глухой деревни, где мы были недавно, эта казалась большой и многолюдной.

Поплутав по улицам, мы подъехали к дому с синими воротами, за которыми виднелся дом из красного кирпича. Он показался мне добротным и довольно-таки не старым. Из трубы вовсю валил серый дым. В окнах горел свет, значит там уже кто-то был и возможно ждал нас. То, что вокруг нас находятся обычные люди, меня успокаивало и обнадеживало. В душе, несмотря на страх, главенствовало убеждение, что здесь меня точно не убьют. Ведь не станут же меня убивать на глазах у всех⁈ Возможно, мне удастся сбежать и попросить у людей помощи!

Машина въехала во двор и остановилась. Горецкий выбрался из машины, подошел к моей двери и открыл ее, взглядом приказывая мне выбираться, что я и сделала. Куртку мне, конечно же, никто не дал, и стоило мне выйти на мороз, как тут же сковал холод. Я обняла себя руками и съежилась, желая побыстрее оказаться в теплом помещении. Горецкий, заметив мою борьбу с ветром, снял с себя куртку и накинул мне на плечи, чем сильно удивил. Он же, как ни в чем не бывало, взял меня за плечи и повел к дому. Мы быстро подошли к входным дверям. Они были простыми, из массива дерева, а не из металла, как принято сейчас.

– Проходи, – сказал Горецкий и пропустил меня вперед, открывая дверь. Только я перешагнула порог дома, как он резко развернул меня к себе и схватил за плечи. – Детка, давай договоримся на бережке! Ты ведешь себя спокойно и адекватно – я не запираю тебя в чулане и не связываю! Будешь рыпаться – буду действовать жестко! Тебе ясно?

Удивленная таким предложением, я тут же закивала головой, радуясь отсутствию веревок и темных комнат. Вдруг удастся усыпить бдительность и по-тихому сбежать!

– На улице охрана, так что сбежать даже не пытайся – накажу! И вообще, веди себя смирно и послушно, и будет тебе добро!

– Спасибо… – честно сказала я на такую щедрость с его стороны.

Горецкий улыбнулся мне и повернул обратно к дому, проталкивая меня дальше по холодному коридору. Когда открылась следующая дверь, в лицо тут же влетел теплый обволакивающий воздух и ароматный запах куриного бульона. Этот запах я не спутаю ни с чем. Такой я часто готовила маме, когда обычную еду уже не было возможности употреблять. Пройдя внутрь комнаты, Горецкий вновь остановил меня и взглядом указал на полку с обувью и на мои сапоги.

– Сапоги поставь в сторону, на полке есть тапочки, – сказал он. Говорилось это так, словно я пришла к нему в гости, а не была в плену. Горецкий заботливо снял с меня куртку и повесил на вешалку, где уже висела пара мужских рабочих курток, которые вразрез отличались от стиля его одежды. Подождав, пока я переобуюсь, Горецкий сам разулся и надел такие же тапочки, как и у меня. Это были гостевые тапки, что продавались комплектом, одного размера, только Горецкому они были считай малы, а для меня оказались почти лыжами и смотрелись комично.

После маленькой прихожей шел длинный коридор с дверями по обе стороны. Они были закрыты, и возможности заглянуть что в них находится пока не представилось. Горец вел меня прямо, пока мы не уперлись в кухню. На вид она была небольшой, но в ней находилось все необходимое – кухонный гарнитур буквой «г», стол и четыре стула, газовая плита, холодильник и микроволновая печь. В углу располагалась небольшая печка, в которой потрескивал огонь. На плите стояли кастрюли и чайник. Создавалось стойкое ощущение, что здесь кто-то был и просто на минуту вышел.

Горецкий подвел меня к столу, отодвинул стул и предложил сесть. Учитывая внутреннюю усталость, я с охотой села и положила на стол руки. Горецкий отошел от меня и двинулся к плите. Стоя спиной ко мне, он заговорил, открывая сбоку от себя кухонный ящик и доставая из него две кружки.

– А знаешь, я, пожалуй. поменяю твое пребывание здесь из пленницы в гостью, до выяснения всех обстоятельств! – И тут же добавил: – Если ты, конечно, будешь вести себя хорошо! —

Со спины он казался огромным. Крупнее, чем Назар: толстая шея, широкие плечи, мощные бедра. Он вдвое больше меня, щуплой и низенькой. Я незаметно для себя отметила, что с интересом разглядываю его. То, как он стал обращаться со мной в последние часы, подкупало. На смену чудовищу пришел вполне нормальный человек, который проявляет внезапную заботу, возможно, только для того, чтобы усыпить мою бдительность.