Текст книги "Слёзы любви (СИ)"
Автор книги: Мира Майская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
– Спи, девочка. Не бойся, я твоя защита и не дам тебя в обиду.
От услышанного я притихла, не зная, как мне быть, вырываться или послушно продолжить спать дальше. Спаситель, в это время приподнял руку и положил её мне на голову, немного нажав, заставил прижать её к своей груди.
Оказавшись вновь на его груди шумно выдыхаю, и перевожу глаза на грудь его, что прямо перед глазами моими. И там из под выреза рубахи на меня смотрит голова черной птицы, а ещё её поднятое крыло. Уперев взгляд смотрю, где-то я уже видела подобное…
Человек рядом затих, спит. И я тяну руку, подвигаю ворот рубахи, и передо мной рисунок из двух чёрных птиц. Когда-то давно, я заблудилась в лесу, я видела его во сне. В ветхой лесной избушке, я видела уже этот сон.
Сон, и это тоже сон…
Успокоившись, что это мне всё снится, укладываю голову на широкую грудь приснившегося спасителя, закрываю глаза и спокойно засыпаю.
Нет, почему становится вновь холодно. Открываю глаза, в отверстии на входе в вежку видно большая дыра. Оглядываюсь я в вежке, укрытой плотным снегом. Приподнимаюсь, рядом никого, значит и правда всё это сон.
Только откуда шкуры, что закрывают меня? Откуда, отверстие снежном заносе на входе в вежку?
Встаю на колени, накрываюсь двумя шкурами, что откуда-то взялись в вежке. Пытаюсь выбраться наружу, удаётся выползти только на коленях. Осматриваюсь, кругом снежные заносы, нет следов от вежки. А если и были, то все занесло вьюгой.
Вдруг вдалеке слышу голоса, крики приближаются. Становятся ближе и ближе.
– Ясина!!! Ясина!!! – разносится в притихшем лесу.
Вдалеке между деревьями мелькают силуэты людей.
– Я здесь, здесь!!! – кричу во всё горло, машу руками.
Люди приближались, их голоса стали громче.
– Ясина, – я узнала голос Эльрика.
– Эльрик, – выкрикнула я и облегчённо выдохнула, всё я не одна в лесу и спасена.
Через мгновения люди приблизились, и окружили меня.
[1] Валежник – упавшие на землю в лесу стволы деревьев или их части: сучья, ветви, сухие и гниющие.
[2] Чунки в старом значении – сани, иногда длиной до двух метров, на которых по первому льду ездили. Теперь под чунками, как правило, подразумевают маленькие санки на двух коньках, на которых катаются дети, отталкиваясь двумя металлическими дротиками. Иногда чунки называют салазками.
[3]Очелье – это надеваемая на лоб твёрдая повязка, которая удерживает от попадания в глаза волос челки и висков. Она может быть изготовлена из бересты, кожи, луба, ткани, металла. Очелья были атрибутами представителей любого сословия, возраста и пола. В повязки князей и ведунов вставлялись самоцветы, которые помогали раскрывать способности ясновидения. Юные славянки вместо головных уборов надевали кокошники и ленты-очелья, зачастую украшенные подвесками – ряснами с изображением ростков растений, крестов.
[4] Кандюшка, кондея – то же, что ендова. Это чаша, небольшого размера, из дерева или глины, иногда с ручкой, использовалась для питья кваса, перетапливания масла и подачи его на стол. Напоминает большую пузатую кружку.
[5] Вьюга – сильный поток ветра, при котором снег поднимается и кружится в воздухе, слово славянского происхождения, и, как можно догадаться, происходит то ли от корня "вить", то ли от корня "веять" (учёные не пришли к единому мнению). По смыслу вьюга синонимична метели, но несёт разговорный или художественный колорит.
[6] Зга – у В.И. Даля мы видим два значения: 1) темь, потемки, темнота. На дворе зга згою; 2) Кроха, капля, искра, малость чего. Ни зги хлеба нет. Недавно ослеп, а зги не видит!
Не видно ни зги (разг.) – так темно, что ничего не видно. Толковый словарь Д. Н. Ушакова, Кстати, еще «згой» в некоторых диалектах называли искру. На Дону она была «згрой», в Рязани – «згинкой». Если гипотетически искорка от огня будет невероятно маленькой, а темнота – черной до глубины души, то идиома тоже покажется разумной.
[6] Вежка– полевой, походный шалаш.
Глава 5 Тринадцатое лето
Прошло ещё два года, селение варягов.
Шло к завершению тринадцатое моё лето, последнее лето моего детства. Следующий год должен стать для меня очень важным, меня ждёт обряд посвящения девушки.[1] Но а сейчас, в своё последнее беззаботное лето, я безумно счастлива. Все жаркие дни провожу вместе с местными ребятишками, у ручья, что протекает поблизости от селения.
Мы с Дорте загодя[2] задумали готовится, к обряду и потому почти все длинные и светлые вечера я провожу за рукоделием, мы с бабушкой готовим мне приданное. Нет, это совсем не значит, что меня после обряда засватают. Дорте говорит, что года два надо повременить будет, и я ей верю. Да, и дум у меня о женихах нету.
Этой весной Эльрик вновь ушёл в поход с отцом, но уже вскоре они должны вернуться. Все ждут возвращения воинов в первые дни осени.
Но в последние дни лета в поселение приходят родственники конунга, из тех что когда-то были на дне вступления Эльрика в ряды воинов. За последние годы я стала немного смелее и потому с любопытством из-за угла наблюдаю за гётами прибывшими издалека. Это в основном взрослые мужчины, по возрасту ровесники конунга, среди них три женщины и несколько молодых парней.
Задумавшись совсем не замечаю, шумного разговора, что ведётся во дворе. Только конец разговора до меня доносится и то уж когда Дорте подходит к двери в избушку.
– Чего удумали, сказала Сверра ждите, по вашему не будет.
Удивлённо поднимаю брови, не понимаю, что случилось. А бабуля входит в дом, нахмурена, недовольная, чем изумляет ещё больше. Расспрашивать опасаюсь, знаю какой она может быть строгой. Нет, бабуля добрая в глубине себя, только хочет казаться строгой, чтоб воспитать меня правильно, спуску не давать.
Так и не решившись, её расспросить, я молча на неё посматриваю, пока она сама, спустя какое-то время, не заговаривает.
– Из избы только до ветру, больше никуда не ходи.
Я молча киваю головой, соглашаясь.
– Ты поняла меня, Ясина, – повторяет жёстко.
– Да, Дорте.
Мне хочется спросить, что случилось, но увидев, как бабуля хватается за грудь, а потому подскочив, помогаю ей лечь на лежанку, и думаю, что совсем сейчас не до этого. Весь вечер не отхожу от неё, опасаясь, что может стать хуже. Варю отвар на травах, из тех, что ей помогают. Ночь проходит спокойно, но я всё равно пару раз за ночь подхожу к лежанке, проверяя как она.
Ранним утром, как только начинает светать, растопив печь, ставлю варить кашу. Заглянув в кадку[3], вижу что нет воды, и не задумываясь, хватаю деревянное ведро и бегу к ближайшему ручью. Поспешаю, пока никого ещё во дворе, и зачерпнув полное ведро, возвращаюсь обратно.
Вот уж недалеко остается до калитки к избенке, бегу со всех ног, главное только водицу не расплескать. Ещё немного, но вдруг поднимаю голову, и вижу возле калитки появляется Ангар. Нет, после того случая, когда они подрались с Эльриком и Кнутом, он больше не появлялся в селении. Слышала только разговор Эльрика с Кнутом, что драккар у Ангара свой, на нём викинги, в поход он ходит с отцом. А может уже и один?
Подходя к калитки смотрю на парню, немного смутившись. А тот смотрит, глаз не отводит, и дорогу, мне перекрывает к калитке.
– Добра тебе, Ангар. – заговариваю первой.
– И тебе добра, Ясина.
От его голоса и взгляда, мне становится опасливо.
– Пройти то дай, там Дорте ждёт меня, – пытаюсь сделать шаг к калитке.
– Скажи Ясина, тебе сколько лет? – его вопрос удивляет меня.
Мысли летят на перегонки, вот думаю, Ангар на одно лето старше Эльрика, и получается на четыре меня, то есть ему семнадцать. Зачем он меня пигалицу неказистую, спрашивает о летах моих?
– Тринадцатое лето идёт, – говорю, а сама кошусь на него, не понимая, зачем ему это.
– Значит правда, – говорит задумчиво, а сам с места не сдвигается.
– Ты пройти-то дай, – пытаюсь ведром его чуть сдвинуть.
– Ясина, пошли со мной. Возьму тебя на драккар, поплывёшь со мной, мир посмотришь.
Удивлённо смотрю на него, зачем он мне это говорит. Только открываю рот, желая ему сказать, что никуда с ним не пойду, как открывается дверь нашей избушки и Дорте громко кричит:
– Ясина иди в дом, быстро.
Дергаюсь бежать, но Ангар не уступает дорогу.
– Уйди, не рушь, что не тобой создано. Предками мудрыми созданы обычаи и не тебе нарушать, – грозный окрик бабушки.
Ангар отшатнулся, и я не мешкая юркнула в калитку, а затем бегом забежала в открытую дверь, расплескав по дороге чуть ли не половину ведра.
Чуть отдышавшись смотрю на Дорте, я никогда такого не видела и не слышала. Голос её, эти крики, эти не понятные мне разговоры. Присев на лежанку, она не смотрит на меня, лишь огорчённо машет головой.
– Дорте, я больше не пойду на двор, воды только принесла – пытаюсь извиниться, за свой поступок, подхожу к ней ближе и сажусь рядом.
Она прижимает мою голову к своей груди, и тихонько произносит:
– Глупая, маленькая Яся…
Бабушка поглаживает мою голову, и мы успокаиваемся обе.
На следующий день в селение вернулся конунг со своей дружиной. Я из дома не выхожу, только лишь прислушиваюсь к голосам. Радуюсь тихонько когда слышу голоса Эльрика и Кнута, значит всё благополучно.
Я остаюсь в доме, так велит Дорте, а вот сама она, уходит на шумный пир, что устроили по возвращения воинов. Бабушки долго не было, а когда вернулась, то с ней пришли Кнут и Ангар.
Стали звать меня с собой, мне конечно хотелось пойти с ними, я соскучилась по друзьям моим и братцу. А потому вопрошающе посмотрела на бабулю.
– Иди, – она мотнула головой.
– А вы, смотрите одну её не оставляйте, – проговорила мальчишкам.
Мне не нужно было много времени, рубаху чистую я уж заранее надела, а потому повязала кожаное очелье подарок Кнута, и ожерелье из разноцветных камушков, подправив косу, я тут ж выбежала на крыльцо, где меня уж дожидались мальчишки.
– Пошли Ясина, – проговорил братец, взяв меня за руку потянул за собой.
– Ясинка, ты у нас… – заговорил Кнут, но Эльрик, тут же сунул ему под нос кулак, и он замолчал.
В дом конунга я заходила уже не раз с Эльриком, до того если и сидела за столом общим в праздники, то во дворе. А тут Эльрик повёл меня в дом на пир, я испужалась, вдруг чего не так сделаю.
Внутри в большой гриднице,[4] сидели одни мужчины, это испугало меня ещё сильнее, а потому на пороге я замерла, аж дыхание спёрло. Озираясь, я сделала первый шаг и вновь остановилась, не понимая, что происходит.
– Яся, скажи сколько тебе лет? – это Эльрик.
Я удивлённо на него смотрю, не понимая, зачем теперь уж он, меня об этом спрашивает.
– Ясина не бойся, тебя не обидят, ответь только, – это тихо Кнут, стоящий за моей спиной.
– Тринадцать будет скоро, осенью, – произнесла тихо, хотя точно не знала, и день своего рождения я вела от встречи с братцем.
– Громче, – голос конунга, я аж вздрогнула.
Я покосившись на Эльрика, повторила, на сколько могла громко.
– Она ответила, значит всё решено. Я чту заветы предков, ждите, – тут же прогремел его голос,
Я не поняла о чём он, но спрашивать и не думала.
Эльрик вновь взял меня за руку и вывел меня в другую дверь, в соседнюю горницу [5], тут подвел к столу, а сам ушёл. Здесь сидели за столами немногие женщины и девицы, среди них была мать Кнута, Алва, две соседки по избушки Дорте. Все они были жёны или сестры, дочери ближних к конунгу воинов. Мать Алвы внимательно на меня посмотрела, и мотнув головой в мою сторону спросила дочь:
– Она, – та в ответ согласно мотнула головой.
Я с ними не водила разговоры или дружбу, а потому посмотрев на них, я присела на лавку и всё время молчала и размышляла. А думалось мне о том, зачем меня про года спрашивали, какая разница Ангару иль Кнуту, а уж тем более конунгу Свирепому.
Когда в горницу заглянул Эльрик и позвал меня, я обрадованно вскочила, вынужденное молчание тяготило меня.
Эльрик и Кнут быстро проводили меня до дома, и ушли. Я не понимая, что происходит, опечаленно проводила их взглядом.
Дорте я застала на лежанке, вновь бабуля занемогла. Пока я суетилась возле печи, подбрасывая веток в топку, в доме стояла тишина, задремала старушка. Продолжая суетиться у печи, решила поставить томиться кашу, я немного испачкалась, сама того не замечая в саже.
Неожиданно тишину нарушили шаги, дверь распахнулась, подняла голову посмотреть, а на пороге появился тот, кого я совсем не ожидала увидеть.
[1]Посвящение девушек – Обряд Совершеннолетия – это радостный праздник, означающий, что девушка достигла возраста, позволяющего ей основать семью, проводился торжественно.
[2] Загодя – заранее, заблаговременно.
[3]Кадка – ёмкость цилиндрической формы, сделанная из деревянных клёпок и обтянутая металлическими или деревянными обручами. Также являлась мерой зерна. Кадку по-другому называют кадь, кадина, кадища, кадовь, кадово, оков, кладь, а маленькую по размеру кадку называют кадочка, кадушка, кадца, кадуля и кадушек.
[4] Гридница – помещение при княжеском дворе для пребывания гриди(дружинников) или для приема гостей.
[5] Горница– парадная комната в верхнем этаже древнерусского жилого дома.
Глава 6 Безжалостное время
Первые дни осени, мне скоро тринадцать лет, поселение варягов.
Сделав всего шаг за порог, он остановился, смотрел на меня нахмурив брови. Молчал, а я так просто онемела, камнем немым стала.
– Кто там? – подняла с лежанки голову бабушка.
Конунг перевел взгляд на лежанку.
– Это я Дорте, пришел поговорить.
– Да-да, иди сюда Сверр. Ослабла я совсем что-то, видно не долго мне осталось.
– Ну уж, ты сильная, боги помогут, – конунг.
– Яся, поди сходи к соседке Фиоре, возьми молока нам.
Сглотнув комок в горле, я отмерла, пошевелилась слегка и согласно мотнула головой.
– Хорошо, принесу, – в тот же миг выскочила в сени[1].
Меня не удивило, что нам должны дать молока, Дорте лечила людей, травами и заговорами, принимала детей и потому мы не бедствовали, за помощь люди старались и ей помочь, кто чем мог.
Фиора меня как будто ждала, молока тут же принесла крынку, и еще стала мне совать в руки отрез холста-багрянца. Я отказывалась, Дорте ругалась когда мне давали чего-то с избытком.
– Не могу взять, Дорте ничего не говорила.
– Яся бери, мы с ней раньше об этом говорили. Мой Хальс, привез из похода по просьбе Дорте. Она говорила, что нужно готовить тебе рубахи верхние, к обряду посвящения. Хальс привез больше и для приданного хватит.
Подумав немного я не решилась брать.
– Дорте спрошу, потом заберу.
– Ну пусть так. А ты Яся совсем заневестилась, жаль мои парни малы для тебя, я бы рада была такой невестке, – это Фиора, удивляя меня этими словами.
Хальс её муж благодарил Дорте за то, что год назад бабуля спасла его Фиору, она с трудом смогла разродиться своим третьим сыном. За спасение жены, Хальс, бывший одним из ближних конунга, помогал, чем мог.
Вошла я в дом, неторопливо, раздумывая над тем, ушёл ли конунг. В сенях приблизившись к двери, услышала голоса.
– Ты слово дал, не забывай – это голос Дорте.
– Я не нарушу, – это конунг, голос спокойный, на удивление не громкий.
– Тебе её доверяю, если, что со мной случится, доведи её до священного камня за меня.
– Клянусь, – голос конунга.
– Если я уйду раньше, поклянись, что посадишь её на колени[2], – продолжила тихим голосом.
– Клянусь, ты только живи Дорте, – его голос, слегка дрогнул.
О том на какие колени, и кого хотят посадить не поняла, или не правильно поняла, разговор шёл на языке гётов. Но подумать об этом я не успела, конунг пошёл к двери, едва успела отскочить.
Дверь распахнулась и в тёмные сени вышел великан, для меня таким он был ещё с детства. Я стояла на входе в сени, а потому думаю хорошо была видна ему.
Не останавливаясь он двинулся в мою сторону, страшно пугая своим приближением. Повернувшись спиной к стене, я освободила ему проход, но он и не думал проходить мимо.
Остановился рядом со мной, но не повернув головы ко мне, заговорил:
– Ты дала согласие Ангару, иль он сам?
Я слегка замедлилась с ответом, не понимая о чём он.
– Какое согласие, на что?
– Значит сам, так и думал, – голос чуть повысился.
У меня затряслись руки, молоко из крынки стало расплёскиваться, потекло по моей руке.
Почему и зачем я не знаю, но именно в этот момент, конунг развернулся ко мне лицом, отчего я совсем замерла, столбом стояла.
Серые, темно-серые глаза смотрели на меня в упор, брови были нахмурены. Чем он был не доволен в этот миг я не знала, но вдруг брови разгладились, глаза опустились вниз, на мою руку с крынкой.
Конунг коснулся рукой моей руки, что держала крынку с молоком, прикоснулся к ней тихо, стирая ручейки молока. Затем рука переместилась мне на щёку, и его палец, слегка её потёр, отчего моё дыхание замерло.
– Сажа– произнес негромко.
– Иди в дом, Ясина, – голос был спокойный.
Послушно повернувшись, я пошла по сеням к двери и только у порога, повернула голову, посмотрела в спину, уходящему Свирепому.
Насмотревшись, убегаю в избушку к бабуле и усаживаюсь за рукоделие. Вышивка красными нитями по белому холщовому полотну, то рубаху вышиваю верхнюю. Мастерица я в этом деле, вышиваю и соседям, коль просят. Как рубаху свою закончу, примусь за набор к ней из очелья и пояс, да за поневу[3].
Мне нестерпимо хотелось расспросить, о чём Дорте говорила с конунгом, какое слово он ей дал, и кого он посадит на колени. Но решиться я так и не смогла, чтила традицию уважения старших. Если бабушка захочет, сама всё расскажет.
[1]Сени – это входная часть традиционного русского дома. Это нежилое тёмное помещение, которое служило тепловым барьером между улицей и жилой частью.
[2] Посадить на колени (из традиций викингов) – в знак того, что кто-то принимал все отцовские обязанности, сажал ребенка к себе на колени, почему взятые на воспитание дети и назывались в старину сидящими на коленях. Если у детей не было родных отцов, воспитатели должны были награждать их имуществом и устраивать их счастье. Погубить приемыша или причинить ему какой-нибудь вред почиталось низким делом.
[3]Понева – (панёва, понява, поня, понька – вероятно от «понять» значении «обнять») – элемент русского народного костюма, женская шерстяная юбка замужних женщин из нескольких кусков ткани (как правило, темно-синей клетчатой или чёрной, реже красной) с богато украшенным подолом. Ещё в конце XIX – начале XX веков была распространена в южно-великорусских и белорусских областях.
Глава 7 Надлом судьбы
Мои тринадцатые лета (осень – зима – весна– лето), поселение варягов.
Осень в этом году выдалась очень теплой. Гёты прибывшие вместе с Ангаром вскоре ушли, осталась одна семья, с двумя маленькими детьми, поселились они во времянке. Дом им начали ставить, но думаю до морозов, не успеют. Конунг вновь приходил к Дорте, я не знаю, о чём он с ней говорил, видела только его уходящим.
Эльрик притащил мне звериных шкур, попросил сшить ему не длинную олпу[1] и биулфи с меховой подкладкой[2], для его будущих походов, да фалдон[3] для самого конунга. Работой я была обеспеченна на всю предстоящую зиму, но мне было в радость, я любила рукоделие и оно мне удавалось. По срокам меня не торопили, а потому я отобрала лучшие шкуры, схожие по цвету, и раскроила фалдон. Почему я решила начать с него? Мне захотелось порадовать, и может немного смягчить сурового великана.
Когда всё было готово, я задумалась о длине, мне трудно было понять какой её делать. Ничего лучшее мне в голову не пришло, как пойти и замерить размеры Эльрика. Я сняла замеры, с его плеч, померила длину споннами [4], как научила меня мерить Дорте. Делая замеры, поняла на сколько в последнее время он вытянулся и раздался в плечах, шестнадцать исполнилось братцу, и он почти сравнялся со взрослыми мужчинами.
Из-под опущенных ресниц и немного с улыбкой наблюдаю за рыжеволосым красавцем. Девицы от него глаз не отрывают, но он видит только меня. А на остальных и не смотрит, только усмехается и шепчется с Кнутом, посмеиваясь над ними.
Чуть помедлив, я отхожу и присаживаюсь на лавку, что стоит под берёзкой, напротив дома конунга. Эльрик стоит рядом с лавкой и о чём-то разговаривает с Кнутом. Я не прислушиваюсь, жмурю глаза, греюсь на теплом осеннем солнышке.
– Эльрик, хватит бездельничать, – раздаётся совсем рядом, рычание Сверра, отчего я мгновенно распахиваю глаза от испуга.
Как я не вскочила с лавки и сразу же не убежала, не знаю, но мне этого очень хотелось. А Эльрик, услышав отца, направился к нему. Посмотрев ему в спину, я решила зрительно сравнить братца с его отцом, чтоб понять какой же пошить фалдон. Очень мне не хотелось ошибиться с размером, и не угодить Свирепому.
А потому открыв рот наблюдала за движениями конунга, он двигался невероятно плавно, для своего роста. Меня это удивило, и потому даже не понимая, что смотрю на него неотрывно, долго наблюдала за ним. Он в этот миг разговаривал с сыном, на меня не обращая никакого внимания.
Почему вдруг так долго смотрю, я и сама не знаю, вижу только насколько он мощнее Эльрика, выше на две головы. Да уж, никого в поселении нет, равного ему в росте и стати. Длинные светлые волосы, усы и борода короткая, в отличии от других мужиков поселения, он не носил длинной бороды.
Эльрик рыжеволосый и зеленоглазый, совсем на отца не похож. Думается мне он в мать, жену конунга. Спрашивала до этого братца, про маму его, получается она умерла родами, потому он и растёт без матери.
А сколько же лет Свирепому, задумалась? Получается, если его сыну шестнадцать, то конунгу около тридцати пяти, а возможно и больше сорока, это смотря когда он женился.
Осознав, что слишком долго наблюдаю за Сверром Свирепым, я отвернулась, смутившись.
Мотнула головой, как будто отгоняя наваждение. Подскочила на ноги и бежать, до самой избушки Дорте не оглядывалась. А вот на крыльце остановилась, и развернувшись, посмотрела на миг в сторону дома конунга. Он стоял у ворот, смотрел в мою сторону.
Всю осень я занималась пошивом меховой одежы, первым я пошила фалдон конунга, долго рассматривала итог своего труда, проверяя всё ли ровно и гладко. А затем аккуратно сложив принялась за олпу для Эльрика и к первому снегопаду, и эту работу закончила.
Так стараюсь и спешу, что пальцы все в кровь исколола. Заворачиваю готовые работы в холстину и собираюсь пойти и отдать Эльрику, а уж он пусть отцу передаст. Только к порогу подхожу, Дорте голос подаёт.
– Неси сама фалдон Сверру.
– Но…
Мямлю я, даже не представляя, как решусь пойти в его дом и встретиться с ним.
– Сама, иди не бойся, он не обидит, – настаивает.
Опустив голову выхожу из дома, плетусь в сторону двора конунга. Бабушку ослушаться я не решаюсь, но и в дом пойти к Свирепому, даже не представляю как. С трудом приоткрыла ворота, тут же мне вход перекрыли два воина, знаю их, из местных гётов они. Один заговорил:
– Тебе чего, Ясина?
– Мне вот отдать надо, – протянула холстину с одежой.
– Ааа, проходи, – приоткрыл мне ворота пошире.
Войдя, я слегка покосила глазами на этих двоих. Они при мечах, значит в охране, ну так наверно и должно быть, у конунга и должна быть охрана.
Иду потихоньку, чуть перебирая ногами. Всё ещё надеюсь встретить Эльрика и отдать одежду ему, но я уже у дверей, но так никого и не встретила. Открываю потихоньку дверь, глубоко вздохнув, заглядываю внутрь, никого.
Захожу, внутрь, осматриваюсь.
Нет, до этого я была в доме конунга, с Эльриком, но тогда я была не одна. Да и братец вел меня за руку, показывая дорогу.
Иду по длинным сеням, в доме тишина. Где все? Девки где, что при доме его?
Нет, никого.
Мне не по себе, а потому развернувшись, собираюсь выйти из дома. Вдруг где-то сбоку слышу негромкий, но странный шум. Что издаёт такой шум, мне интересно, а потому с любопытством заглядываю за угол, шум идёт оттуда.
За углом стоит конунг, присматриваюсь и вижу он точит небольшой меч, и это звук точильного камня по металлу. Я смотрю на его руки, рукава рубахи он закатал выше локтя. Руки у него большие и сильные, а еще невероятно ловкие, он управляется с этим мечом, невероятно красиво.
В тот же миг удивляюсь, почему в его руках этот меч, ведь его громадный. От удивления я вдруг теряю осторожность, и задеваю, что-то ногой на полу. На пол с грохотом падает громадный меч, тот самый, меч конунга. От неожиданности я подскакиваю и чуть ли не роняю, принесённую с собой одежу.
Конунг разворачивается и удивлённо смотрит на меня, отчего я совсем теряюсь, стою моргаю ресницами.
– Ты чего тут Ясина? – произносит хрипловатым голосом.
– Я…
Вновь мой голос дрожит, и все слова из памяти выветрились. Поднять на него глаза у меня нет сил, я силюсь, что-то сказать, но не могу.
А Свирепый, как будто издевается, делает шаг мне навстречу, отчего я разу же отпрянув упираюсь в стену.
– Одежу принесла, вот – протягиваю ему, завернутые в холстины фалдон и олпу.
Сверр удивлённо поднимает брови, не понимает, что за одежу я принесла.
– То по осени меня Эльрик просил, он шкур принёс, а я пошила. Тут Олпа ему, а фалдон вам…
Говорю, а сама на него и не смотрю, смелости не хватает.
Слышу негромкий звон меча, из полуопущенных ресниц наблюдаю, как конунг отложил меч, и протянул руки за одежой.
– Благодарю, Ясина, – начинает брать одежду из моих рук.
И вдруг резко хватает меня за руку.
Вздрагиваю всем телом, смотрю как он поднимает мою руку, ближе к своему лицу. Рассматривает мои пальцы, исколотые иголками. Мне стыдно, скажет, что я неумелая, коль так пальцы исколола. Мне хотелось успеть до первого снега, до холодов, а потому я так торопилась.
Руку мою так и не отпускают, а потому я осмеливаюсь поднять глаза и посмотреть в лицо конунга. Мне не понять, что с ним происходит, написанное на его лице, меняется очень быстро. Он стоит и смотрит на исколотые пальцы, вижу, как кадык дергается, затем то хмурит брови, то вновь они взлетают вверх. Он меняется на глазах, то раздувая ноздри, то тяжело дыша.
– Торопилась…
Пытаюсь объяснить, как так я вся искололась.
– Это Эльрик тебя торопил? – голос вновь громыхнул, отчего я вздрогнула.
– Нет, он о сроках не говорил, я сама, – пытаюсь защитить братца.
– То я сама, к холодам хотела успеть.
Мою руку всё же отпустил, холстину с одёжей забрал, и вновь заговорил, уже спокойным голосом.
– Благодарю Ясина. Дорте как?
– Не можется ей, – проговорила, опустив глаза.
– Если вам, что нужно будет, сразу ко мне иди, всё сделаю.
Я согласно помотала головой, и тут же сделала шаг к выходу.
– Эльрик не обижает? – голос конунга раздался неожиданно.
– Нет, братец хороший, – пропищала смутившись, еле слышно.
Ещё пару шагов сделала к выходу.
– Братец? – раздался за моей спиной удивлённый голос.
Но всё, что мне хотелось в этот миг, это побыстрее покинуть этот дом. И я дернув ручку двери, выбежала в сени, стрелой пронеслась по ним и оказалась на крыльце.
Замерла, глубоко вздохнула, на миг прикрыв глаза.
Улыбнулась сама себе, вот же я смелая, с самим конунгом разговаривала. А ведь даже мужики в поселении, его побаиваются. А я смогла, вновь улыбнулась.
К Дорте я возвращалась окрылённая, довольная собой, выполнила поручение бабули, да ещё и смелости набралась разговаривать со Свирепым.
Всю зиму варяги готовились к предстоящему походу, по разговорам я слышала, что он будет очень дальним. Драккары гётов поплывут, к дальнему Теплому морю[5], о котором я и не знала и не слышала. Эльрик с Кнутом, заходили ко мне не часто, они много тренировались, совершенствую своё умение владеть мечом, боевым топором, да луком. Много времени они проводили в тренировках борясь с соперником, а на меня уж у них ни сил, ни времени не оставалось.
Я не печалилась, понимая насколько важно для них стать умелыми и сильными воинами, от этого зависела их жизнь. Иногда я тайком бегала смотреть на их тренировки, радуясь, что братец с Кнутом, становятся всё более умелыми воинами.
А ещё я по долгу смотрю, как конунг искусно владеет оружием, как двигается во время поединка. Закусив губы я наблюдаю и переживаю, когда он с кем-то становится в парный поединок. Со всей своей наивностью, моё сердце учащённо бьётся в груди, страшась его ранения. Облегчённо выдыхаю, когда всё заканчивается и я понимаю, что ему нет равных, всегда он выходит победителем. А ещё мне нравится смотреть, как конунг носит пошитый мной фалдом, он подошёл ему идеально, и потому, как часто я его вижу в нём, мне думается, он ему по душе.
Бабушка Дорте совсем слегла, уж не ходит совсем, а потому у меня совсем нет времени на веселье, и почти не видно меня за калиткой. Не хожу я на горки кататься на чунках, не прихожу на завалинку избы Кнута, где вечерами собираются мои и друзей моих одногодки.
Иногда в нашу с Дорте избушку приходит Эльрик, спрашивает не нужно ли нам чего, крупы дробленки или муки, приносит дичь, соль иль другого чего. Говорит, что отец прислал, для Дорте.
Братец зовет меня с собой, погулять со сверстниками, песни попеть, хороводы поводить, да послушать шутейки и небылицы о дальних странах и походах. Но мне невозможно оставить Дорте одну, да и не любы мне эти сборища. Эльрик огорчается, говорит, что я совсем о нём забыла.
Очень ранней весной, я замечаю, что сборы к походу усиливаются. Вижу, как засаливают и сушат, рыбу с Избор-озера, лучшие куски дичи вялят, и присушивают, всё это заготовки для дальней дороги.
Мне нестерпимо хочется, узнать и увидеть куда поплывут гёты, куда лежит их путь, в какие дальние земли и страны. Ах, как хочется мне это узнать. Говорят, из Избор-озера они по реке выходят в большое Чудьское море[6], их путь лежит в Хельмский залив[7], а потому они по реке Алуксе держат путь в Экстрасальт[8].
И слышу я ежедневно громкий голос конунга, он руководит сборами и приготовлениями. А я наблюдаю и слушаю, мне любопытно и поучительно. Впитываю все от окружающего меня мира, хочется многому обучиться и многое узнать.
Как только начинает таять снег, конунг отправляет одного из воинов к Избор-озеру, чтобы смотреть за таяньем льдов на нём, и вернуться вместе со сходом льда. И уже через десять лун, воины гёты вышли из поселения, направившись к драккарам на озере. Многие из них были на лошадях, кто-то в телегах, на которых везли припасы.
Провожая Эльрика и Кнута, я заплакала, почему-то в этот раз моё сердце было не на месте.
– Яся, хватит, – упрекнул братец.
– Ясинка, всё будет ладно, я гостинец тебе привезу, – Кнут ободряюще улыбнулся.
Рядом с ним стояла мать, она провожала мужа и сына, чуть в стороне от неё, была Алва. Я заметила она смотрела на Эльрика, а тот как будто и не замечал её.
Потрепав меня по голове, Эльрик сел на своего коня, и подъехал к отцу. Я провожая его взглядом, натолкнулась на глаза Сверра. Тут же укололась, в его глазах был лед, темно-серые глаза были двумя ледниками. Что больно кольнуло в груди, как будто острая льдинка, пронзила мне сердце.
