Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!

Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо – так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.

Я постараюсь справиться с этим.

Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.

– К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.

Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской – нервничал, хотя старался не показывать.

Вошёл Извеков в белом халате, следом – Лида.

– Показывайте, что у вас.

Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки – распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.

– Запустили, батенька, – констатировал Извеков. – Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.

– Садитесь к столу, – произнес Извеков, когда руки были вымыты.

Лида быстро обработала палец пациента карболкой.

– Больно будет? – спросил Рогозин хрипло.

– Обезболим кокаином. Потерпите укол – и потом ничего не почувствуете.

Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца – проводниковая анестезия по Оберсту.

Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника – обильным.

– Подождём немного.

Через пару минут Извеков проверил чувствительность:

– Чувствуете?

– Нет.

– Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.

Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.

Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез – уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

– Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

– Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

– Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно – то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.

Видно было, что перевязки Извеков поручал ассистентам. Сам этим не занимался, руки отвыкли. Не царское это дело, перевязывать!

Рогозин моих мыслей не слышал и смотрел на забинтованный палец со счастливым выражением лица.

– Благодарствую, доктор. А то не спал две ночи.

– Пустяки.

Я проводил Рогозина до приёмной. Он расплатился. Двадцать рублей.

– Благодарю вас, молодой человек, – сказал он. – Вы, как взяли мою руку, сразу спокойнее стало.

Когда дверь закрылась, я вернулся. Лида убирала инструменты. Извеков стоял у умывальника.

– Ну что, Дмитриев, справились. Спасибо…

Последнее слово он произнёс так, словно оно причиняло физическую боль.

– Рад был помочь, Алексей Сергеевич.

Я сел за свой стол. За окном пошёл дождь. Операция прошла успешно. Извеков даже поблагодарил.

Но я думал о перевязке. Неровные витки, неправильное натяжение… Мелочи. Рогозин выздоровеет. Но эти мелочи говорили о многом.

Извеков неплохо оперирует. Но есть вещи, которые он привык перекладывать на других. И когда их нет – становится беспомощным.

Богатая практика. Высокие гонорары. Пациенты платят за имя, за уверенный голос. А перевязку можно и криво наложить.

Я заметил, но промолчал. Разумеется, я не мог указать на ошибку.

Но Извеков посмотрел на меня иначе, когда благодарил. Не совсем, как на секретаря, а как на человека, который может быть полезен. Это стоит запомнить.

– На сегодня всё, – объявил Извеков, зайдя в приемную и вытирая мокрые руки полотенцем. – Операционный день!

– То есть… приёма больше не будет? – решил на всякий случай уточнить я.

– Разумеется. – Извеков посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. – Операционный день – значит, только операции. Сегодня была одна, стало быть, я закончил. Не помнишь, что ли, что почти всегда так было? Половина уважающих себя врачей в городе так работает. Операцию сделать – это тебе не порошки выписать!

Одна операция. Вскрытие панариция, занявшее от силы пятнадцать минут. И это весь рабочий день преуспевающего петербургского врача. Я постарался, чтобы удивление не слишком явно отразилось на моём лице. Здесь, похоже, понятие врачебной нагрузки трактовалось весьма своеобразно. «Брошу все и уеду в Петербург 1904 года» – многие мои бывшие коллеги сказали бы такое, узнав о графике.

– Я к себе, – продолжал Извеков, направляясь к двери, ведущей в жилую половину квартиры. – А ты остаёшься. Вдруг кто-нибудь дурак явится или позвонят по телефону. Примешь, запишешь, назначишь визит на завтра или когда будет окно.

– Понял, Алексей Сергеевич.

Он сурово кивнул и скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок.

Минут через десять в коридоре послышались шаги, и в операционную прошла Акулина в сером платье и переднике. Она несла два железных ведра и тряпки.

Я поднялся и подошёл к двери операционной, остановившись на пороге.

Акулина поставила ведра на пол – обычная вода, мутноватая, явно не первой свежести – и принялась протирать операционный стол. Тряпка скользила по клеёнчатой поверхности.

У меня перехватило дыхание.

Обычная вода из-под крана. Тряпкой – по инструментальному столику, по всем поверхностям, которые скоро снова будут контактировать с открытой раной. Одно ведро для пола, другое – для стола и прочего. Но радоваться, что хотя бы не одной водой все, не получалось.

Я смотрел, как она работает, и тихо зверел. Сколько пациентов погибло от сепсиса только потому, что кто-то счёл излишним протереть стол антисептиком? Сколько послеоперационных нагноений, сколько гангрен, сколько смертей от того, что называлось «горячкой» и считалось неизбежным злом?

Листер опубликовал свои работы по антисептике почти сорок лет назад. Земмельвейс ещё раньше доказал связь между гигиеной рук и родильной горячкой. Так что это не было тайным знанием – об этом писали в медицинских журналах, этому учили в университетах. Но здесь, в частной практике преуспевающего столичного врача, уборщица мыла операционную грязной водой. Хотя, справедливости ради надо сказать, такое в это время было практически во всем Петербурге.

Акулина выжала тряпку обратно в ведро – вода стала мутнее – и продолжила уборку.

Я не мог просто смотреть на это.

Развернувшись, я подошёл к двери в кабинет (Извеков, судя по звукам, был еще там).

– Алексей Сергеевич, могу я поговорить с вами?

Пауза. Потом недовольный голос:

– Ну, входи.

Извеков сидел за столом, курил сигару и читал газету.

– Что такое? – спросил он, не поднимая глаз от газеты.

– Алексей Сергеевич, я хотел предложить… Возможно, следует протирать операционную и перевязочную карболкой или спиртом? Для полной чистоты, чтобы избежать нагноений…

Извеков посмотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

– Что?

– Антисептическая обработка помещений, – я старался говорить спокойно и убедительно. – Это снижает риск послеоперационных осложнений. Обычная вода не уничтожает болезнетворные…

– Хватит!

Извеков поднялся. В полумраке кабинета он казался каким-то пещерным медведем, которого на свою беду потревожили древние люди.

– Ты что, учить меня вздумал? – Его голос стал тихим, но от этого только более угрожающим. – Начитался журнальчиков и решил, что понимаешь в медицине больше меня?

– Я не имел в виду…

– Я сам решаю, что и как делать! Я! Понятно тебе? – Он ткнул сигарой в мою сторону. – У меня двадцать лет врачебного стажа. Сотни операций. И ничего, обходился как-нибудь без советов секретаря.

– Алексей Сергеевич, современные исследования показывают…

– Ничего не случится! – оборвал он. – Завтра, скорее всего, будет ещё одна операция. Ну и что? Никаких проблем никогда не было и не будет. Ступай на своё место и занимайся своим делом. А медицину оставь тем, кто в ней смыслит.

Он снова опустился в кресло и демонстративно поднял газету.

Я стоял ещё секунду, глядя на его макушку, виднеющуюся над газетным листом. Потом молча повернулся и вышел.

В приёмной я сел за стол и уставился в окно. Сказать было нечего. Да и кто я такой, чтобы указывать? Секретарь. Мальчик на побегушках. Человек без медицинского диплома, без положения, без права голоса.

Из операционной доносился плеск воды – Акулина продолжала уборку.

Журналы лежали передо мной аккуратной стопкой – «Русский врач», «Медицинское обозрение», иностранные. Я перелистывал страницы, но думал о том, что сейчас было в операционной.

Акулина добросовестно вымыла пол, протёрла стол и остальное. Всё чисто, всё блестит. По меркам тысяча девятьсот четвёртого года – образцовый порядок.

По меркам настоящей медицины – свинарник.

Я отложил журнал и потёр переносицу. Панариций. Гнойное воспаление, стафилококк, возможно – стрептококк. Вскрыли, выпустили гной, перевязали. Пациент ушёл довольный. А бактерии остались. На столе, на инструментах, в воздухе. Акулина размазала их своей тряпкой по всей комнате, добавив заодно то, что принесла на подошвах из коридора.

Завтра придёт другой пациент. С чем-нибудь совсем иным – липома, атерома, вросший ноготь. Что-нибудь чистое, стерильное по своей природе. Ляжет на этот стол. И получит в подарок чужую инфекцию.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть – сентябрьские вечера коротки. На Литейном зажигались фонари, проезжали редкие экипажи. Где-то внизу смеялась компания офицеров.

Я в квартире один. Извеков, покурив в кабинете и почитав газету, ушел. Костров болеет. Кудряш без дела сюда не заходит. Акулина закончила уборку и отправилась домой. Я тут наедине с журналами и собственными мыслями, которые никак не давали покоя.

Я ведь просил. Объяснял, как мог. Извеков посмотрел на меня как на юродивого и отмахнулся.

Часы показывали половину седьмого. Я вернулся к столу, сел, снова взял журнал. Статья о брюшном тифе. Но читалось с трудом.

…Это же не моё дело. Я секретарь. Мне платят за то, чтобы я вёл учеты, принимал деньги, следил за расписанием. Не за то, чтобы я учил Извекова медицине.

Но завтра кто-то ляжет на этот стол.

Я захлопнул журнал. Надо что-то сделать. И я сделаю.

Это глупо. Это безумно глупо. Я рискую поругаться с Извековым, рисую местом, рискую всем своим шатким положением в этом мире и будущими возможностями. Ради чего? Ради того, чтобы протереть спиртом стол, который завтра всё равно заново станет грязным?

Но я уже шёл к операционной.

Дверь была не заперта. Она вообще никогда не запиралась. Я вошёл, зажёг лампу. Комната выглядела вполне прилично: стол чистый, инструменты убраны в шкаф, пол вымыт.

Спирт стоял в шкафу, в большой бутыли тёмного стекла. Я достал его, оторвал большой кусок бинта, щедро плеснул.

– Дожил, – пробормотал я, начиная протирать операционный стол. – Профессор вытирает столы тряпочкой.

Спирт холодил пальцы. Я методично обрабатывал поверхность – сначала столешницу, потом ножки, потом край, где обычно лежат инструменты. Потом перешёл к тумбочке рядом, к подоконнику, к ручке шкафа.

– Идиот, – неласково сказал я себе. – Полный идиот.

Стрелка часов подползала к семи. За окном стемнело. Я протёр ещё дверную ручку, ещё раз прошёлся по столу – и тут услышал шаги.

Тяжёлые, неровные. С характерным пришаркиванием.

Извеков.

Он появился в дверях – огромный, в распахнутом пальто, с раскрасневшимся лицом. От него несло алкоголем и табаком. Маленькие глазки остановились на мне. А я с тряпкой в руке, над операционным столом.

Извеков был пьян. Не чуть-чуть, сильно. Стоял, покачиваясь.

Несколько секунд он молчал, осознавая увиденное.

– Это что такое? – голос был тихий, почти ласковый.

– Алексей Сергеевич, я просто…

– Что – просто? – он шагнул вперед. – Что ты тут делаешь?

– Протираю спиртом. На всякий случай… Решил, что все-таки нужно…

– Нужно⁈ – он взревел так, что я отшагнул. – Мне указывать будешь, что нужно⁈

Извеков пьяно качнулся к шкафу, схватил его грязными руками – теми самыми, которыми только что держался за перила, за дверные ручки, за бог знает что ещё. Провёл ладонью по дверце, оставляя след.

– Вот так нужно!

Он повернулся к столу хлопнул по нему обеими руками.

– Здесь я решаю. Я! Понимаешь? Я решаю, как будет и что будет!

Он выхватил мой бинт, швырнул на пол. Пнул стул.

– Много о себе возомнил, Дмитриев. Секретаришка. Мальчишка будет меня учить!!!

Извеков нетвердой походкой сделал ко мне шаг. Глаза налились кровью. Рука поднялась, как для удара. Хотя почему «как», похоже, он действительно хочет отвесить мне оплеуху.

– Я тебя…

– Лучше этого не делать, – очень мрачно ответил я.

Если он попытается ударить, то просто-напросто не попадет. Слишком хорошо я знаю, как уклоняться. А вот если я его… прямо по поднятому подбородку левым хуком… падающая туша, наверное, проломит пол.

Извеков замер с поднятой рукой. Мы стояли друг напротив друга, не моргая. Как боксеры во время «дуэли взглядов» перед поединком.

Потом что-то изменилось в его лице. Появилось какое-то недоумение. Попытка понять, что не так. С чего это вдруг раньше безобидный секретарь так себя ведет⁈

Рука медленно опустилась.

– Ты… – он не договорил. Качнулся, пробормотал что-то невнятное, кажется, ругательство. Потом развернулся и вышел, задев плечом косяк и споткнувшись.

Я слышал, как он идёт по коридору. Как хлопает дверь его кабинета. Я назло всему быстренько протер там, где он брался, убрал спирт в шкаф и погасил лампу.

Затем вышел на улицу, закрыв дверь. Рабочий день закончился.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и зашагал в сторону Суворовского.

Интересно, думал я, как отреагирует Извеков, когда протрезвеет. Вспомнит ли детали разговора. А если вспомнит – что сделает? Выгонит? Увы, очень может быть.

Дурак ты, Вадим, отругал я себя. Рискуешь понапрасну. Какие к черту принципы? Выкинь их! На кону нечто гораздо большее, чем здоровье одного человека! Концепция «меньшего зла» существует еще со времен Аристотеля и Цицерона.

Впрочем, что теперь. То, что нужно было сделать – я сделал. Пусть глупо. Пусть бессмысленно. Пусть завтра Акулина снова размажет всё своей тряпкой. Но сегодня операционный стол чист. Хотя я твердо пообещал себе больше так не делать. Есть важная цель, и идеализм не должен ей помешать.

…На всякий случай я постучал в дверь к Насте. Ответом была тишина. Уехала. Но квартиру, похоже, не бросила. Значит, буду надеяться, что появится здесь снова. Я готов сделать массаж, даже если спина у нее будет в полном порядке.

* * *

Глава 14

…Звон механического будильника ворвался в сон, как пожарный колокол. Я дёрнулся, чуть не скатившись с кровати, и шлёпнул ладонью по холодному металлу корпуса. Звон оборвался.

Полежал секунду, глядя в потолок с паутиной трещин в углу. За окном едва серело – раннее утро только начинало разливаться по двору-колодцу тусклым осенним светом. Из щелей в раме тянуло сыростью и запахом дождя.

Рано. Есть время.

Я откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодные половицы. Поёжился. Сентябрь в Петербурге – не июль, это точно. Но холод – хорошее средство от сонливости.

Встал, потянулся, разминая затёкшую шею. Провёл руками по лицу, отгоняя остатки сна. А потом начал разминку. Пора тренироваться. Уже несколько дней пропустил.

Круговые движения головой – мягко, без рывков. Плечи. Локти. Запястья. Наклоны корпуса. Это тело молодое, гибкое. Связки тянутся легко, суставы не хрустят, не скрипят.

Руки сами поднялись к лицу, сложились в боксёрскую стойку.

Бокс.

В юности я им занимался много – институтская секция, потом армия. Дальше понял, что хирургия и бокс плохо совмещаются: руки надо беречь. Но бокс я не забросил, хотя стал тренироваться аккуратнее.

Джеб. Короткий, резкий выпад левой. Потом правый кросс. Уклон, отход назад. Двойка в голову, тройка в корпус. Апперкот.

И левый хук. Мой любимый левый боковой удар. Короткий, без замаха. Незаметный, но сносящий все на своем пути.

Отражение в окне повторяло мои движения. Противник без лица, без тела, без злобных намерений. Для начала – идеальный спарринг-партнёр.

Кулаки рассекали воздух. Ноги пружинили на скрипучих половицах. Дыхание участилось, но не сбилось. Сердце застучало ровно и сильно.

Джеб-джеб-кросс. Уклон. Хук слева на отходе.

Две минуты. Три. Пот выступил на лбу.

Стоп. На сегодня хватит.

Я опустил руки, восстанавливая дыхание. Неплохо. Тело справлялось.

Теперь отжимания.

Упор лёжа. Спина прямая. Вниз – вдох, вверх – выдох.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

На сорок пятом мышцы загорелись знакомым огнём. На пятидесятом руки задрожали. На пятьдесят пятом я рухнул на пол и уткнулся лбом в холодные доски.

Очень неплохо, констатировал я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Для канцелярской крысы, которая только перья точила да бумаги перебирала – совсем недурно. Есть с чем работать.

Отдышавшись, я поднялся и осмотрел кристаллизаторы и блюдца, накрытые газетой.

Будущий пенициллин. Надежда на революцию в медицине.

Хлеб как хлеб. Чуть подсох, края закрутились. Никакой плесени.

Но так и должно быть! Мало времени прошло. Споры грибков ещё не проросли, колонии не образовались. Это не химическая реакция – мгновенного результата не будет. Надо ждать.

Я вернул газету на место.

А теперь, когда говорил когда-то телевизор, «переходим к водным процедурам».

Водопроводный кран над раковиной кашлянул, плюнул ржавой водой и наконец зашумел ровной струёй. Я набрал большой жестяной таз и разделся.

Вода была ледяная.

Я зачерпнул ковшом и вылил на голову. Дыхание перехватило, кожа покрылась мурашками. Второй ковш. Третий. Растереться мочалкой, смыть. Чтоб не замерзнуть, надо действовать энергично!

Это не душ с терморегулятором, не тёплая ванна с пеной. Это сентябрь тысяча девятьсот четвёртого года, водопровод без подогрева, и если хочешь быть чистым – терпи.

Я вытерся жёстким полотенцем до красноты. Кое-как согрелся.

Чистое бельё. Рубашка. Брюки. Сюртук. Все после стирки и глажки, отдавал прачке, услугами которой пользуются многие в доме. Ботинки – вчера вечером почистил. Посмотрел в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, но взгляд живой. Сойдёт.

Спустился по лестнице на первый этаж. Из квартиры Графини тянуло запахом еды.

– Доброе утро, Вадим Александрович! – Графиня уже хлопотала у плиты. – Каша гречневая, хлеб свежий. Садитесь.

Я сел за длинный общий стол. Кроме меня на кухне – никого. Аграфена поставила передо мной тарелку.

Каша была горячая, с маслом. Хлеб – действительно свежий, мягкий. Чай – нормальный, почти такого цвета, каким и должен быть.

Съел быстро, поблагодарил, расплатился. Вышел на улицу.

Суворовский проспект встретил меня серым небом и мокрым ветром. Я поднял воротник и зашагал.

Что меня ждет на работе? Помнит ли Извеков про вчерашнее?

Он уже сидел в кабинете, когда я пришёл. Неподвижно, уставившись в стену. Когда я вошёл – даже не повернулся. Голова у него, что ли, болит? Хотя по виду не скажешь, что вчера хорошо употреблял.

– Доброе утро, Алексей Сергеевич.

– Да, – буркнул он.

И всё.

Ни слова о вчерашнем. Ни угроз, ничего. Словно ничего не было.

Может, не помнит?

Вполне может быть. Деталей не помнит наверняка. То, что я мог дать сдачи, даже если это всплывет в памяти, наверняка посчитает сном. В его голове такое не уложится. Да и вообще, выгонять с работы секретаря за то, что он хотел навести чистоту, очень глупо. А дураком выглядеть даже в глазах подчиненных очень не хочется.

Но кое-какую злобу скорее всего, затаил.

Ладно, посмотрим.

– Операция отменяется, – сказал Извеков, по-прежнему глядя в стену. – Пациент передумал. Если кто объявится, пусть приходят сегодня.

– Понял, Алексей Сергеевич.

Я вышел в приёмную и сел за свой стол с бумагами.

День тянулся медленно.

Первый пациент позвонил по телефону, мы сразу договорились о приеме, пришёл к одиннадцати – пожилой чиновник с красным носом и слезящимися глазами. Обычная осенняя простуда.

Я слышал через дверь обрывки разговора. Извеков задавал вопросы коротко, разговаривал мало. Да, явно не в духе. Выписал ментол (вдыхать), камфору, нашатырно-анисовые капли, липовый цвет, сказал, чтоб пил горячее молоко с медом, и отправил в аптеку.

Затем объявился второй, тоже через телефон. Молодой человек, хромал на левую ногу. Ушиб. Ударился о ступеньку, отёк, больно наступать. Извеков осмотрел, помял, сказал «ничего страшного», прописал свинцовые примочки, настойку арники, йодную сетку (сказал, что «ускоряет рассасывание», «разгоняет кровь»).

Если с насморком лечение было еще сносно, то с ушибом все очень невесело. Арнику будут применять и сто лет спустя, но доказательств ее эффективности мало, да и те весьма противоречивые. Йодная сетка – миф. Никакую кровь она не разгоняет, и ожог кожи (особенно чувствительной), сделать может. А свинцовые примочки вообще недопустимы. Ацетат свинца (уксуснокислый свинец, растворенный в воде и спирте, называемый еще свинцовой водой, который наносится на бинт) токсичен, может всасываться даже через неповрежденную кожу. Он накапливается в организме, поражает нервную систему и почки.

Но тогда это был «золотой стандарт» лечения ушибов. Ацетат свинца обладает мощным вяжущим действием. При контакте с кожей он вызывает коагуляцию (свертывание) белков на поверхности, сужает кровеносные сосуды, уменьшает отек, слегка охлаждает кожу и действительно хорошо снимает боль от ушиба или растяжения. Для врачей это надежное, проверенное поколениями средство.

Остается только одно – надеяться, что молодой организм пациента это перетерпит. Уж лучше бы какой-нибудь свой «эликсир» Извеков выписал, от того нет вреда плюс эффект плацебо. Хотя не факт, что парень смог бы за него заплатить.

Потом Извеков долго сидел, не выходя из кабинета, и смотрел в окно. Надеюсь, приходил в себя после выпитого вчера, а не обдумывал план мести.

Потом он все-таки позвал к себе и вручил бумагу.

Список того, что надо купить в аптеке. Длинный, исписанный его размашистым, едва разборчивым почерком лист загибался книзу.

– Живо в аптеку Пеля, на Седьмую линию, – распорядился он, не глядя на меня. – И чтобы всё по списку, ничего не перепутай. Деньги возьми из сейфа. Потом сверю.

Я пробежал глазами перечень. Хинин, салициловая кислота, настойка опия, камфора, глицерин, масло какао, ланолин, спирт винный ректификованный, вазелин, тальк, эфир серный, бромистый калий, настойка валерианы, экстракт красавки, нитрат серебра, йодоформ, коллодий, касторовое масло, порошок ликоподия… Много чего.

Аптека Пеля на Седьмой линии Васильевского острова славилась на весь Петербург. Старинное заведение с тёмными дубовыми шкафами до потолка и с латунными весами на мраморных прилавках.

Провизор – сухонький старичок в пенсне и безукоризненно белом халате – принял мой список с профессиональным спокойствием.

– Для господина Извекова? – уточнил он.

– Да.

– Будет готово через полчаса. Присядьте, молодой человек.

Я опустился на стул у окна и стал наблюдать, как двое помощников провизора – молодые ребята в серых фартуках – сновали между шкафами, доставая склянки, отмеряя порошки, переливая жидкости. Большая часть лекарств в аптеках того времени готовилась прямо на виду. Я в это время прохаживался по помещению и думал о своем пенициллине. Как он там, растет? Или ничего не получится? Лотерея, конечно. Будет обидно проиграть. Но если с первого раза ничего не выйдет, повторю эксперимент как-нибудь по-другому.

– Ваш заказ готов, сударь.

Провизор протянул мне объёмистый пакет из плотной коричневой бумаги, перетянутый бечёвкой. Я расплатился и вышел на улицу.

…Извеков принял пакет молча и удалился в свою «аптечную комнату». Так я называл небольшое помещение с кабинетом, где он хранил лекарства, весы, ступки и всё необходимое для изготовления своих «чудодейственных» снадобий.

Через полчаса он вернулся.

– Дмитриев!

Я встал.

– Отнесёшь по адресу. – Он протянул мне пакет. – Английская набережная, дом двадцать четыре, квартира пятнадцать. Скажешь: лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова. Денег не бери, я с отцом девчонки сам договорюсь.

– Понял.

Пакет был лёгким.

– И не копайся, – добавил Извеков, уже отворачиваясь. – Одна нога здесь, другая там.

Английская набережная. Один из самых дорогих районов в Петербурге.

Я вышел на Литейный. Сентябрьский день выдался холодным, но ясным – солнце висело низко, заливая город косыми золотистыми лучами. Ветер с моря пробирал до костей, но я был ему даже рад после спёртого воздуха извековской квартиры.

На Литейном было многолюдно. Дамы в осенних пальто и шляпках с перьями, господа в котелках и цилиндрах, чиновники в форменных шинелях, гимназисты с ранцами. Проносились извозчики, грохотали по мостовой колёса экипажей, вдалеке гудел паровой трамвай – маленький танк-паровоз, а за ним три вагончика.

Затем на Невский. Здесь народу стало ещё больше.

Мимо Казанского собора, через Полицейский мост на Большую Морскую, а оттуда – к набережной.

И вот оно – море.

Нева разливалась широко, почти до горизонта. Другой берег казался далёким и призрачным, ветер нёс запах сырой воды и тины, чайки кричали, как на настоящем морском побережье.

Я остановился на минуту, глядя на свинцово-серую воду, на корабли у причалов, на шпиль Петропавловки, сверкающий в солнечных лучах. Волны бились о гранитные парапеты, разбрасывая холодные брызги.

Английская набережная тянулась вдоль воды строем особняков – один роскошнее другого. Дом двадцать четыре оказался шестиэтажным зданием с колоннами и лепниной на фасаде. Парадная дверь была украшена бронзовыми львиными головами, державшими в пастях массивные кольца.

Я поднялся по ступеням и дёрнул за шнур звонка.

Открыл пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами.

– К кому изволите?

– Квартира пятнадцать. Лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова.

Швейцар окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на моём скромном пальто.

– Обождите.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как ветер с моря забирается под воротник. Пакет грел руки – или мне это только казалось.

Что за лекарства он приготовил? И для кого – для какой-то богатой девчонки с элитного квартала? Небось очередная капризная барышня с модной «нервной горячкой», которую лечат валерианой и постельным режимом, электротоками и временной отменой «балов и визитов».

А может, что-то серьёзное. Туберкулёз, скарлатина, дифтерит… Здесь, в девятьсот четвёртом году, дети умирали от болезней, которые потом лечились за неделю антибиотиками.

Дверь отворилась снова.

– Пройдите к графу Батурину, – сказал швейцар уже другим тоном, почти учтиво. – шестой этаж.

Я шагнул внутрь.

Парадное встретило меня мрамором и тишиной. После уличного шума – грохота пролёток, криков извозчиков, далёких гудков буксиров на Неве, эта тишина казалась почти осязаемой.

Пол выложен чёрными и белыми плитами в шахматном порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким лепным потолком. Стены, обшитые дубовыми панелями до середины, выше переходили в штукатурку цвета слоновой кости, украшенную золочёными медальонами. Широкая лестница с коваными перилами уходила вверх.

И лифт. Кабина помещалась в клетке из ажурного чугунного литья – виноградные лозы, переплетённые с какими-то фантастическими цветами. За узорчатой решёткой виднелась сама кабина, отделанная красным деревом, с бархатной скамеечкой внутри и маленьким зеркалом в бронзовой раме. Рядом стоял лифтёр в ливрее – пожилой человек с пышными седыми бакенбардами и выправкой отставного вояки.

– На какой этаж изволите? – спросил он, отворяя решётчатую дверь.

– На шестой.

Лифтёр кивнул, пропустил меня в кабину и закрыл за мной дверь. Внутри пахло машинным маслом и дорогими духами – очевидно, последняя пассажирка была дамой. Кабина дрогнула, наверху загудел электрический мотор, и мы поплыли вверх. Сквозь чугунные завитки я видел, как проплывают мимо этажи. Мелькали площадки, двери, бронзовые номера квартир. Механизм работал почти бесшумно, лишь тихо стучали шестерни да поскрипывали направляющие тросы.

На шестом этаже лифт остановился с лёгким толчком. Лифтёр отворил дверь и указал на единственную дверь на площадке – массивную, дубовую, с латунной табличкой, на которой было выгравировано: «Гр. Батуринъ».

Я позвонил. Где-то в глубине квартиры мелодично отозвался электрический звонок. Через полминуты дверь отворилась, и передо мной предстала служанка – женщина лет тридцати, в чёрном платье с белым передником и таким же белым чепцом. Лицо её было приятным, но строгим, как и подобает прислуге.

– Лекарства от доктора Извекова, – сказал я, протягивая пакет. – Для барышни.

Служанка взяла пакет, отнесла вглубь квартиры, но потом вернулась, причем с моим медицинским пакетом. Снова смерила меня взглядом и произнесла:

– Анна Николаевна просила, чтобы лекарства ей передали лично. Будьте добры пройти.

Я удивился. Но спорить, разумеется, не стал – в конце концов, желание больной девушки было понятно. Наверное, ей просто скучно, хочется видеть новые лица.

Служанка повела меня через переднюю в глубь квартиры, и я невольно замедлил шаг, осматриваясь. Квартира Батуриных поразила меня даже после роскошного вестибюля. Высокие потолки были расписаны амурами и облаками в итальянском стиле, огромные окна задрапированы тяжёлыми портьерами вишнёвого бархата. Паркет – наборный, затейливого рисунка, блестел, как зеркало. На стенах в золочёных рамах висели картины: пейзажи, портреты, какая-то батальная сцена. Мебель была из того же красного дерева, что и отделка лифта, – массивная, украшенная резьбой и бронзовыми накладками.

Мы миновали гостиную, где у камина белого мрамора стояли кресла и диван, обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы – каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.