Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 1

Глава 1

Я проснулся за несколько секунд до того, как это случилось.

Глаза открылись сами. Резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Никакого перехода от сна к яви, никакой сонной мути. Темнота под веками – и вот уже потолок моей спальни стал различимым в сером свете уличного фонаря, что пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы.

Осень. За окном стояла обычная петербургская ночь. Совсем не белая, лето давно прошло. Где-то внизу изредка шуршали шины проезжающих машин. Дождь барабанил по подоконнику.

Я смотрел на тумбочку у кровати. Там лежал мой мобильный телефон. Экран был тёмен, но я знал, что сейчас он зазвонит.

Интуиция. Шестое чувство. Называйте как угодно. За пятьдесят с лишним лет в медицине я давно перестал удивляться подобным вещам. Иногда ты просто чувствуешь, пойдет пациент на поправку или нет. Иногда понимаешь, что в диагнозе что-то неправильно, ещё до того как лаборатория подтвердит твои подозрения. А иногда просыпаешься среди ночи и точно знаешь: сейчас тебя позовут.

Так и случилось. Телефон ожил. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, завибрировал на деревянной поверхности, и динамик разразился старой рок-н-рольной мелодией. Она у меня кочует из телефона в телефон уже два десятка лет.

Я потянулся и взял трубку. На экране высветилось: «Костенко А.».

Знаю такого. Зам главного нейрохирургии в Джанелидзе. Толковый мужик. Похоже, ответственный сегодня, вот и не спит. Помню его еще молоденьким, только с института.

– Привет, Андрей Петрович. Как жизнь?

– Здравствуйте, Вадим Александрович! Только что была спокойной, но потом все изменилось! – голос звучал очень и очень напряжённо. – Простите, что среди ночи. Срочно нужна ваша помощь.

– Что случилось?

– Привезли пациента. Мужчина, сорок восемь лет. Состояние тяжёлое, картина совершенно непонятная.

Я сел на кровати, поставив ноги на холодный паркет.

– Никто не знает, что делать, – продолжал Костенко. – Мы бы не стали вас беспокоить, но… Сможете приехать?

– Конечно, смогу. Разве было такое, чтобы я не приехал?

В трубке послышался облегчённый выдох.

– Не было, Вадим Александрович. Ни разу не было.

– Ну вот видишь.

– Отлично! – в голосе Костенко прорезалась радость. – Я машину за вами уже выслал! Будет минут через десять, максимум пятнадцать.

Я положил трубку и несколько секунд просто сидел в темноте, собираясь с мыслями.

Мне семьдесят пять. Я всю жизнь в медицине, и у меня весьма редкая профессия – хирург-микробиолог. Если точнее, я – врач-хирург, специализирующийся в клинической микробиологии.

Звучит необычно, знаю. Считается, что либо оперируют, либо сидят в лаборатории. Я же делаю и то, и другое. Как говорится, «и чтец, и жнец». Я профессор кафедры микробиологии, вирусологии и иммунологии Петербургского медицинского университета имени Павлова. Первый Мед – это моя основная работа. А ещё я числюсь на полставки консультантом в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе. В Джанике. Формально на полставки. Но бываю там куда чаще, чем можно предположить!

В моём возрасте, конечно, стоило бы успокоиться. Вести размеренный образ жизни. Гулять по набережным, читать книги, возиться с какими-нибудь рассадами на даче, как полагается приличному пенсионеру. Но я так не могу. Скучно, чёрт побери! И потом – мой опыт действительно нужен. Полвека работы дают понимание того, о чем молодые врачи представления не имеют никакого вообще. Я видел случаи, о которых они только в учебниках читали. Или даже не читали! Они сейчас вообще ничего не читают! Толковых врачей среди молодежи мало. И я не ворчу! Это медицинский факт!

Я работаю и в операционной, и с микроскопами да пробирками. Ищу связи между тем, что творится в чашке Петри, и тем, что происходит с живым человеком на хирургическом столе. Поэтому меня частенько и зовут в Джаник – там бывают случаи, когда стандартные протоколы не работают. Когда нужен кто-то, способный что-нибудь быстро придумать.

Я поднялся и начал одеваться. Брюки, рубашка, теплый свитер, – октябрьские ночи в Петербурге не располагают к легкомыслию в одежде. Простудиться не хочу.

Выходя из спальни, я прошёл мимо комода. Там, в деревянной рамке, стояла фотография. Нина смотрела на меня с этого снимка – молодая ещё, со своей полуулыбкой. Она умерла пять лет назад.

– Не волнуйся, – сказал я негромко, глядя на портрет. – Скоро приеду.

Я накинул куртку, взял ключи. В коридоре висел боксёрский мешок – не очень большой, домашний. Глупость, конечно. Хирургам не рекомендуется бокс. Пальцы – наш главный инструмент, их нужно беречь. Но правила существуют, как известно, только затем, чтоб их нарушать! Я полюбил бокс ещё с детства и до сих пор продолжаю тренироваться. Не спарринги, само собой – их я уже лет пятнадцать как забросил, я все-таки не совсем сумасшедший. Но мешок – мешок можно.

Я ударил по нему левым боковым. Коротко, резко, без замаха. Не со всей силы. Своим коронным в молодости. Мешок качнулся. Привычный ритуал, на удачу.

На улице накрапывал дождь, мелкий и холодный. Фонари отражались в мокром асфальте размытыми жёлтыми пятнами. Пахло прелой листвой, сыростью и почти неуловимо – морем. Ветер дул с залива.

У парадного уже стояла белая «Шкода» с надписью на борту. Водитель, молодой парень в темной куртке, выскочил и распахнул передо мной заднюю дверь.

– Вадим Александрович! Поехали!

– Ненавижу ездить сзади, – проворчал я, закрыл дверь и приземлился вперед. – Вот теперь поехали!

Петербург в три часа ночи пуст и красив: мосты, отражения фонарей в чёрной воде каналов, редкие машины.

У входа в приёмное меня встретил Костенко – немного полноватый, но энергичный. Рядом с ним стоял молодой врач лет тридцати пяти, которого я раньше не видел. На меня он смотрел с некоторым подозрением, как бы спрашивая, точно ли я тут нужен.

– Вадим Александрович, спасибо, что приехали. Это Дмитрий Волков, хирург.

Волков пожал мне руку.

– Рассказывайте, – я пошёл к лифту, и они двинулись за мной.

Волков начал объяснять.

– Семёнов Игорь Владимирович, сорок восемь лет. В анамнезе – мерцательная аритмия, пароксизмальная форма. Последний приступ три месяца назад, с тех пор на синусовом ритме. Плюс тяжелая астма, принимает гормоны. Четыре дня назад – плановая операция в районной больнице, ущемлённая паховая грыжа. Сегодня его привезли к нам.

Мы вошли в лифт. Волков продолжал:

– Картина совершенно не складывается. Температура скачет – то тридцать семь и пять, то тридцать восемь и два, – но классической лихорадки с ознобами нет. Выраженная интоксикация: слабость, спутанность сознания, бледность. Тахикардия под сто двадцать, давление упало до девяноста на шестьдесят. Вчера была сильная боль, сегодня почти исчезла. Но ни тошноты, ни рвоты… При этом…

– При этом рана чистая, – закончил я за него.

Он кивнул.

– Да. Именно. Без гноя, без запаха, без выраженного воспаления. Розовые грануляции, края спокойные. На КТ – никаких абсцессов. Делали эмпирическую антибиотикотерапию: цефтриаксон, метронидазол. Эффекта – ноль. Лейкоцитоз умеренный, двенадцать тысяч. Прокальцитонин – ноль целых две десятых. Крепитации нет, на КТ свободного газа практически нет. Разумеется, мы заподозрили некротизирующий фасциит и анаэробные инфекции, но почти без газа, без боли, без тошноты, с таким лейкоцитозом и особенно с таким прокальцитонином это нереально. Поэтому главные версии – кардиогенный шок, тромбоэмболия лёгочной артерии, послеоперационный сепсис без явного очага, инфаркт кишечника, несостоятельность швов с формированием закрытой полости. Но и они не все объясняют.

– А КТ грудной клетки делали? – спросил я. – Пациент с мерцательной аритмией после операции – классический кандидат. Тахикардия, гипотония, спутанность сознания, бледность – все укладывается.

– Разумеется, делали. – Волков, как мне показалось, немного обиделся от такого вопроса. – Массивных тромбов в главных стволах нет. Но вы же видите его гемодинамику – давление рухнуло, контрастирование получилось так себе. Периферию видно плохо. Стопроцентно исключить тромбоэмболию мелких ветвей нельзя. Так что пока нет другого диагноза, эту версию держим в уме.

– Лактат брали? – спросил я, не сбавляя шага.

Волков кивнул.

– Два и девять. Повышен, но без драматизма. Ползёт вверх, но медленно.

– Почки?

– Креатинин сто шестьдесят восемь. Диурез за последние шесть часов – около ста пятидесяти миллилитров. Не анурия, но и не норма.

– Гемоглобин?

– Был сто двенадцать, сегодня сто десять. Активной кровопотери нет.

Двери лифта открылись на этаже реанимации.

– Ничего не сходится, – вздохнул Костенко. – А человек тем временем уходит. Инфекционист тоже только руками развел. Ничего толкового подсказать не смог.

…Мы вошли в палату. Пациент лежал бледный, с восковым оттенком кожи. Глаза полуоткрыты, взгляд блуждающий.

Я подошёл ближе, взял его за руку. Кожа была прохладной, влажной.

– Игорь Владимирович, скажите, где болит?

Он посмотрел на меня мутным взглядом.

– Нигде особо… Плохо мне…

Я осторожно пропальпировал область операционного поля. Рана действительно выглядела спокойно – аккуратные швы, никакой гиперемии, никакого отёка, никакой крепитации.

– Больно?

– Почти нет… Немного тянет…

Мы пошли в ординаторскую.

– Надо посмотреть КТ, – сказал я.

Сел за монитор и пролистал серию.

– Гематома, – сказал я, показав пальцем.

– Ну да, – согласился Волков. – Небольшая послеоперационная гематома. Это нередкая история. Нагноившаяся гематома могла бы дать похожую клинику интоксикации… отчасти, конечно. Но по УЗИ и КТ всё чисто. Жидкости нет, ложе сухое.

В стандартном для просмотра живота мягкотканном окне гематома выглядела именно так, как описал Волков: плотный ограниченный сгусток, сухое ложе, ничего тревожного.

Я переключил окно визуализации на «лёгочные» настройки. «Лёгочное окно» растягивает шкалу серого, и воздух на нём становится абсолютно чёрным, контрастным.

Картинка на экране изменилась. Мягкие ткани превратились в серые тени. И вот тогда я увидел: по краю гематомы, вдоль фасции, цепочкой тянулись три крошечные чёрные точки. В стандартном окне они были невидимы.

– Однако контуры гематомы немного размыты, – сказал я. – Что-то там нехорошо. И газ. Пусть его очень мало – но он есть.

– После операции чуть-чуть газа это нормально… – пожал плечами Волков.

– Вы правы, но локализация нетипичная. Слишком далеко от шва, вдоль фасции.

Волков насупился.

– Вы хотите сказать, что гематома инфицирована. Но тогда было бы много газа, адская боль, человека бы тошнило, совсем другой лейкоцитоз. А о прокальцитонине и говорить не стоит. Он был бы в пять раз выше как минимум… или даже в пятьдесят. По стандартам, когда он ноль два, сепсис очень маловероятен, хотя с таким давлением и тахикардией его полностью исключать нельзя.

Я хмыкнул.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… – я процитировал в ответ Шекспира.

– Говоря об обычной инфекции, вы правы, – продолжил я. – В большинстве случаев те же клостридии делают именно вашу картину, когда ткани раздувает от газа. Но их семейство большое. Есть штаммы, которые почти не дают газа, зато гонят чистый яд – токсемия колоссальная. Бедная кислородом гематома для них – идеальный инкубатор. Локальное размножение в гематоме, а токсины распространяются системно. Поэтому прокальцитонин может отставать. А еще и влияют другие факторы – человек на гормонах, ослабленный кровоток, антибиотики – это дополнительно смазывает картину. Бывали случаи, когда пациенты умирали от бактериемии, но прокальцитонин оставался очень низким. О причинах такого до сих пор спорят. Возможности человеческого организма в создании помех врачам, пытающихся его вылечить, безграничны!

– Нет тошноты – однако это не желудочная интоксикация, – добавил я. – Насчет боли… Боль была вчера. А потом нервные окончания погибли, и она ушла.

– Вы считаете…– хмуро произнес Костенко.

– Токсин-продуцирующая анаэробная инфекция. В гематоме, без выраженного гноя, с минимальной внешней симптоматикой. Но с сильным выбросом токсинов в кровь. На основе того, что мы наблюдаем, это самое реалистичное объяснение.

Костенко снял очки и потёр переносицу.

– То есть все-таки клостридии?

– Возможно. Или другие токсигенные анаэробы. Точно скажу, когда увижу мазок.

– Я все равно в этом не уверен, – упрямо сказал Волков.

– Нужна немедленная ревизия. Радикально проверить. Биопсия, мазки-отпечатки. Прямо сейчас, – проигнорировал я неуверенность Волкова.

Тот переглянулся с Костенко.

– У него сердце, мерцалка, – произнес Волков. – Операция сейчас – убийство. Давление рухнуло. Считаю, что это больше всего похоже на кардиогенный шок. Я собирался звать кардиологов, грузить его инотропами, чтобы хоть как-то поднять гемодинамику. А вы предлагаете дать наркоз и резать. Он же просто останется на столе.

– Без операции гарантированная смерть. Будем надеяться, что сердце выдержит.

Костенко развел руками.

– Готовим операционную.

Волков едва заметно, больше «для себя», пожал плечами, как бы говоря – ну раз поступило указание, буду выполнять.

Скоро мы стояли вокруг стола. Волков оперировал, ассистент – молодой хирург по фамилии Никитин. Анестезиолог (его имя, к своему стыду, я пропустил мимо ушей) был опытный, лет сорока пяти или больше. Лицо суровое, очень уверенное, дескать, и не таких на этом свете удерживал, как бы они не сопротивлялись. А вот хирурги, хотя и особо не нервничали, были весьма напряжены.

Еще на мероприятии присутствовали две операционные сестры – Оля и Маша. Оля аппетитно пухленькая, а Маша аппетитно стройненькая. И анестезистка Катя – тоже очень симпатичная. Сговорились они, что ли.

…Волков рассёк кожу, развёл края раны. Ткани выглядели почти нормально.

– Пока ничего, – сказал он. – Грануляции, фасция…

– Глубже, – попросил я.

Он пошёл глубже, рассекая апоневроз. И тогда мы увидели.

Ткани имели странный сероватый оттенок – не некроз, не явное воспаление, а что-то промежуточное, тусклое, неживое. Мышцы здесь потеряли упругость и напоминали переваренное мясо. Хирург без микробиологического опыта мог бы списать это на ишемию.

– В паховый канал, к внутреннему кольцу, – негромко скомандовал я. – Туда, где было ущемление.

Волков поменял скальпель на ножницы, аккуратно расслаивая клетчатку. Ткани подались, открывая скрытую полость.

Это и была та самая гематома. Но она не вылилась наружу потоком крови или гноя – именно поэтому на КТ и было «сухое» ложе. Кровь свернулась, превратившись в плотный, желеобразный сгусток тёмно-вишнёвого, почти дегтярного цвета. Он намертво спаялся с окружающими фасциями.

Волков осторожно подцепил край сгустка пинцетом. Гематома оказалась рыхлой, пористой, как губка. Из-под неё не ударил зловонный запах привычного гноя, но в воздухе операционной неуловимо потянуло чем-то тяжелым, сладковатым. В старые времена этот запах описывали как «мышиный».

– Ничего себе… – выдохнул Никитин, наклоняясь ближе.

На срезе этого тёмного сгустка, в самой его сердцевине, тускло поблескивали крошечные пузырьки газа. Бактерии превратили свернувшуюся кровь в свой идеальный, изолированный от кислорода инкубатор.

– Да, – сказал я, глядя на эту тихую катастрофу. – Вот и ваша сухая гематома. Превратилась в фабрику токсинов. Работает в три смены, без перерывов и выходных. Около цеха доска почета с фотографиями передовиков производства.

– Она проросла в мышцы, – мрачно произнес Волков.

Он начал иссекать мертвый сгусток.

– Ткань просто расползается под инструментом… Вы были правы. Тут вообще ничего живого не осталось.

Я взял предметное стекло и приложил его, сделав мазок-отпечаток. Потом ещё один, и ещё…

– Продолжайте, – сказал я. – Скоро приду.

В реанимации была своя экспресс-лаборатория, поэтому идти мне было недалеко.

Я пошел к микроскопу, зафиксировал мазок, окрасил по Граму. Руки работали почти автоматически. Эти движения я повторял тысячи раз.

Под объективом я увидел то, что ожидал.

Толстые, окрашенные в сине-фиолетовый цвет палочки выстроились частоколом на фоне абсолютно пустого поля. Клостридии! Какая разновидность, на глаз не скажешь. Но, вероятно, либо Clostridium novyi – она вызывает «отечную» форму гангрены, газа дает очень мало, зато гонит чудовищное количество токсина, либо Clostridium septicum. Эта – источник нетравматической гангрены. Живет в кишечнике и прорывается в ткани именно тогда, когда с кишкой что-то не так (ишемия, ущемление, опухоль). Как раз наш случай. Газа тоже меньше, чем от классической Clostridium perfringens, а убивает не хуже.

И ни одного лейкоцита. Ни одного. Когда токсин растворяет лейкоцит, от него часто остается только полупрозрачный, разорванный контур – так называемая «тень».

Теней в этом царстве мертвых было много.

А Харона не видно. Клостридии и его сожрали.

Я вернулся в операционную. Близко к операционному столу подходить не стал, так как уже нестерилен.

– Что там? – спросил Волков, не отрываясь от работы.

– Клостридии, – ответил я. – Скорее всего, Clostridium septicum. Лейкоцитов нет – токсины их уничтожили.

Я показал ему, вытянув руку, стекло. Хотя смысла в этом особого не было – без микроскопа ничего не разглядеть.

– Вот из-за чего все.

– А откуда они взялись? Из кишечника? – спросил Никитин. – И, насколько я знаю, метронидазол активен против них. Хотя теперь я уже ни в чем не уверен.

– Да, вероятно именно так. Они живут в кишечнике у многих людей, а иногда бывают и в кожной флоре промежности. Его оперировали с чем? С ущемлением грыжи. Несколько часов кишка была без нормального кровотока. Ишемия разрушила слизистый барьер, произошла бактериальная транслокация. Кишка потом порозовела, но анаэробы уже просочились в ткани пахового канала. Гематома стала для них идеальным инкубатором. А насчет метронидазола – он плохо проникал в гематому, в бессосудистую полость.

– Я пошел мыться заново, – добавил я.

Операция длилась ещё три часа. Волков иссекал изменённые ткани – сантиметр за сантиметром, слой за слоем. Анестезиолог, не отрываясь от экрана, титровал норадреналин, удерживая среднее давление едва выше критической границы. Сердце работало на высоких оборотах – тахикардия держалась под сто двадцать, но ритм пока сохранялся. Пару раз к нам заглядывал в дверь Костенко, спрашивал, как тут что. Узнав, что версия с инфекцией гематомы подтвердилась, с угрюмым облегчением вскинул руки. Далеко не факт, что такому диагнозу стоит радоваться, но, с другой стороны, причину все-таки нашли.

Теперь надо эту причину аккуратно придушить.

К утру всё было закончено. Волков установил дренажи, рана осталась открытой для аэрации (кислород неплохо убивает анаэробов) и для повторных ревизий. Он вообще-то молодец – и все сделал грамотно, и ошибку свою признал (в наше время это умение доступно немногим). Толк из него будет.

– Меняем антибиотики, – сказал я. – Высокие дозы пенициллина G в комбинации с клиндамицином. До результатов посевов – расширенное покрытие. Очаг убрали, теперь надо полноценную ресусцитацию – кристаллоиды болюсами, лактат в динамике, вазопрессоры по необходимости. Если почки не потянут – подключить гемофильтрацию. Сыворотку не стоит, даже если она у вас есть, с его заболеваниями это лотерея.

Никитин улыбнулся. Это было заметно даже под маской.

– Все прошло неплохо. А мы боялись, что сердце не выдержит.

– Выдержало, – ответил я.

И в этот момент что-то произошло.

Сначала я подумал, что это усталость – ночь без сна, напряжение, возраст. Но потом боль пришла по-настоящему. Она родилась где-то в центре груди и начала расползаться в левую руку, в челюсть, в спину. Это было похоже на то, как будто кто-то медленно сжимает сердце в кулаке, сжимает всё сильнее и сильнее, и ты не можешь вдохнуть, потому что воздух вдруг стал твёрдым.

Я попытался опереться о край стола, но рука не послушалась. Вокруг меня лица – Волков, Никитин, анестезиолог, операционные сестры – начали расплываться, терять чёткость. Кто-то крикнул моё имя. Потолок операционной качнулся и поплыл куда-то вбок.

А потом не стало ничего.

Я умер за операционным столом. Это я понял совершенно отчётливо. Полвека медицинской практики закончились.

Но потом я очнулся.

Первое, что почувствовал – холод. Каменный петербургский холод, пробирающий до костей даже сквозь одежду. Спина упиралась во что-то твёрдое, и в ноздри била смесь запахов, которой я не чуял десятки лет: керосин, извёстка, и что-то ещё, какая-то затхлая сырость старых подъездов.

Я попытался открыть глаза. Веки слушались с трудом, словно налитые свинцом. Сквозь мутную пелену я различил высокий потолок с лепниной, тусклый свет, пробивавшийся откуда-то сбоку, и несколько склонившихся надо мной лиц.

– Очухался, кажись, – произнёс кто-то хриплым басом.

Лица постепенно обретали чёткость. Их было четверо. Первый – немолодой мужчина лет шестидесяти, с окладистой бородой, в каком-то странном фартуке поверх старомодной рубахи. Дворник, машинально определил я. Настоящий дореволюционный дворник. Хоть картину маслом с него пиши. Второй – крепкий тип лет тридцати пяти или сорока, с перебитым носом и цепким взглядом, одетый в темный, немного мятый пиджак Лицо его выражало скорее любопытство, чем беспокойство, а движения были резкими, нервными. Бандит, подумал я, и сам удивился этой мысли. Третий – молодой мужчина, не старше тридцати, с добрым, немного грустным лицом. Чисто выбрит, аккуратен. Врач, понял я почему-то сразу, хотя объяснить эту уверенность не мог. Как там было у Киплинга – «мы с тобой одной крови»? Он смотрел на меня профессионально, оценивающе, однако с сочувствием.

И четвёртый. Этот был громаден – два метра ростом и весом под полтора центнера. Лет сорок пять, в темном сюртуке, жилете, с галстуком, с золотым пенсне на черном шнурке и массивным кольцом-печаткой на мизинце.

Его круглое лицо выражало крайнее неудовольствие, маленькие глазки буравили меня с нескрываемым раздражением.

По ощущениям – тоже врач… но с каким-то большим «но».

Тот, кого я мысленно окрестил бандитом, вдруг влепил мне пощёчину. Потом ещё одну. Несильно, но больно. В чувство, что ли, приводит? Так я вроде уже там!

– Э! Хватит! – рявкнул толстяк. – Не покалечь мне его!

Я попытался сесть. Голова кружилась, но несильно. Странно – после инфаркта (а это, несомненно, был обширный инфаркт), так быстро не приходят в себя. Да и вообще не приходят. А зачем меня перенесли сюда? Кто эти люди? Где Волков и остальные?

– Что с тобой? – недовольно спросил толстый, нависнув надо мной. – Такой молодой, а вздумал сознание терять! Мне такие секретари не нужны! Сейчас придёт ко мне пациент, ротмистр, а ты тут падаешь! Только попробуй ещё раз свалиться!

Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Секретарь? Молодой? Я хотел было возразить, что он слегка ошибся, мне семьдесят пять лет и я профессор, но что-то меня остановило. И насчет прихода ротмистра… так ведь старые воинские звания после революции отменили! Что вообще происходит?

Голова соображала еще с трудом. Мысли текли, как густой кисель.

Молодой врач негромко произнёс, глядя на толстяка:

– Алексей Сергеевич, с ним всё хорошо. Вероятно, просто нервное истощение. Недостаток сна. И питается на ходу.

– Паша! – рявкнул толстый так, что все вздрогнули. – Я и без тебя прекрасно знаю, отчего такое бывает! Когда захочу узнать, что ты думаешь – спрошу!

Павел – так, значит, звали его – смущённо потупился, но на его лице не появилось ни обиды, ни страха. Похоже, к такому обращению он привык.

Человек с перебитым носом подался вперёд, услужливо глядя на толстого:

– Если бы не заметил, что Вадим, выйдя из дверей, закачался, и не подхватил его – он бы скатился по лестнице и переломал бы себе все кости! Повезло, что я рядом оказался!

Ага, Вадим, автоматически отметил я. Правильно назвал мое имя.

Хотя злодейка-интуиция подсказывала, что это просто совпадение.

Павел протянул мне стакан воды. Я взял его и жадно выпил, чувствуя, как у меня пересохло горло. Вода была холодной, с привкусом железа. Такую воду я пил в детстве, у бабушки в коммуналке на Васильевском.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил Павел.

– Нормально, – ответил я и сам удивился своему голосу. Он был другим. Это голос молодого человека, лет двадцати пяти или около того.

Я огляделся. Мы находились на широкой лестничной площадке. Лестница была великолепна – настоящий петербургский модерн, с коваными перилами, с мраморными ступенями, потертыми от шагов. В высокое окно падал тусклый дневной свет, и я узнал его – петербургский, серый, будто процеженный через несколько слоёв тумана.

Я опустил взгляд на себя. На мне сюртук, брюки… одежда начала двадцатого века. Откуда она⁈ А потом я поднял руку, чтобы потереть лицо – и замер.

Рука – не моя. То есть она двигалась, когда я этого хотел, она чувствовала всё, к чему прикасалась, но это была не моя рука, а молодая. Рука двадцатилетнего человека.

Сердце забилось быстрее. Я заставил себя дышать ровно. Полвека в медицине научили меня контролировать себя в любых ситуациях.

Хотя к такому не готовился.

Я умер, понял я. Умер там, в двадцать первом веке, за операционным столом. Но почему-то оказался здесь. В Петербурге. В начале двадцатого века, до революции. В теле молодого человека, тоже по имени Вадим, который работает медицинским секретарём у этого жирного хама. Первоначальный владелец тела, получается, мертв.

Первым порывом было рассказать обо всём, объяснить, что произошло, но я тут же спохватился. Кому рассказать? Этим людям? Что я им скажу? Что я – пришелец из будущего? Что не так давно оперировал при помощи лазерного скальпеля⁈

На костёр меня, конечно, не отправят – времена инквизиции давно прошли. Но в психиатрическую больницу – запросто. А мне туда точно не надо.

Чем, кстати, в эти времена лечат душевнобольных? Я напряг память. Курсы истории психиатрии были очень давно, но кое-что мозг безрадостно вспомнил. Принудительная фиксация. Холодные ванны – чуть ли не ледяные, часами. Электросудорожная терапия в самом варварском её виде. Изоляция. А ещё бромиды, хлоралгидрат, опиаты. Полный набор удовольствий.

Нет. Определённо нет. Молчи, Вадим, молчи. Молчи и притворяйся. Если вдруг решишь, что тебе в жизни не хватает очень специфического садомазо – тогда вперед. А сейчас, пожалуй, не надо.

– Ходить можешь? – грубо спросил толстый, Алексей Сергеевич. – Если можешь – иди на своё место! Повторяю, сейчас придёт ко мне пациент! И он должен заплатить за приём! Если ты не встанешь, я вычту половину из твоего жалования!

Он зашел в дверь, дворник и похожий на бандита спустились вниз по лестнице. Со мной остался один Павел.

Я поднялся. Ноги держали. Они были молодыми, крепкими. Голова, однако, еще мутная. Мысли по-прежнему текли медленно, неспешно, в разные стороны, и указать им направление получалось с трудом. Павел осторожно поддержал меня под локоть. Интересно, кем он работает? Тоже у этого борова? Вероятно, его ассистент или младший коллега.

Я шагнул к двери – огромной, тяжёлой, из тёмного дуба, с бронзовой табличкой.

Врачъ Извѣковъ Алексѣй Сергѣевичъ. Пріемъ: отъ 10 до 12 час., отъ 4 до 7 час. Телефонъ № 3478.

Как все серьёзно. Судя по лестнице, по этой двери и табличке, Извеков был не просто врачом, а врачом очень успешным и богатым. Частная практика в шикарном доме на хорошей улице. Телефон в те годы роскошь, это я знал.

А я – его молодой секретарь Вадим. Пока без фамилии, без прошлого, с туманным будущим.

Вот так закинула судьба!

Я сделал выдох и приоткрыл дверь.

За ней было темновато. Пахло воском, кожей, одеколоном и чем-то медицинским – карболкой, что ли. Различались лишь смутные очертания мебели.

Ладно, подумал я. Будем разбираться.

* * *

От автора:

Периодически в конце глав я буду выкладывать рисунки, схемы, газетные заметки и прочее для иллюстрации романа и чтобы показать атмосферу Петербурга начала 20 века. Будут и подобные объявления, очень характерные для того времени)

Глава 2

Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.

А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету – мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.

Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.

Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом – латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая – для тростей, а третья – для зонтов.

Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.

Приёмная.

Судя по всему, здесь находится мое место работы.

Высокие потолки – как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное – и газовое, и электрическое.

Кожаный диван у стены. Два кресла – того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.

Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.

Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.

Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет – день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.

На стене висели анатомические таблицы – нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.

Рядом с таблицами – дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих – «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.