Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Да, Алексей Сергеевич у себя, – ответил я. – Но приём ведётся только по предварительной записи. Как вас представить? И, простите, но в верхней одежде проходить к доктору не принято…

Старик посмотрел на меня и тихо улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно мягкая, почти добрая.

Он не успел ответить.

В приёмную буквально выбежал Извеков. Я никогда не видел его таким. Его громадная туша двигалась с совершенно несвойственной ей резвостью, лицо вытянулось, рот приоткрылся. Наверное, кабинетная дверь была открыта, и он услышал наш разговор.

– Евгений Аркадьевич! – выдохнул он. – Какая неожиданность… Какая честь…

Он словно стал ниже ростом. Плечи опустились, голова втянулась в воротник, и этот двухметровый человек вдруг начал производить впечатление чего-то мелкого, суетливого.

– Прошу вас, проходите… В кабинет, или может быть ко мне? Там удобнее, я распоряжусь насчёт чая…

– Спасибо, Алексей, – всё так же спокойно ответил старик. – Если только твой секретарь мне разрешит.

Он снова улыбнулся, глядя на меня.

Извеков побагровел. Его маленькие глазки налились кровью, и он повернулся ко мне.

– Ты что? – прошипел он. – Ты не пускал ко мне Евгения Аркадьевича? Ты уволен! Слышишь? Уволен! Убирайся отсюда немедленно!

Я почувствовал, как холодеют руки. Не от страха – от неожиданности. Вот так, значит. Одно слово – и на улицу.

– Полно, полно, – мягко сказал старик, положив руку на локоть Извекова. – Успокойся. Он просто меня не узнал. Откуда ему меня знать?

– А надо узнавать! – буркнул Извеков, но уже тише, слегка успокоившись. – Надо!

– Алексей, – прервал его гость всё тем же ровным голосом. – Успокойся и не говори глупостей. Ты мне нужен. Срочно. Сейчас поедем.

Извеков моргнул.

– Разумеется, Евгений Аркадьевич. Конечно.

– Я подожду тебя на улице. Не задерживайся.

Старик с улыбкой кивнул мне и пошел к выходу.

Извеков метнулся в кабинет. Я слышал, как он там чем-то гремит, что-то роняет, бормочет сквозь зубы. Через минуту он появился снова – уже в пальто, с чёрным кожаным саквояжем в руке. Докторский чемоданчик. Значит, не светский визит.

Он остановился передо мной и посмотрел, как на врага.

– Ты что, никогда его не видел? – спросил он. – Или тебе память отшибло, когда свалился?

Я промолчал. Что тут скажешь?

– Ладно, – бросил Извеков. – Слушай внимательно. Сейчас поедешь в Мариинскую, найдёшь Кострова. Объяснишь ему ситуацию. Скажешь, что меня не будет до конца дня, скорее всего. Пусть примет тех, кто придёт сегодня. Там люди простые, ничего непонятного. Справится.

Он двинулся к двери, затем обернулся.

– И чтоб всё было в порядке. Понял?

Не дожидаясь ответа, Извеков выбежал, чтобы не заставлять страшного Евгения Аркадьевича ждать.

Я остался один в тихой приёмной. За окном проехала пролётка. Где-то хлопнула дверь.

Затем я быстро оделся и тоже выбежал на улицу.

Там моросил мелкий осенний дождь, превращавший петербургские мостовые в скользкое зеркало. Серое небо давило на город, и в воздухе висела пробирающая до костей сырость. Я огляделся в поисках извозчика.

У края тротуара, поодаль от парадного входа, стояла пролётка. Извозчик – плотный мужик лет пятидесяти в засаленном армяке и помятом картузе – дремал на козлах, опустив голову на грудь. Лошадёнка его, гнедая кобыла с проседью на боках, флегматично переступала с ноги на ногу, позвякивая сбруей.

– Эй, любезный! – окликнул я, подбегая.

Извозчик вздрогнул, приподнял картуз и уставился на меня мутными со сна глазами.

– Чего изволите, барин?

– В Мариинскую больницу. Быстро.

Он почесал бороду, оценивающе оглядел меня с головы до ног.

– Это которая на Литейном? Рядом совсем, барин. Пешком дойдёте за пять минут.

– Тебе-то что⁈ Совсем обленился, не нужны деньги? Знаю, что рядом. Сказано – быстро! И без разговоров!

Извозчик испугался и оживился одновременно. Осознал, что так разговаривать нельзя.

– Садитесь, барин, мигом домчим!

Я запрыгнул в пролётку. Сиденье было продавленным, кожаная обивка местами протёрлась до дыр. Извозчик причмокнул, тронул вожжи, и кобыла нехотя двинулась с места. Похоже, ленивая в своего хозяина.

Мы ехали по Литейному. Экипажи, телеги, редкие прохожие под зонтами – обычная картина дождливого петербургского дня. Извозчик, посмотрев на меня, хлестнул вожжами, и лошадь перешла на рысь. Пролетка запрыгала на булыжниках.

Мариинская больница показалась через пару минут. Длинное трёхэтажное здание жёлтого цвета с белыми колоннами у главного входа тянулось вдоль проспекта. Старейшая городская больница Петербурга – сто лет истории, сто лет человеческих страданий и надежд. Фасад строгий, классический, без украшений. Над входом виднелась вывеска с золочёными буквами, потускневшими от времени и петербургской сырости.

– Тпру! – извозчик натянул вожжи. – Приехали, барин.

Я спрыгнул на мостовую и расплатился.

– Благодарствую, барин, – он ловко поймал монету и спрятал ее куда-то в недра армяка. – Ежели обратно надо будет – я тут постою.

– Хочешь – постой, – бросил я через плечо и поспешил к входу.

Тяжёлая дубовая дверь открылась с трудом, впустив меня в просторный вестибюль.

Опять этот запах карболки. Густой, едкий, он пропитал здесь всё: стены, пол, потолок. К нему примешивались сырость, исходившая от каменных плит, и что-то ещё – неуловимый, но безошибочно узнаваемый больничный дух, который не спутаешь ни с чем.

Вестибюль был полон людей. У стен на деревянных скамьях сидели больные – бледные, измождённые, с потухшими глазами. Мимо них сновали санитарки в серых платьях и белых передниках, студенты-медики в форменных тужурках с блестящими пуговицами, посыльные с какими-то свёртками и коробками. Гул голосов, шарканье подошв по каменному полу, далёкий стон из коридора – всё это сливалось в монотонный больничный гомон.

Я огляделся в поисках швейцара и почти сразу заметил его – пожилого человека в форменной куртке с медными пуговицами, сидевшего на стуле недалеко от дверей. Лицо его было обветренным, изрезанным морщинами, а выправка выдавала бывшего военного. На груди поблёскивала какая-то медаль – должно быть, ещё с турецкой войны.

– Простите, – обратился я к нему, слегка приподняв шляпу. – Мне нужен доктор Павел Костров.

Швейцар поднял на меня глаза.

– Костров? – переспросил он, пожевав губами. – Это который с внутренних болезней?

– Да, именно.

– Ааа, знаю такого. Молодой ещё, но дельный. – Швейцар помолчал, словно припоминая что-то. – В перевязочной он сейчас, должно быть. По правому коридору идите, там лестница будет с чугунными перилами. Поднимитесь на второй этаж – и сразу увидите.

– Благодарю вас.

Я двинулся в указанном направлении. Правый коридор оказался длинным и сумрачным. Высокие потолки со следами протечек, стены, выкрашенные в казённый зеленовато-серый цвет, местами облупившийся. По обеим сторонам тянулись двери – деревянные, массивные, с табличками, надписи на которых едва читались в тусклом свете. Откуда-то доносились приглушённые стоны, звяканье инструментов, голоса врачей.

Лестница нашлась в конце коридора – широкая, каменная, с тяжёлыми чугунными перилами, отполированными тысячами рук. Я поднялся на второй этаж, чувствуя под ногами истёртые ступени.

Здесь запах карболки был ещё сильнее. Я прошёл мимо нескольких палат – через приоткрытые двери мелькали ряды железных кроватей, белые простыни, серые лица больных. Где-то плакал ребёнок. Санитарка с тазом грязных бинтов пронеслась мимо, едва не задев меня локтем.

Перевязочную я нашёл почти сразу – над дверью висела табличка с соответствующей надписью. Я уже собирался постучать, когда дверь распахнулась, и из неё вышел Костров.

Повезло.

Он был в белом халате, испачканном чем-то бурым, скорее всего, йодом. Лицо усталое, под глазами залегли тёмные круги. Явно не выспался сегодня. Увидев меня, он нахмурился.

– Привет. Что-то случилось?

– Алексея Сергеевича срочно забрал Евгений Аркадьевич, – сообщил я. – Извеков просил вас подменить его на приёме.

– Понятно, – сказал он коротко. – Подождите минуту, я предупрежу старшего врача.

Он скрылся за соседней дверью. Я остался стоять в коридоре, гадая, как это возможно – так просто уйти с работы в городской больнице посреди дня. Ведь здесь больные, перевязки, обходы…

Не прошло и минуты, как Костров вернулся, уже без халата, в сюртуке и с шляпой в руках.

– Идёмте, – сказал он, направляясь к лестнице. – У нас договорённость с главным врачом: если Алексей Сергеевич вызывает, мне не чинят препятствий.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Дождь усилился, барабаня по лужам и козырькам крыш. Костров махнул рукой ближайшему извозчику (им оказался как раз тот, кто привез меня сюда), и через полминуты мы уже тряслись в пролётке по направлению к кабинету Извекова.

Костров явно нервничал. Заметив, что я это вижу, сказал:

– Мне тяжело с некоторыми пациентами Алексея Сергеевича. Некоторые из них… очень своеобразные.

* * *

Глава 11

Костров устроился в кабинете хозяина с видом человека, которому предстоит неприятная, но необходимая работа. Я видел, как он осторожно, почти с опаской, опустился в массивное кресло Извекова. Будто опасался, что оно его проглотит. То есть он не боялся принять посетителей, но подменять своего начальника ему явно не нравилось.

Первый пациент явился, как и было записано, в двенадцать. Я впустил его в приёмную и попросил обождать, пока доложу доктору. Человек этот сразу показался мне странным – вернее, странным было его появление здесь, у Извекова.

Лет пятидесяти, в поношенном, хотя и аккуратном сюртуке, с тем особенным выражением лица, какое бывает у мелких чиновников, всю жизнь просидевших за одним столом. Воротничок чистый, но уже пожелтевший от многочисленных стирок. Ботинки стоптанные, хотя и начищенные до блеска. Типичный коллежский регистратор или что-то в этом роде – человек, которому визит к дорогому частному врачу должен был стоить половину месячного жалованья.

– Пожалуйте, – я распахнул дверь кабинета.

Посетитель – как выяснилось позже, Семён Прохорович Чухнин, письмоводитель из какой-то конторы – вошёл и тут же остановился, растерянно оглядываясь.

– А где же Алексей Сергеевич?

Я притворил дверь и остался слушать.

– Алексей Сергеевич в отъезде, – донёсся спокойный голос Кострова. – Я его коллега, доктор Костров. Чем могу служить?

– В отъезде? – В голосе Чухнина слышалось неподдельное огорчение. – Вот незадача-то…

– Присаживайтесь, прошу вас. Расскажите, что вас беспокоит.

Скрипнул стул. Потом – тяжёлый вздох.

– Да я, знаете ли, к Алексею Сергеевичу привык уже. Как увижу его – так, ей-богу, наполовину уже выздоровел! Глыба, а не человек! Посмотрит этак строго, скажет что-нибудь своим басом – и сразу чувствуешь: вот он, настоящий доктор, всё знает, всё вылечит.

– Понимаю, – мягко ответил Костров. – Но я постараюсь вам помочь. На что жалуетесь?

– Да вот, насморк замучил. Третью неделю уже. Нос заложен, голова тяжёлая, ночью не сплю толком – дышать нечем. На службе уже косятся – сморкаюсь без конца, неприлично даже.

– Позвольте осмотреть.

Наступила тишина. Костров смотрел молча, сосредоточенно, лишь изредка прося пациента повернуть голову или открыть рот.

– Катар верхних дыхательных путей, – наконец объявил он. – Ничего опасного, но лечить нужно, иначе затянется ещё на месяц.

– И что же прикажете делать?

– Во-первых, паровые ингаляции – тёплые, с шалфеем. Дважды в день, утром и вечером, минут по десять. Накрываетесь полотенцем над тазом с горячим отваром и дышите.

– Понял!

– Во-вторых, промывание носа. Тёплая вода с солью – чайная ложка на стакан. Втягиваете одной ноздрёй, выпускаете другой.

– Масляные капли с миндальным маслом – по три капли в каждую ноздрю перед сном. И смазывать нос изнутри борным вазелином, чтобы не сохла слизистая.

– И это всё?

– Почти. Тёплое питьё – молоко с мёдом хорошо помогает. Не курите. Шею держите в тепле, избегайте сквозняков и переохлаждения.

В принципе разумно, подумал я. Именно так и следовало бы лечить банальный ринит в эпоху до антибиотиков. Симптоматическая терапия, поддержка организма, время. Ничего лишнего, ничего вредного.

Но Чухнин, судя по звуку, не разделял моего одобрения. Стул скрипнул, пациент заёрзал.

– А вот Алексей Сергеевич, – начал он, – прописывал мне какой-то свой эликсир. Дорогущий, конечно, но зато чувствуешь, что это настоящее лекарство! Прямо так и пробирает! Чувствуешь себя лучше, когда принимаешь что-то такое… дорогое… горькое!

Я вздохнул. Вот она, психология во всей красе. Дорогое – значит действенное. Горькое – значит настоящее лекарство. И уже неважно, помогает или нет.

– Попробуйте пока это, – спокойно сказал Костров. – А если через две недели не станет лучше, Алексей Сергеевич вернётся и пропишет вам своё средство.

– Ну, разве что так…

Зашуршала бумага – Костров, видимо, выписывал рецепт.

Вернувшись, Чухнин спросил у меня:

– Как поживает Алексей Сергеевич?

– Отлично, – заверил я его. – Просто замечательно. Лучше всех.

И молча проводил его до двери.

Вот как это работает! Вот почему Извеков процветает. Люди сами хотят быть обманутыми. Им нужен театр – величественный доктор, дорогое снадобье, жуткий вкус настоящего лекарства. Им не нужно выздоровление, им нужно ощущение лечения.

Получается, Извеков даже не совсем мошенник – в том смысле, что он даёт людям именно то, чего они хотят. Желаете красивую склянку с золотой этикеткой? Пожалуйста. Хотите платить бешеные деньги за чувство, что о вас позаботились? Извольте. Алексей Сергеевич рад стараться.

За большие деньги, разумеется.

Второй пациент прибыл через час – солидный пожилой купец с окладистой седой бородой и брюшком, туго обтянутым жилетом. Этот явно мог себе позволить визит к любому врачу Петербурга.

– Судороги, доктор, – жаловался купец. – В икрах, по ночам. Проснусь – а ногу свело так, что хоть криком кричи. Жена пугается, думает – помираю.

– Как давно это началось?

– Да с середины лета, почитай. Сначала редко было, а теперь почти каждую ночь.

– Как питаетесь? Много ли ходите?

– Да что там ходить? В лавке сижу, потом домой в пролётке. Ем хорошо, грех жаловаться.

Костров задавал ещё вопросы – о других болезнях, о привычках, о том, сколько купец пьёт чаю и водки. Потом осматривал ноги – пациент кряхтел и охал.

– Думаю, ничего опасного, – наконец сказал Костров. – Пропишу вам тёплые ванны для ног перед сном. Растирание икр камфорным маслом. И постарайтесь больше двигаться. Делать хотя бы прогулки по вечерам.

Купец забурчал что-то одобрительное. Это его устраивало. Процедуры ясные, даже приятные.

А я стоял за дверью и думал: магний. Ночные судороги в икроножных мышцах – классический симптом дефицита магния. В моё время это был бы один из первых вопросов, о котором думает любой грамотный терапевт. Однако здесь, в 1904-м, о минеральных дефицитах знали мало. Хотя были минеральные воды и магнезиальные источники.

Костров тем временем заканчивал приём, прощался с пациентом. Купец ушёл, довольный и успокоенный.

Я выждал минуту. Потом решился.

– Павел Михайлович, – я вошёл в кабинет, стараясь выглядеть как можно более скромно, – можно вас отвлечь на минуту?

Костров поднял голову от бумаг:

– Конечно, можно. Что случилось?

– Я вот думал о том купце… с судорогами. Извините, дверь была закрыта неплотно, я кое-что услышал…

– И что же?

Я помедлил, подбирая слова. Нельзя говорить слишком уверенно и компетентно – это вызвало бы оторопь.

– Я читал в журналах… там писали, что ночные судороги иногда бывают от недостатка каких-то веществ в организме. И магний упоминался. А что, если бы прописать этому купцу, например, магнезиальные воды – ессентуки там, или что-то подобное? Глядишь, и помогло б.

Костров смотрел на меня с изумлением. Несколько секунд он молчал.

– Откуда ты это взял? – наконец спросил он.

Манера общения его была все-таки забавной. Он обращался ко мне то на «ты», то на «вы», по-всякому. Хотя, согласно нынешних правил, вполне мог на «ты». Статус у него выше. Целый доктор, а я всего лишь скромный секретарь.

Я пожал плечами:

– Читаю много. Журналы медицинские, что Алексей Сергеевич выписывает. И думаю над этим. Мне интересно.

– Интересно? – Костров прищурился. – Интересно о медицине думать?

– А что тут такого? Я же в приёмной сижу, пациентов вижу, иногда слышу, на что они жалуются. Поневоле начнёшь задумываться.

Доктор помолчал, постукивая пальцами по столу.

– Совет, в принципе, хороший, – признал он наконец. – Хоть я и не уверен полностью, что магний напрямую связан с судорогами. Но минеральные воды в любом случае не повредят… а пользу могут принести. Но все-таки, откуда такие познания? Я и сам журналы читаю, но об этом не встречал ничего.

Я неопределенно развел руками.

– Читаешь, значит – повторил Костров задумчиво. – Что ж, похвально. Но будь осторожен – Алексей Сергеевич не любит, когда ему дают советы.

– Я знаю, – ответил я. – При нём и не заикнусь.

Костров кивнул, а потом предложил вместе пообедать и поговорить. Я радостно согласился, хотя виду не подал. На этой работе с мошенником-доктором и бандитом в его подчинении Костров казался мне островком нормальности.

Мы вышли на Литейный. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, и город выглядел почти приветливо. Костров шёл рядом, заложив руки за спину, и молчал – видимо, обдумывал что-то.

– Тут много мест неподалёку, – наконец сказал он. – Трактир Палкина на углу Невского. Но это дорого. Есть кухмистерская поближе, на Бассейной. Там, конечно, проще, но кормят сытно и подешевле. Для нас с вами – в самый раз.

Я кивнул. Кухмистерская так кухмистерская. Мне было всё равно, где есть – меня интересовал разговор.

Мы свернули и через несколько минут оказались перед неприметным заведением с вывеской «Обеды и ужины. Кухмистерская Е. П. Соловьёвой». Внутри пахло щами, жареным луком и чем-то мясным. Несколько столов были заняты – чиновники в вицмундирах, какие-то приказчики, двое студентов в форменных тужурках. Публика приличная, но без претензий.

Мы сели у окна. Подавальщица в белом переднике принесла меню – листок бумаги с написанными от руки блюдами. Костров заказал щи, котлеты с гречневой кашей и чай. Я попросил то же самое.

Когда подавальщица ушла, Костров посмотрел на меня внимательно, словно решаясь на что-то.

– Вадим Александрович, – начал он снова на «вы», – я хотел вам сказать… То, что вы сегодня сказали насчет магния… Это верно. Сейчас я это уже понимаю.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть скромно.

– Просто показалось, что он может иметь смысл.

– Нет, не просто. – Костров покачал головой. – Вы, похоже, действительно увлеклись медициной. Не каждый секретарь даёт такие умные советы врачу. Признаться, я изумлен.

Принесли щи – горячие, наваристые, с говядиной. Я взял ложку.

– Да, – сказал я. – Увлёкся. Это правда.

– И давно?

– Не слишком. Я хочу стать врачом, Павел Михайлович. Лечить людей. По-настоящему лечить, а не просто бумаги переписывать.

Костров посмотрел на меня с уважением.

– Это серьёзное желание, – сказал он. – И похвальное. Но вы понимаете, что для этого нужно?

– Образование. Диплом.

– Именно. – Он кивнул. – Вам нужно поступать в университет. На медицинский факультет. Это как минимум пять лет учёбы, Вадим Александрович. Пять лет лекций, практики, экзаменов. И это если вас примут на следующий год.

Пять лет. В моей прошлой жизни я провёл в медицинском институте шесть лет, потом интернатура, потом ординатура, потом десятилетия практики и диссертации. Перспектива снова сесть за парту на пять лет казалась невыносимой. Не потому что боялся учёбы – не хотелось терять время. Там, за стенами этой кухмистерской, люди болели и умирали от болезней, которые я мог бы лечить. Если бы только имел право.

– Пять лет – это очень долго, – сказал я.

– Есть другой путь, – Костров заговорил тише. – Можно обучиться на фельдшера. Это быстрее – года два, может, три. Но фельдшер, как вы понимаете, это не врач.

– Знаю. Фельдшер может оказывать только ограниченную помощь. И статус у него невысок.

– Именно. – Костров отодвинул пустую тарелку из-под щей. – Фельдшер работает под присмотром врача, не может самостоятельно ставить диагнозы, назначать серьёзное лечение… Это не то, чего вы хотите, верно?

Принесли котлеты. Я взял вилку, попробовал. Мысли крутились вокруг одного: как получить право лечить, не теряя пять лет?

– Павел Михайлович, – сказал я, – а если сдать экзамены экстерном?

Костров поднял брови.

– Экстерном?

– Да. У меня очень хорошая память. Я отлично учился в школе. Думаю, что мог бы подготовиться самостоятельно и сдать университетские экзамены, не посещая лекции. Такое ведь возможно?

Костров помолчал, обдумывая мои слова. За соседним столом студенты о чём-то спорили, гремя посудой.

– Возможно, – наконец сказал он. – Теоретически возможно. Но это очень проблематично, Вадим. Очень. Экстернат – это не просто сдача экзаменов. Нужно получить разрешение, нужны рекомендации, нужно убедить комиссию, что вы достаточно подготовлены… – Он замялся. – Впрочем, есть человек, который мог бы решить этот вопрос.

– Кто?

– Алексей Сергеевич.

Я мысленно выругался. Опять все уперлось в этот необъятный живот Извекова.

– У него есть связи во всех университетах, – продолжал Костров. – Он знает нужных людей. Если он захочет помочь, то сможет устроить экстернат. Поэтому вам ни в коем случае не нужно ссориться с Алексеем Сергеевичем. Понимаете?

Я понимал. Слишком хорошо понимал.

– А когда он меня отпустит? – спросил я. – С места секретаря?

Костров отвёл глаза.

– Не знаю, – тихо ответил он. – Алексей Сергеевич такой человек… Если ему что-то нужно, о других он думает в последнюю очередь. Поэтому сколько это будет тянуться – непонятно. Вы его очень устраиваете, Вадим Александрович. И в этом, как ни странно, ваша проблема.

Я отодвинул тарелку с недоеденными котлетами. Аппетит пропал окончательно.

– А если я уйду сам? – спросил я. – Просто уйду и попробую поступить самостоятельно?

Костров посмотрел на меня так, словно я сказал что-то очень глупое.

– Тогда Алексей Сергеевич обидится, – сказал он. – И с лёгкостью сделает так, что путь в медицину будет для вас закрыт. Навсегда.

– Он может это сделать?

– Разумеется. – Костров понизил голос почти до шёпота. – Он очень уважаемый врач в Петербурге. С огромными связями. А уж если он обратится к своему дяде…

Я сделал вид, что задумался, хотя внутри всё напряглось. Дядя. Интересно.

– Дядя Алексея Сергеевича… – произнёс я осторожно. – Да, большой человек.

Я надеялся, что Костров продолжит рассказывать о дяде. Так и случилось.

– Евгений Аркадьевич Извеков, – сказал Костров будто самому себе, – не просто большой человек. Он действительный статский советник. Четвёртый класс. Вы же понимаете, что это значит.

Я понимал. Четвёртый класс – это генеральский чин. Это «ваше превосходительство».

– И дело даже не в том, что четвертый класс. В тысячу раз важнее, где он работает. Он – Вице-директор Департамента общих дел МВД, – задумчиво продолжал Костров. – Курирует весь Медицинский надзор. То есть все лечебницы в столице. Лицензии, санитарные комиссии, врачебные расследования – всё так или иначе проходит через него.

Теперь многое становилось понятным. Вот почему Извеков мог позволить себе такую роскошную квартиру, такую практику, таких пациентов. Вот откуда эта наглость и уверенность в безнаказанности.

– Дворянство у Евгения Аркадьевича потомственное, – произнес Костров, будто напоминая мне, – он свой среди высших чиновников МВД, городских голов, ректоров университетов, председателей врачебных советов… Он может решить любую проблему в Петербурге. Любую.

– Именно он поднял Алексея Сергеевича так высоко?

– Да. – Костров удивленно поднял брови – мол, как это собеседник такого не знает. – Без дяди Алексей Сергеевич, может, вообще не пошёл бы в медицину. А так понял, что здесь деньги. И дворянство ему дядя сделал. Не потомственное, личное, но всё же. Алексей Сергеевич это любит… чтобы статус.

Я молчал, переваривая информацию. Картина складывалась всё более отчётливая и всё более мрачная. Извеков был не просто недобросовестным врачом. Он – часть системы, корни которой уходили на самый верх. Если что-то пойдет не так, бороться с ним означало бороться с его дядей, а тот…

– И, как я понимаю, – сказал я медленно, – всякие вопросы, за которые платят, Евгений Аркадьевич тоже решает. В том числе через своего племянника.

Костров побледнел. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не слышит ли кто, и подался ко мне через стол.

– Об этом надо молчать, – прошипел он. – Понимаете? Молчать. Иначе станет опасно.

– Опасно?

– Вы думаете, Алексей Сергеевич просто так держит при себе такого человека, как Кудряш? – быстро и тихо произнес Костров. – Многие не любят Алексея Сергеевича. Многие. Но и у многих из них случались… эээ… проблемы.

– Какие проблемы?

– Разные. – Костров сглотнул. – То хулиганы нападут на улице и отправят в больницу на долгое лечение. То квартира сгорит. То ещё что-нибудь… Кудряш сидел раньше в тюрьме. За что – не знаю, но точно сидел.

Я мысленно представил Кудряша. Да, этот человек вполне мог ломать кости, поджигать квартиры, и кто знает, что еще.

– Понимаю, – сказал я. – Спасибо, что предупредили. Я как-то занимался работой и ни на что не обращал внимания. Хотя, конечно, догадывался. Но Алексея Сергеевича я толком-то и не знал. Делал то, что велит, вот и все.

Костров немного расслабился.

– Я не хочу вас пугать, – сказал он уже спокойнее. – Просто… будьте осторожны. Делайте свою работу, не задавайте лишних вопросов, не лезьте куда не следует. Алексей Сергеевич – человек непростой, но если его не злить, с ним можно работать. А когда-нибудь, может быть, он вам поможет. С университетом, с экстернатом… Он умеет быть благодарным, когда ему это выгодно.

Подавальщица принесла чай. Я взял стакан, погрел руки о горячее стекло. За окном по Бассейной улице проехала пролётка, прошла дама с собачкой, пробежал мальчишка-газетчик.

Обед был закончен. Костров расплатился, несмотря на мои возражения («Вы мой гость, Вадим Александрович»), и мы вышли на улицу.

Обратно шли молча. Каждый думал о своём. Я думал о том, что оказался в ловушке, и может быть, более прочной, чем представлял. Извеков скоро меня отпускать явно не собирался.

А я не мог уйти, потому что тогда путь в медицину будет закрыт.

Мы вернулись на Литейный, поднялись по лестнице.

– Спасибо за обед, Павел Михайлович, – сказал я.

– Не за что. – Костров улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. – Берегите себя, Вадим.

Потом он вдруг поднял руку.

– У меня для вас есть идея, – сказал Костров.

* * *

Глава 12

– Какая?

– Через некоторое время, когда Алексей Сергеевич будет в хорошем настроении, попросите, чтобы он сделал для вас экстернат на фельдшера. Для начала. Ему сэкономить три года обучения вам несложно. Он может заинтересоваться этим, потому что вы потом сможете заменить меня в качестве ассистента.

– А как же вы? – удивился я.

– Я? – улыбнулся Костров. – Я с удовольствием предоставлю вам это счастье. Мне общение с Алексеем Сергеевичем уже вот где… не ухожу сейчас только потому, что он может обидеться.

…Сентябрьский вечер опустился на город, как мокрая тряпка. Фонари ещё не зажгли, и Невский тонул в сизых сумерках, пропитанных запахом Невы и угольного дыма. Я шёл по Литейному, огибая лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Мелкая морось висела в воздухе, не падая, а просто существуя, проникая под одежду, забираясь за воротник, оседая на лице холодной плёнкой.

Прохожие спешили мимо, подняв воротники, ссутулив плечи. Женщина в тёмном платке прижимала к груди корзину, из которой торчал капустный кочан. Мальчишка-газетчик хрипло выкрикивал что-то о Порт-Артуре, но слова тонули в стуке колёс по булыжнику, в завываниях ветра.

Я остановился у витрины аптеки Келера на углу. Разноцветные склянки светились в окне, как драгоценные камни. Медный колокольчик звякнул над дверью, когда я вошёл.

За прилавком стоял пожилой провизор в пенсне, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в белом фартуке поверх чёрного сюртука. За его спиной тянулись полки с бесчисленными банками, склянками, коробочками – целая вселенная порошков, настоек, мазей, пилюль.

– Чем могу служить? – провизор смотрел на меня поверх пенсне, профессионально оценивая мою внешность. Приличное пальто, но не новое. Чистый воротничок, но без крахмала.

– Мне нужны кристаллизаторы, – сказал я. – Стеклянные чашки для выпаривания. Желательно с крышками.

Брови провизора чуть приподнялись.

– Для каких целей, позвольте узнать?

Я ждал этого вопроса.

– Увлекаюсь химическими опытами. Дома, в свободное время. Выращиваю кристаллы из растворов солей.

Это было достаточно правдоподобно. Домашние химические эксперименты считались приличным хобби для образованного человека – не хуже коллекционирования бабочек или игры на фортепиано. Хотя… если провизор помнит, для изготовления бомб нужна как раз химия… Ну ладно, если не продаст, пойду в другую аптеку.

Однако провизор кивнул, принимая объяснение.

– Сколько вам нужно?

– Десять штук. Одинакового размера, если есть.

Он отошёл к задним полкам и вернулся, неся картонную коробку. Одну за другой выставил на прилавок стеклянные чашки – невысокие, с толстым дном и прямыми стенками, каждая с крышкой. Я взял одну в руки. Тяжёлая. Толстое стекло, прозрачное и чистое. Идеально.

Я бы, конечно, заказал чашки Петри, и не один десяток. Но эти чашки Юлиус Рихард Петри изобрёл только семнадцать лет назад, и они всё ещё оставались узкоспециализированным лабораторным оборудованием. Частному лицу их просто так не продадут. Да и сомневаюсь, что их можно так просто найти в Петербурге.

Но кристаллизаторы – тоже хорошо. Они достаточно похожи – плоское дно, низкие стенки, возможность накрыть крышкой для защиты от внешних загрязнений. А вообще можно обойтись чем угодно, любыми стеклянными блюдцами. Плесени без разницы, где расти.

– Ещё увеличительное стекло, – сказал я. – Самое мощное, какое есть.

Провизор снова отошёл и вернулся с несколькими лупами. Я выбрал самую большую – линза в четыре дюйма диаметром, в латунной оправе с костяной ручкой. Посмотрел через неё на свою ладонь. Поры кожи превратились в лунные кратеры, линии – в глубокие каньоны. Хорошее увеличение, раз в десять. Не микроскоп, конечно. Но микроскоп стоит как моё жалованье за полгода, а может, и больше.

– Аптекарские весы, – продолжал я. – Небольшие, для домашнего использования.

Появились весы – изящная штука с двумя латунными чашечками на коромысле, в футляре из полированного дерева. К ним набор гирек от грана до золотника.

– Пинцеты. Десять штук, разного размера. Бинт. Вату. Спирт – сколько можно продать частному лицу?