Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Объяснить Анне будет сложно. Очень сложно. Но я попробую. Девочка она умная, понимает, что то, что приносили раньше, не действует. Правда, у нее есть еще и родители. Папа – богатый и при власти. На таких доводы разума могут действовать плохо, когда они исходят от тех, кто ниже в «табели о рангах».

Ну будь, что будет. Может, хоть несколько дней попьет раствор и увидит, насколько стало лучше. Половина дела тогда уже будет сделана.

Я стянул наконец сюртук, повесил его на спинку стула. Расстегнул воротник рубашки. Подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды, а потом улегся спать. Завтра будет непростой день.

Какая же она всё-таки красивая.

Я должен её спасти.

* * *

Глава 16

Как обычно, дребезжащий звон будильника вонзился в сон, как ржавый гвоздь. Я вслепую нашарил рукой холодный металл корпуса и с размаху хлопнул по нему. Настала тишина. Какое счастье!

Несколько секунд я лежал неподвижно, по обыкновению глядя в потолок с паутиной трещин в штукатурке. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно. Где-то внизу громыхали ведра. Кто-то из жильцов не спит уже давно.

Скоро начну ненавидеть этот будильник. Маленький медный тиран с облупившейся эмалью на циферблате каждое утро вырывал меня из спокойного забытья и швырял в суровую реальность. Впрочем, валяться некогда.

Откинув тонкое одеяло, я сел на кровати и поморщился от холода. Сентябрьское утро забиралось под рубашку ледяными пальцами. Рядом выстроились мои чашки с хлебными корками – в полумраке казалось, что они чуть заметно мерцают. Но это игра воображения.

Встав, я отошёл к свободному углу комнаты и начал разминку. Круговые движения руками, наклоны, приседания – тело постепенно просыпалось, разгоняя по жилам застоявшуюся кровь. Потом отжимания: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. Мышцы горели приятной болью.

Выпрямившись, я принял боксёрскую стойку. Левой, правой, левой. Уклон, нырок, хук снизу. Кулаки рассекали воздух с тихим свистом.

А теперь попробую кое-что новенькое.

Я отработал несколько прямых ударов ногой – осторожно, помня о тесноте комнаты. Вроде получалось. Удар коленом, боковой удар.

Затем я оттолкнулся от пола и выбросил ногу в прыжке. Носок просвистел в опасной близости от стены.

Нормально!

Конечно, до того уровня, которого я хочу достичь, мне пока далеко, но вчерашняя стычка с грабителями показала: в этом городе умение постоять за себя – не роскошь, а необходимость. Полиция полицией, но до её появления нужно ещё дожить.

Потом я оделся и спустился на первый этаж.

Кухня Графини встретила меня запахом подгоревшей каши. За длинным столом уже сидели двое жильцов – чиновник и молчаливая Полина-медиум.

– Доброго утречка, Вадим Александрович! – Графиня, вытирая руки о фартук, кивнула на свободное место. – Садитесь, садитесь.

Я сел и принялся за завтрак, обдумывая предстоящий разговор. Аграфена – женщина практичная, лишних вопросов задавать не станет. Но выглядеть глупо не хотелось.

– Тут дело такое, – начал я, когда другие жильцы разошлись, – мне бы у вас кое-что прикупить. Сахару немного, соли и… соды, если имеется.

Графиня подняла брови, но, к моему облегчению, спрашивать не стала.

– Сода-то есть, как не быть. Для стряпни держу. – Она открыла буфет и принялась доставать бумажные кульки. – Соли сколько?

– Немного. Пару горстей.

– А сахару?

– Столько же. И соды.

Она отмерила нужное, завернула в обрывки бумаги и протянула мне:

– Три копейки за всё будет справедливо.

Я расплатился.

– А зачем вам, Вадим Александрович, ежели не секрет? – всё-таки не удержалась Аграфена.

– Надо, – ответил я как можно безразличнее.

– Ну, надо так надо, – она пожала плечами и принялась собирать посуду со стола.

Тут я впервые обратил внимание на ее руки. Покрасневшие, с трещинами на пальцах. Явный дерматит.

– Прошу прощения, а руки не болят? – осведомился я.

Графиня грустно посмотрела на меня.

– Болят, как им не болеть… Фельдшер сказал – «разъедание кожи, мокнущая рука». Да я это и без него знаю. У многих такое… От воды руки болят, больше не от чего. Уж чего я с ними не делала. И спиртом сушила, и золой, и керосином… но не помогает.

– Надо не так, – сказал я. – Болезнь называется – «контактный дерматит». Никакой спирт с керосином и золой тут не поможет. Нужны жирные мази – вазелин или ланолин, нужно давать рукам отдохнуть от воды, стараться использовать теплую, а не холодную воду (греть, если есть возможность), и надевать перчатки для защиты, хоть самые простые, тряпичные. Они защитят от трения, когда моется посуда, на кожу попадет меньше мыла, контакт с водой менее агрессивный, и под печатки можно нанести вазелин.

– И поможет? – с сомнением спросила Аграфена. – Мож я все-таки керосинчиком….

– Никакого керосинчика! И спиртика! Спиртик постоянно на кожу еще хуже, чем постоянно его внутрь! Поможет обязательно, хоть и не на второй день. Не надо ничем сушить!!!

– А откуда вы это знаете? – продолжала сомневаться Аграфена. – Раньше-то многие у вас спрашивали, чем лечиться, а вы только отмахивались, говорили «я в медицине не разбираюсь»…

– Это было раньше, – отрезал я. – Тогда – не разбирался, а сейчас – вполне. Помогаю доктору Извекову, читаю медицинскую литературу. Дай бог, настоящим врачом стану. Таким, как Алексей Сергеевич! Толстым и уважаемым!

– О господи, – только и смогла сказать Графиня. – Ну, тады пойду в аптеку за мазями… и перчатки найду…

– Правильно! – согласился я. – А сейчас мне пора бежать, уже опаздываю.

Но я не опоздал и явился вовремя, как обычно.

Я занял своё место за конторкой и принялся разбирать бумаги. Принес что-то почтальон. Счета, письмо от какого-то профессора из Москвы, газеты.

В десять явился первый пациент – высокий, сухопарый господин лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой и холодными серыми глазами. На нём был безупречный вицмундир, на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с каким-то гербом. Лицо высокомерное до предела. Невероятная уверенность в собственной значимости.

– Доктор Извеков? – осведомился он, даже не взглянув в мою сторону.

– Алексей Сергеевич сейчас примет вас, – ответил я, поднимаясь. – Как прикажете доложить?

Чиновник удостоил меня мимолётным взглядом – так смотрят на мебель или прислугу.

– Надворный советник Журов. И поторопитесь, любезный, у меня мало времени.

Ишь ты. Надворный советник – это гражданский аналог подполковника. Большой человек! Во всяком случае, таковым себя этот клоун считает.

Я доложил Извекову и провёл Журова в кабинет.

– Невралгия, – донеслось из-за двери. – Мучает уже третью неделю.

Я хмыкнул. Ну, сейчас ты получил средство. От невралгии и от лишних денег в кошельке. Причем от первого результат не гарантирован, а от второго поможет стопроцентно. «Надворного советника», скорее всего, недостаточно, чтобы Извеков испугался подзаработать. Подполковник – это вам, знаете ли, не полковник.

Голос Извекова зажурчал елейно и сочувственно – этот тон я уже выучил. Означал он одно: сейчас будет представление.

Через несколько минут Журов вышел из кабинета, бережно прижимая к груди небольшой флакон тёмного стекла. Извеков ему впарил свой эликсир.

Этого человека мне было абсолютно не жалко. Пей, надменный дурачок, а потом приходи за следующим флаконом.

Может, твой кошелёк и выдержит извековские расценки.

В обеденный перерыв я почти бегом добрался до ближайшей аптеки.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и я оказался в царстве стеклянных банок и запаха лекарственных трав. За стойкой возвышался провизор лет сорока, в белом халате и круглых очках.

– Чем могу служить?

– Хлористый калий, – сказал я, стараясь говорить уверенно. – Граммов тридцать. Только не хлорат, не бертолетову соль, а именно хлорид, Kalii chloratum. И ещё мне нужен мерный сосуд. Три штуки. Стеклянные, с делениями, на литр или на полтора.

Провизор поднял бровь, но расспрашивать не стал – клиент есть клиент.

– Хлористый калий имеется. А сосуд… – он задумался, потом полез куда-то под прилавок. – Вот, извольте взглянуть. Стеклянная бутыль с делениями. Если для ваших целей не подойдет, могу предложить что-нибудь другое. Деления точные, аптекарской выделки.

Он выставил на прилавок стеклянную бутыль с широким горлышком и чёткими делениями, нанесёнными белой краской. Не самый изящный предмет, но для моих целей – идеально.

– Беру. Три.

Одну надо будет оставить у Ани, во второй приносить новый раствор, а третья – про запас. В делах должна быть надежность.

Расплатившись, я помчался домой.

В своей квартире я работал быстро. Литр кипячёной воды, три грамма поваренной соли, два с половиной грамма соды, полтора грамма хлористого калия, пятнадцать граммов сахара. Все, список закончился.

Я осторожно размешал смесь до полного растворения. На вид – обычная вода.

У меня был большой кожаный портфель, предназначенный для бумаг. Но бутылка в него вполне вместилась, даже с учетом того, что я на всякий случай обложил ее полотенцем.

Застегнув портфель, я выбежал на улицу.

Дорога до Английской набережной заняла быстрым шагом минут двадцать. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, по Неве шли баржи, у гранитного парапета прогуливались нарядные дамы с кавалерами.

С каждым шагом сомнения грызли всё сильнее, но я их отгонял. Все уже решено и все ясно. Девчонку надо спасать. Если сделать иначе, потом ты себе этого не простишь.

Впереди показался знакомый особняк с колоннами.

Пути назад уже не было.

Швейцар сделал вид, что не узнал меня. А может, и вправду не запомнил.

– Чего изволите? – осведомился он, окидывая взглядом мой скромный костюм и потертый портфель.

– Добрый день. Я от доктора Извекова, – произнёс я как можно спокойнее. – Вчера приходил с лекарствами для дочери его сиятельства графа Батурина.

Лицо швейцара смягчилось. Как у часового, которому верно произнесли пароль.

– А-а, от доктора, – протянул он. – Проходите. Шестой этаж. Там лифт, – он указал на железную клеть в глубине вестибюля.

– Ездил я уже в этом лифте, – пробормотал я так, чтоб швейцар не услышал.

Ссориться с ним мне было совсем не с руки. Вдруг что-то заподозрит. Может он здесь вроде нашего дворника Феди, только стучит не в полицию, а уважаемым жильцам. Взгляд-то у него умный, хоть и изображает беспамятство.

Как говорил Станиславский, «не верю»!

На шестом этаже я нажал на кнопку. Где-то в глубине квартиры раздалась уже знакомая трель. Надеюсь, родителей Ани дома нет. Особенно отца, знающего Извекова. Сказать ему мне будет нечего от слова «совсем».

Прошло несколько секунд, послышались шаги, и дверь отворилась. На пороге – Глаша, горничная, с которой разговаривал в прошлый раз. Она-то хоть меня признает?

– Чего вам угодно? – спросила она, с подозрением оглядывая меня.

– Добрый день. Я от доктора Извекова. Вчера приносил лекарства для Анны Николаевны, и сегодня снова принес.

Горничная нахмурилась:

– Так ведь раньше лекарства приносили люди раз в две недели, не чаще. А теперь что ж, каждый день ходить станете?

Я пожал плечами:

– Какое-то время да. Теперь так велено. Я только исполняю, что приказано.

Горничная помедлила, словно решая, впустить меня или захлопнуть дверь перед носом.

– Ну оставляйте тогда, – сказала она наконец, протягивая руку к сумке.

– Нет-с, – возразил я, отступая на шаг. – Мне бы с барышней переговорить. Тут лекарства новые, надобно объяснить, как принимать правильно.

Брови горничной поползли вверх.

– Я спрошу у нее, захочет ли она вас видеть. Она нездорова, почитай четвертый месяц из постели не встаёт. И к лекарствам полагается бумага с разъяснениями. Ну а если ее нет, я смогу Анне Николаевне передать все, что нужно. Ее надо не беспокоить, так доктор говорил.

– Знаю. Оттого и надо объяснить. Недолго, всего несколько минут. Спросите у нее, захочет ли она услышать разъяснения самолично.

Горничная колебалась. Я видел, как в её глазах борются подозрительность и нежелание брать на себя ответственность.

– Обождите здесь, – сказала она наконец. – Спрошу у Анны Николаевны, угодно ли ей вас принять.

Она исчезла в глубине квартиры, оставив меня в прихожей.

Горничная вернулась через минуту. На её лице читалось недовольство.

– Анна Николаевна просят вас к себе пройти, – холодно произнесла она. – Пожалуйте за мной.

Мы прошли по коридору, горничная остановилась у дверей комнаты Ани и постучала.

– Войдите, – раздался слабый голос.

Мы вошли.

Аня все так же лежала на кровати и перед окном.

– Это от доктора Извекова, – повторила горничная. – Говорит, лекарства новые принёс.

– Спасибо, Глаша, – проговорила девушка. – Оставь нас.

Горничная замялась:

– Анна Николаевна…

– Оставь, я сказала. Подожди за дверью.

Глаша неодобрительно поджала губы, но подчинилась. Дверь за ней закрылась.

Я подошёл к кровати. Девушка смотрела на меня выжидающе.

– Вы вчера приходили, – сказала она. – И сегодня пришли. Я не ждала вас. Какие-то еще лекарства?

Я кивнул и раскрыл портфель. Достал бутыль с прозрачной жидкостью и поставил на прикроватный столик, рядом с бронзовым канделябром и книгой.

– Это надо принимать вместо тех, что я приносил раньше, – сказал я негромко.

Анна приподнялась на локте, глядя на бутыль:

– Что? Как это понимать?

– Так и надо. От тех лекарств пользы не будет. А это – поможет. За несколько дней вам станет намного лучше.

Она смотрела на меня с недоверием:

– Вы… вы не от Извекова это принесли?

– Нет.

– Тогда откуда? И зачем?

– Я сам приготовил. Потому что вижу, что вы не поправляетесь. И знаю, почему.

Анна откинулась на подушки. Несколько секунд она молчала, переваривая услышанное.

– Вы хотите сказать… – начала она медленно, – что лекарства от Извекова мне не помогают нарочно?

– Я не знаю, нарочно или нет. Знаю только, что от них вам лучше не станет.

Девушка прикрыла глаза. Когда она заговорила снова, голос её звучал глухо:

– Я это чувствовала. Каждый раз после его микстур мне делалось хуже. Думала – так и должно быть, организм борется… Но нет. Мне становилось всё хуже и хуже.

Она открыла глаза и посмотрела на меня – теперь уже без недоверия, почти с отчаянием:

– Но почему я должна вам верить? Может, это вы хотите меня отравить?

– Можете не верить, – ответил я, решив добавить суровости. – Можете выбросить это и продолжать пить микстуры Извекова. Ваше право.

Анна долго смотрела на меня. Потом грустно усмехнулась:

– Нет у меня выбора, – сказала она тихо. – Я чувствую, что умираю. Медленно, но умираю. Те лекарства меня убивают. Может, ваше тоже убьёт – но хуже уже не будет.

Она помолчала и добавила:

– Неужели Извеков делает это специально? Он же теперь с папенькой какие-то совместные дела ведёт. Они часто встречаются, запираются в кабинете… А потом Извеков заходит ко мне, осматривает, качает головой и выписывает новые лекарства. Но они ничем не отличаются от старых.

Она повернула голову ко мне:

– Он хочет… чтобы папенька был связан моей болезнью? Чтобы зависел от него? Общался с ним из-за меня?

Я молчал. Эта девчонка совсем не глупа. Я это почувствовал и в первую встречу, и сейчас снова убедился. Лежала тут месяцами, слабела, но продолжала думать, наблюдать, делать выводы.

– Это мне неизвестно, – сказал я наконец. – Но знаю, что это вам поможет. Это – регидратационный раствор. В нем соли, глюкоза, вода. Ничего опасного. Ваш организм истощён, ему нужно восстановить баланс электролитов. Химия крови нарушена. И если токи как следует не проходят, как это порой бывает после инфекции, человек не может выздороветь. Но Извеков не доверяет новым средствам. Говорит, пусть они еще пройдут проверку. Но мы ждать не можем.

Я решил для важности добавить пару научных слов… хотя то, что я говорил, к науке имеет отношение весьма отдаленное. Но хуже от этого не станет точно. Цель нередко оправдывает средства. Если будет надо, я сейчас и не такое выдумаю! Сымпровизирую длинную безумную теорию и скажу, что она очень популярна в лучших домах Лондона и Парижа.

– Я не очень понимаю, что вы говорите. Но… это поможет? – спросила она с надеждой. – Правда поможет?

– Обязательно поможет, – ответил я уверенно. – Пейте понемногу в течение дня. Весь литр надо выпить до вечера. Завтра я принесу ещё.

Анна взяла бутыль, осмотрела её, потом повернулась и, не вставая и морщась от усилий, спрятала в ящик прикроватной тумбочки.

– Если мне станет лучше, – произнесла она задумчиво, – это надо скрывать. Иначе папенька расскажет Извекову… Папенька ему верит. Во всём верит. Скажет, что я теперь лечусь какой-то водой, и она помогает. А Извеков поднимает скандал, заявит, что он такого не выписывал, что это его секретарь занимается шарлатанством. Найдет, что придумать, как объяснить. Что это временное улучшение, а дальше будет совсем плохо, если немедленно не бросить.

Она посмотрела на меня:

– Да и у вас будут неприятности. Вы же его секретарь? Он вас просто убьет. Извеков не простит вам того, что делаете.

– Это моя забота, – вздохнув, ответил я.

– Тогда приходите завтра в это же время, – сказала Анна. – Родителей не будет дома. Да их почти всегда не бывает днем. А отца и вечером. Он вечно занят. Хотя может внезапно приехать. С ним бы вам лучше не встречаться. С Глашей я договорюсь, чтоб молчала, хотя это ей очень не понравится.

Она протянула мне руку – слабую, тонкую, почти прозрачную. Я осторожно пожал её.

– Спасибо, – прошептала она. – Не знаю, зачем вы это делаете, но… спасибо.

Я вышел из комнаты. Глаша проводила меня до двери, буравя спину подозрительным взглядом. Спустился на лифте, кивнул швейцару и вышел на набережную и почувствовал, что у меня свалилась с плеч гора.

Нева катила свинцовые воды. Ветер трепал полы моего пальто. Я шёл вдоль гранитного парапета и думал о том, какую опасную игру начал. Но сейчас у меня все получилось! Даже гораздо лучше, чем я думал. Аня все поняла с полуслова. До чего же умная девочка! Пока что все отлично, но надо быть готовым ко всему.

* * *

И не надо мне говорить, что один из важнейших элементов картинки здесь быть не может!)

Глава 17

Домой я вернулся уже в сумерках.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, я думал об Анне. Девушка согласилась пить раствор. Теперь нужно каждый день, целую неделю, а то и дольше, приходить к ней, приносить свежую порцию. И при этом не попасться на глаза ни Извекову, ни, упаси боже, родителям девушки. Сложная задача, и кто знает, выполнимая ли вообще.

Четвёртый этаж встретил меня привычной тишиной. Я отпер свою дверь, вошёл в комнату и зажёг свет.

Первым делом я осмотрел мои чашки с хлебом. Ура! Плесень появилась и разрасталась! Пушистые серо-зелёные, желтые, серые островки покрывали некоторые куски. Другие отставали, но тоже подавали надежды. Некоторые держались нетронутыми, но их время придёт.

Я присел на кровать и вдруг замер.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая тишина.

Я только сейчас по-настоящему обратил на это внимание. Четвёртый этаж, три квартиры – и ни звука.

Я встал и подошёл к двери. Открыл её, выглянул на площадку. Три двери. Моя квартира двенадцатая. Справа – одиннадцатая, напротив – десятая.

И в них никто не живет.

Я это, разумеется, знал, но не обращал внимания. На соседей и разговоры просто не оставалось ни времени, ни сил. Обычно я просто здоровался при встрече.

Но теперь это показалось мне странным. Доходный дом в центре города, пусть старый и плохонький – и почти целый этаж пустует? В Петербурге за каждый угол дерутся, здесь в подвалах живут семьями и чердаки переоборудуют под жильё. А тут – три квартиры, и только я один.

Меня охватило любопытство. Я спустился вниз, к Аграфене.

Она была у себя, на кухне – вечно она там возилась с чем-то. Эта женщина, кажется, никогда не отдыхала. Увидев меня, подняла брови.

– Что-то случилось, Вадим Александрович?

– Нет, благодарю. Я по другому делу. Скажите, а почему у меня на этаже никто не живёт?

Она с изумлением посмотрела на меня.

– Так про то все знают!

– Много работы, забываю все на свете. Скоро забуду, как меня зовут, и какой век на дворе, – пошутил я.

Аграфена поставила кастрюлю на плиту, вытерла руки о передник, продолжая глядеть на меня удивленным взглядом.

– Одиннадцатая – это не квартира, – наконец сказала она, понизив голос. – Её как чердак сделали, даже хуже. Там места нет совсем. Странно придумали, когда дом строили, ну да в этом городе всё возможно. Удивляться нечему. А потом еще и переделывали вроде как, стену подвинули. Это еще до меня было.

– А десятая?

Она перекрестилась.

– В десятой нечистая сила живёт.

Я не удержался от улыбки:

– Кто, простите?

– Нечистая сила, – повторила Аграфена совершенно серьёзно. – Вы не смейтесь, Вадим Александрович. Забыли что ли, как сами с этим соглашались.

– Да я соглашался так, чтоб не спорить… Не слишком я верю в привидения. А сейчас много изучаю медицину, и стал совсем научно смотреть на вещи. Прямо беда! Хочу все знать подробно.

Она нахмурилась.

– Много лет назад это началось. Квартира хорошая, две комнаты, кладовка при них – почти как третья. Окна во двор, тихо. Я её сдавала, люди жили. Только вот несчастье – все, кто там селился, быстро начинали болеть.

– Болеть?

– Именно. Жильцы – муж с женой, приличные люди – оба слегли. Думали, простуда. А потом жена умерла. Муж съехал, рассказывал, что в квартире как-то странно. Я решила – случайность. Пустила других. Те продержались три месяца. Опять болезнь. Потом студент поселился. С деньгами, родители обеспеченные, захотел большую квартиру, чтоб не в комнате ютиться. Говорил, прям как вы – суеверия всё это, мракобесие. Через полгода его на Волково свезли. И кроме этого еще было много чего.

Я слушал со скептическим выражением на лице.

– И вы решили, что это нечистая сила?

– А что же ещё? Даже священника звали, он квартиру освятил. Не помогло. Следующие жильцы тоже заболели, уехали, еле выжили. После этого я решила – всё, не буду грех на душу брать. Можно было бы, конечно, сдать кому-нибудь приезжему, обманом, они ведь не знают ничего. Но я так не могу. Совесть не позволяет.

– А что за болезни были у людей?

– Кашляли, постоянно болели, легкие портились… Силы у людей исчезали мгновенно, почти через неделю. Голова болела, насморк постоянный, сыпи… Нервы расстраивались, сердце выпрыгивало… Да все, что только бывает на свете! Спали – считай что и не спали, мерещилось в полусне не знамо что… Хотя, наверное, и не мерещилось. Всамделишно разные твари приходили и пили кровь из людей. Клялась мне женщина, что ночью к ней на грудь сел кто-то темный, с горящими глазами, и она задыхаться начала!

– Понятно, – сказал я задумчиво. – А квартира, значит, хорошая?

– Отличная. Две комнаты светлые… ну как, для города нашего светлые. И кладовка – в ней даже окошко есть, маленькое. Можно жить и жить, кабы не эта напасть.

Я кивнул Аграфене и поднялся к себе.

Нечистая сила. Надо же. В двадцатом веке, в столице – и такие суеверия. Хотя чему удивляться? Люди верят в то, чего не понимают. Болезнь без видимой причины, смерть без объяснения – конечно, это происки дьявола. Чего же ещё?

Но я в нечистую силу верил не слишком. Есть бактерии, вирусы, токсины, яды. Есть плохая вентиляция, есть утечки газа, есть отравленная вода. Есть десятки, сотни причин, по которым люди могут болеть в конкретном помещении. И ни одна из них не связана с потусторонним миром.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, и думал.

Две комнаты. Кладовка с окном. Это было бы идеально для моих целей. Отдельное помещение под лабораторию, где можно создать хоть какое-то подобие стерильности. Место для оборудования, для материалов. Не эта крошечная комнатушка, где я сплю, ем и провожу эксперименты на одном и том же столе. Пенициллином я ограничиваться все-таки не собираюсь, и мне нужно место. Как оплачивать квартиру больше моей – вопрос второй… к нему я еще вернусь. Может то, что квартира «нехорошая», поможет сделать для меня скидку… почему бы и нет. Я вампиров и привидений не боюсь. Это они меня пусть боятся.

Решение созрело само собой. Я дождался, пока дом затихнет окончательно. Прислушался – внизу перестали скрипеть половицы, стихли последние голоса. Посмотрел на часы: половина двенадцатого. Самое время.

Я взял керосинку, спички и большую отвёртку, которую нашёл в ящике стола еще давно. Вот она и пригодилась. Не думаю, что замок мощный. Что-нибудь с ним сделать смогу.

Вышел на площадку. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то внизу капает вода. Я подошёл к десятой квартире.

Замок, как я и предполагал, оказался старым, проржавевшим. Видно, что его не открывали годами. Я вставил отвёртку в щель между дверью и косяком, надавил. Дерево затрещало, причем слишком громко в ночной тишине. Я замер, прислушиваясь. Никто не проснулся, никто не вышел на шум.

Ещё одно усилие – и язычок замка поддался. Дверь открылась с протяжным скрипом.

Я взял лампу и шагнул внутрь.

Готовый к отражению атаки нечистой силы, хм.

Шутки шутками, а отвертку держал, как кинжал, наизготовку. Забавная штука – психология. Будь ты хоть совсем смелый человек, атмосфера может давить так, что бессознательно приготовишься к тому, о чем знаешь, что его не может быть. Наши древние предки, заходя в пещеру, чувствовали себя неуютно, и это с тех пор впечаталось в гены.

Ну да ладно. Меня ведь сейчас никто не видит!

Первое, что я встретил за порогом – затхлость. Воздух здесь стоял неподвижно, наверное, уже несколько лет. Пахло пылью, сыростью, чем-то неопределённо-гнилостным. Я невольно задержал дыхание.

Но квартира действительно была хороша. Даже в тусклом свете были видны высокие потолки (повыше, чем у меня, в старых петербургских домах такое бывает), большие окна, просторные комнаты. Обоев на стенах – древние, но еще крепкие. Пол деревянный, местами чуть вспученный от сырости, но целый.

Я прошёл дальше, осматриваясь. Первая комната – гостиная, должно быть. Вторая – спальня, чуть меньше. И кладовка – действительно почти как комната, с маленьким окошком под потолком.

И – я не поверил своим глазам – выключатель на стене. Нет, не для газа! Я щёлкнул им – и под потолком загорелась электрическая лампочка. Тусклая, запылённая, но работающая.

Электричество. В пустующей квартире, которую не сдают уже несколько лет. Видимо, его просто не отключили – забыли или не посчитали нужным. Получается, эта квартира престижнее моей, и к ней провода протянули. Гм, даже не знал, что такое бывает. А электричество для моих опытов нужно очень. Газ светит тускло, а мне много чего рассматривать.

Я стоял посреди комнаты и смотрел по сторонам. Мрачно, сыро, пыльно – ну так квартира же заброшена. Это легко исправить. Протопить, проветрить, вымыть – и будет вполне пригодное жильё.

Никакой нечистой силы я, разумеется, не обнаружил. Ни чертей, ни призраков, ни даже мистических знаков на стенах. Обычная пустая квартира, разве что запущенная.

Эх, снова подумал я, мне бы такую. Это же совсем другое дело. Можно по-человечески устроить лабораторию. Отвести под неё одну комнату, оборудовать рабочее место, сделать более-менее стерильную обстановку. Вторая комната – для жилья. Кладовка – для хранения материалов и оборудования, или для еще каких-то опытов. Там даже окошко есть, можно тихонько вентиляцию через трубу организовать. Так, чтобы не напугать жильцов. Этаж у меня последний, вся отрава будет улетать на крышу.

Я потёр подбородок. Конечно, есть проблема – люди здесь болели и умирали. Но я не верю в нечистую силу (отвертка в руке не считается). Значит, есть какая-то реальная причина. Газ? Вряд ли. Вода? Возможно, но тогда болели бы и другие жильцы. Что-то в самой квартире? В стенах, в полу, в воздухе?

Это нужно выяснить. Но не сейчас, не ночью, при керосинке.

Я выключил свет, вышел из квартиры и прикрыл дверь так, чтобы со стороны не было заметно взлома. Замок, конечно, погиб смертью храбрых, но если не приглядываться – ничего не видно.

Вернувшись к себе, я лёг в постель. Сон не шёл. Я думал о квартире, о её мрачной истории, о возможных причинах болезней. И о том, как было бы хорошо получить это помещение в своё распоряжение.

Завтра, решил я, завтра нужно будет осмотреть всё внимательнее. Может быть, удастся понять, в чём дело.

А пока – спать. День был длинный, а завтрашний обещал быть ещё длиннее. Анна ждала своего лекарства, а плесень на подоконнике – моего внимания.

Я закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

…Утренний свет едва пробивался сквозь пыльное стекло, когда я закончил последнее упражнение и потянулся за полотенцем. Тело приятно гудело после зарядки. Голова прояснилась, я стал готов к любым неожиданностям, хотя их тут может быть так много!

Потом я сделал лекарство, положил бутылку в портфель и пошел на работу.

Однако все мысли были об Ане. Как она там?

…Первым пациентом оказался отставной полковник с подагрой. Извеков принял его в кабинете, до меня доносился его громкий, уверенный голос. Что-то о диете, о вреде красного мяса, о необходимости принимать колхицин, причем с большой осторожностью. Лекарство действительно работало, но токсичность его была высокой.

Полковника сменила дама средних лет в траурном платье – вдова, судя по всему. Нервное расстройство после смерти мужа. Извеков выписал ей настойку валерианы и ещё что-то, название чего я не расслышал.

Время тянулось невыносимо медленно. Я поймал себя на том, что снова и снова смотрю на часы над дверью. Одиннадцать. Половина двенадцатого. Без четверти двенадцать.

Помогает ли раствор? Пьёт ли она его, как я велел – маленькими глотками, каждые полчаса? Или забросила, решив, что это очередная бесполезная микстура?

Нет. Она умная девушка. Она почувствует разницу. Должна почувствовать.

Тут скрипнула дверь, и в приемной появился Кудряш.

– Здорово, Вадим, – он подошёл к моему столу, и я невольно напрягся. Чего ему нужно? Мы толком до этого не общались.

– Добрый день, Леонид.

Он смотрел на меня странно, будто прикидывая что-то в уме. Потом вдруг протянул руку и схватил меня за левое запястье.

На костяшках виднелась ссадина – память о вечерней встрече с грабителями.

– Ты что, боксёр? – Кудряш поднял на меня глаза. – Вот уж не знал это о тебе! Чего молчал?

Я высвободил руку.

– Не понимаю, о чём ты.

– Брось, – он усмехнулся, но хватку не ослабил. – И не говори, что неправда. Я в таких делах понимаю. Это, – он ткнул пальцем в ссадину, – не от падения и не от работы. Это когда кулаком в зубы. Причём сильно ударил, хорошо. Левой, хотя ты правша!

Врать не имело смысла. Кудряш, похоже, разбирался в теме.

– Да, – я нехотя кивнул. – Увлекаюсь немного. А ссадина – грабители напали недавно. Отбился. Ерунда, даже говорить не о чем.

– Отбился? – Кудряш присвистнул. – Ишь ты! А сколько их было? Они по одному не ходят! Уж я то знаю!