Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

А пока – радиевые ванны. Радиевая вода. Радиевые компрессы. И восторженные статьи в уважаемых медицинских журналах.

Я закрыл журнал и откинулся на спинку стула.

За окном газовые и электрические дуговые фонари скоро начнут бросать отсветы на мокрую мостовую. Где-то вдалеке прогрохотала конка – трамвай, который везли лошади.

Я сидел в полутёмной приёмной частного врача в Санкт-Петербурге тысяча девятьсот четвёртого года и думал.

Если уж попал сюда, то надо жить дальше. Без лишних переживаний и без нытья. Что меня ждет, неизвестно, но жизнь и молодость вернулись. Как это случилось – вопрос не ко мне. Я в таких вещах не разбираюсь. О судьбе настоящего Вадима Дмитриева думать тяжело и, наверное, бессмысленно. Но для меня не так уж и плохо все, если задуматься. Начальник, конечно, еще тот, но в моих силах сделать так, чтоб это было не навсегда.

Здесь есть, чем заниматься. Поле для деятельности огромно.

Я знал то, чего не знали сейчас люди. Антибиотики. Асептика и антисептика в их современном понимании. Нейрохирургия. Микробиология. Генетика. Иммунология. Фармакология. Диагностические методы, о которых здесь даже не мечтали.

Я мог бы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Мог бы предотвратить эпидемии. Мог бы избавить людей от болезней, которые здесь считаются неизлечимыми.

Но как?

Как объяснить им то, что они не готовы понять? Как доказать то, что невозможно доказать имеющимися средствами? Как убедить их отказаться от кровопусканий и радиевых ванн, если у меня нет ни степени, ни звания, ни даже формального медицинского образования?

Вадим Дмитриев, секретарь. Вот кто я теперь. Мещанин с гимназическим аттестатом и рублём в кармане.

В медицину так просто не пустят. Нужен университетский диплом, то есть годы учёбы…

Но у меня нет столько времени. Люди умирают каждый день – от болезней, которые я знаю, как лечить. От инфекций, которые можно предотвратить. От врачебных ошибок, которые очевидны любому, кто владеет современными знаниями.

Но без диплома меня никто не станет слушать. Без диплома я – никто.

Существует, правда, такая штука, как экстернат. Можно ли тут сдать экзамены экстерном? Ускорить процесс? Получить возможность практиковать и публиковаться, не тратя пять или шесть лет на университет?

Я не знаю. Не знаю, как устроена здешняя система образования, какие существуют правила и исключения. Не знаю даже, какие документы нужны для поступления в университет. И я почти не знаю, как лечат в Петербурге в начале 20 века.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Поэтому мне нужна информация. Много информации. О системе медицинского образования, о нынешней медицинской практике, о том, как устроено здешнее врачебное сообщество. И получить эту информацию я могу только здесь – в приёмной доктора Извекова. Общаясь с ним, с другими врачами, с тем же Костровым, слушая разговоры, читая журналы, впитывая всё, что попадается на глаза и на слух.

А для этого нельзя ссориться с Извековым. Каким бы мерзким он ни был, пока он – моя единственная связь с медицинским миром. Мой пропуск в эту закрытую касту, пусть и через чёрный ход.

Придётся терпеть. Придётся быть вежливым, услужливым, незаметным. Придётся глотать его хамство и делать вид, что всё в порядке.

Как бы противно это ни было. Повторяя про себя, что это не навсегда, что я рано или поздно уйду отсюда.

Часы в углу пробили восемь. Я встал, аккуратно расставил журналы по местам, погасил лампы, накинул пальто.

У двери я остановился и оглянулся на тёмную приёмную.

Завтра начнётся новый день. И послезавтра. И через неделю. Какое-то время я буду сидеть за этим столом, вести записи, встречать пациентов, слушать, учиться и думать, а потом решу, что делать.

Ну а теперь – домой. Интересно, как выглядит моя квартира.

А, нет. Еще одно незавершенное дело. Меня разбирало любопытство – что же положил Извеков в свой чудодейственный «эликсир» от невралгии? Он уходил за ним в одну из комнат… наверняка там и находится разгадка. Я должен узнать, черт побери! Сейчас я в квартире один. Извеков, правда, в любую секунду может вернуться и спросить, что я там делаю, но риск – штука благородная. И, вдобавок, я кое-что узнаю об Извекове, о том, как он работает и прочем. Да и вообще, надо посмотреть, как здесь все устроено. Что там, за дверью напротив кабинета Извекова? Перевязочная, операционная, еще что-то? Как они выглядят, что в них есть? Профессионального любопытства еще никто не отменял.

Я снял пальто, пошел к двери, уже хотел взяться за ручку и вдруг услышал за ней какие-то шаркающие звуки, позвякивание и непонятное, но жутковатое завывание. Будто странный напев. Я отшатнулся. У Извекова водятся привидения⁈

* * *

Глава 4

Я простоял ещё мгновение, прислушиваясь. Завывание за дверью не стихало. Оно было протяжным, глухим, с какими-то странными переливами. Звяканье повторилось. Потом – шарканье, будто кто-то тяжело переступал с ноги на ногу.

Разумеется, никаких привидений не существует. Знаю совершенно точно! Но рука, уже протянутая к дверной ручке, отчего-то медлила.

Глупости, тихо пробормотал я.

И решительно открыл дверь.

За ней обнаружился коридор, освещённый электрической лампой, и женщина в фартуке со шваброй. Невысокая, коренастая, лет пятидесяти. Подол тёмной юбки подоткнут, выцветшая кофта висела на плечах мешком. Платок, повязанный низко, совсем по-деревенски, почти закрывал лоб. Рядом стояло ведро с водой.

Она как раз выжимала тряпку. Её пение – заунывное, мрачное, на три ноты и без слов я принял за потустороннее завывание.

Женщина подняла голову и уставилась на меня. Лицо у неё сухое, с резкими складками у рта.

– Вы чего так смотрите? – недоумевающе спросила она. – Не признали, что ли? Это я, Акулина. Всегда по вечерам тут мою. Забыли, что ль?

– Да-да, – проговорил я. – Узнал, конечно. Заработался. Устал. Да ещё и плохо сегодня стало после обеда…

– Слыхала, – кивнула Акулина, окуная швабру в ведро. – Алексей Сергеевич сказывал – секретарь, мол, в обморок свалился.

Она произнесла это без особого сочувствия, просто констатируя факт. Свалился, так свалился. Кто куда падает. Кто с лошади, кто в обморок.

– Знать, судьба, что заболел, – добавила она, принимаясь возить шваброй по полу. – Если выздоровел, поднялся – значит, так было угодно. А если б помер – срок пришел. Никто не поможет.

Я невольно приподнял брови.

– А как же врачи? Лечение?

Акулина махнула рукой, не прекращая работы.

– Ежели приключилась болезнь – стало быть, есть на то причина. И хоть лечи её, хоть не лечи – исход один. И никакой доктор ниче не сделает!

Я поморщился.

– А что же ты тут работаешь, если не веришь в медицину? – спросил я.

Акулина подняла голову и посмотрела с искренним недоумением.

– Так барин же денег платит! – ответила она. – Отчего не поработать?

Железная логика. Возразить нечего.

Я молча кивнул и вернулся в приёмную, к своему столу. Сел, снова принялся листать журналы и ждать.

Акулина управлялась быстро – я слышал, как швабра шаркает в коридоре. Потом звуки приблизились, а дальше она вошла в приёмную и принялась мыть пол здесь. Швабра летала по паркету стремительно, оставляя влажные разводы.

Никаких стерилизующих растворов. Никакого карболового мыла или чего-то еще. Просто вода, которую она почти не меняла.

Я смотрел на эти разводы и подумал о бактериях. О том, что слово «асептика» здесь, похоже, ещё не стало чересчур популярным.

Акулина закончила, отнесла вёдра и швабру, вернулась в приемную и направилась к выходу. Теперь на ней был другой платок и шерстяная кофта.

– Бывайте здоровы, – бросила она через плечо. – Раз не померли – значит, поживёте ещё.

Логичная мысль.

– Спасибо, – сказал я. – И тебе здравствовать.

Она хмыкнула и скрылась за дверью. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула входная дверь.

Тишина.

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.

В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.

Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!

Операционная.

Комната довольно большая – десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.

Два больших окна, под потолком – электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.

В центре, как и полагается, операционный стол.

Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни – широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз – хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.

Под столом – цинковый таз. Для стока крови и воды.

Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.

У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.

Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги – длинные зажимы для подачи тампонов.

Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы – знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.

На следующей полке – крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.

Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» – вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?

Инструменты были отличные – немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.

Но лежало всё это великолепие на бархате.

Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани – и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.

Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.

Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.

Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.

В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска – старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.

Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть – не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках – туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.

Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо – трескается, желтеет, коробится!

Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.

Вот такие дела.

И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя – сядет, облезет. Прокипятить – тем более. Обработать карболкой – она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.

Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.

Но на деле все не очень здорово.

Я принялся смотреть дальше.

В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы – прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут – мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.

Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля – стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.

У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом – спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота – желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема – еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.

В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.

Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.

Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре – стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.

В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки – йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.

В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.

Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.

Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе – чернильница, перья, бумага, несколько журналов – полистать, когда нечего делать.

Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.

Так, а тут у нас что?

Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.

Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.

Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.

Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.

Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.

В углу темный шкаф – уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.

На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые – тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.

Три штуки.

Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.

Нервно.

На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.

А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.

Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин – вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке – я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь – это ведь медицина, всякий знает. Сладкое – это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.

Но совершенству, похоже, нет предела.

Жжёный сахар – для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.

В общем, как БАДы 21 века – немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.

Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.

Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.

Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.

И тут раздались тяжёлые шаги.

Я замер.

Шаги громкие, грузные – так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.

Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.

– Что ты здесь делаешь?

– Алексей Сергеевич, – я постарался придать голосу беспечность, – да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть…

Брови Извекова поползли вверх.

– Ты? Медициной? – хмыкнул он. – С чего это вдруг⁈ Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?

Я развёл руками.

– Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.

Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.

– Неужто и впрямь понравилось?

– Да, – кивнул я. – Немного есть такое.

Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация – мой начальник еще и любит выпить.

– Запомни, Вадим, – Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.

– Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги – это да… А медицина сама по себе – просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят… А после того, как ты их вылечишь – остаются неблагодарны.

– Не сходи с ума, – добавил он уже мягче, даже сочувственно. – Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас – быстро домой! Хватит тут лазать!

Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.

Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.

Ключ повернулся в замке с негромким щелчком. Я вышел в коридор и потянул на себя тяжёлую дверь квартиры-лечебницы. В тот же момент справа щёлкнул замок, и из соседней двери – простой, без всякой латунной таблички – вышел тот самый тип с перебитым носом. Кудряш, который бил меня по щекам, приводя в чувство. При первой встрече я мысленно окрестил его бандитом, и сейчас, глядя на его широкую фигуру в пиджаке, не находил причин менять это определение.

– О, Вадим, – он растянул губы в улыбке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил я. – Спасибо.

– Вот и замечательно, – Кудряш кивнул, всё с той же приклеенной улыбочкой. – Вот и славно.

Он повернул ключ в замке своей квартирки, дёрнул ручку, проверяя, и первым пошёл к лестнице. Я подождал, пока он спустится на пролёт, и пошёл следом.

Значит, вот как это устроено. Маленькая квартирка рядом с лечебницей – не для жилья, а для Кудряша. Сидит там в рабочее время, караулит. Охрана, посыльный, человек для поручений, о которых вслух не говорят. У каждого уважающего себя доктора, видимо, должен быть такой – с перебитым носом и хитрым выражением лица. Интуиция подсказывала, что с этим человеком мне придется еще столкнуться, и обстоятельства могут быть разными.

Кудряш внизу уже хлопнул дверью. Я спустился за ним.

* * *

Глава 5

Я вышел из парадного на Литейный проспект и остановился на мгновение, вдыхая сырой вечерний воздух. Кудряша уже было не видать. После душной квартиры Извекова, пропитанной запахами лекарств, дорогим одеколоном и черт его знает чем еще осенний петербургский вечер показался невероятно свежим.

Сумерки сгущались стремительно, как это бывает осенью. Небо над крышами ещё сохраняло узкую полосу тёмно-синего света, но внизу, на уровне улицы, уже наступала настоящая темнота. Я сунул газеты под мышку, поправил воротник пальто и двинулся в сторону Невского.

Фонарщик, худой старик в потёртом армяке, как раз заканчивал свою работу на этой стороне проспекта. Он приставил длинную лестницу к чугунному столбу, ловко взобрался наверх и поднёс фитиль к газовому рожку. Вспыхнуло пламя – неровное, желтовато-оранжевое, словно маленькое солнце в стеклянном колпаке. Старик спустился, подхватил лестницу на плечо и побрёл к следующему фонарю.

Между фонарями лежали сумрачные провалы. Булыжная мостовая была неровной, местами выщербленной, и после недавнего дождя блестела, как чёрный лак. Я то и дело оступался на скользких камнях.

Мимо прогрохотал экипаж – изящная коляска с кучером на козлах. Копыта лошади выбивали дробь по мостовой, рессоры скрипели на каждой неровности. Из окошка мелькнуло чьё-то лицо – дама в тёмной накидке, равнодушно скользнувшая по мне взглядом. Экипаж скрылся за поворотом.

Я свернул на Невский, и здесь город стал другим. Электрическое освещение, резкое, беловатое, било из витрин магазинов и аптек. Рядом с мертвенно-холодными фонарями этот свет казался почти болезненно ярким, чужеродным. Улица выглядела рвано освещённой: островки света посреди моря темноты.

Прохожих было много. Мужчины в котелках и фуражках, в длинных пальто, многие с папиросами в зубах. Дым плыл в сыром воздухе, смешиваясь с запахом угля из котельных. Женщины шли быстро, кутаясь в тёмные шали и накидки. Усталые лица, опущенные глаза. Рабочий день закончился, и город торопился по домам.

У аптеки с золотой вывеской «АПТЕКА» я замедлил шаг. Из приоткрытой двери тянуло знакомыми запахами. В витрине горели электрические лампы, освещая ряды склянок с латинскими надписями. Молодой провизор в белом халате что-то отмерял на весах, склонившись над прилавком.

Дальше – «ЧАЙ И КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ». Тёмно-синяя вывеска с золотыми буквами, орфография с ятями и твёрдыми знаками. В окне – жестяные коробки с изображениями слонов и пагод, мешочки с кофейными зёрнами. Запах из этой лавки был совсем другим – пряный, сладковатый, экзотический.

Звякнул колокольчик. Набитый людьми вагон конки прогромыхал мимо. Рабочие в картузах, приказчики в форменных фуражках, несколько гимназистов в шинелях. Пассажиры стояли, держась за кожаные ремни, покачиваясь на поворотах. Лица у всех были одинаково усталые.

Я двинулся дальше, к Суворовскому. Темнота сгущалась. Фонари здесь стояли реже, и тёмные промежутки между ними казались совсем темными.

У перекрёстка топтались извозчики. Один – в тёплом армяке, подпоясанном кушаком, другой – в потёртом кафтане. Лошади стояли понуро. Завидев меня, ближайший извозчик оживился:

– Куда прикажете, барин? Домчу в лучшем виде!

Я покачал головой и прошёл мимо. Денег нет, да и идти уже недалеко.

Двое мужчин стояли у табачной лавки, курили и разговаривали вполголоса. Я невольно замедлил шаг, прислушиваясь.

– … говорят, Куропаткин отступил. Опять отступил.

– А что ему делать? Японец прёт, как саранча. У них снарядов – тьма, а наши…

– Тише ты. Мало ли кто слушает.

Они замолчали, покосившись на меня. Я прошёл мимо, делая вид, что ничего не слышал. Русско-японская война. Порт-Артур.

Мимо прошёл патруль – двое солдат в серых шинелях, с винтовками на плечах. Лица молодые, почти мальчишеские. Один из них зевнул, прикрыв рот рукой. Война была где-то далеко, на другом конце империи, а здесь, в Петербурге, жизнь текла своим чередом.

Я миновал кондитерскую – в окне горело электричество, виднелись какие-то пирожные на серебряных подносах. Дальше – фотографическое ателье: «ФОТОГРАФІЯ. Портреты, визитные карточки, групповые снимки». В витрине выставлены образцы работ – строгие господа с усами, дамы в корсетах, семейные группы с детьми в матросских костюмчиках.

Из булочной пахнуло тёплым хлебом. Вкусно, даже есть захотелось.

Ладно, скоро буду дома, а там видно будет.

Город менялся. Богатые Литейный и Невский остались позади. Здесь, ближе к Суворовскому, дома стояли плотнее, этажи громоздились друг на друга, а улицы становились узкими. Газовые фонари горели еще реже, и темнота между ними делалась гуще, плотнее, почти осязаемой.

Городовой в шинели стоял на улице неподвижный, как статуя, с лицом, ничего не выражающим. Я прошёл мимо, чувствуя на себе его взгляд – равнодушный, оценивающий. Прилично одет, трезв, идёт по своим делам. На полусумасшедшего эсера или анархиста не похож. Не представляет интереса.

Ещё одна конка, уже почти пустая, прогромыхал в обратную сторону. Кондуктор зевал на задней площадке. Пассажиры – пожилая женщина в платке и молодой человек в студенческой тужурке – сидели, глядя в разные стороны.

Дальше стало еще мрачнее. Дома по обеим сторонам нависали тяжёлыми громадами – доходные дома в пять этажей, с узкими окнами и тёмными подворотнями. Между домами чернели проходы – узкие, как щели, ведущие во дворы-колодцы.

Я заглянул в одну такую подворотню. Темнота там была почти абсолютной – только где-то в глубине тускло светилось одинокое окошко. Стены были влажными, покрытыми какой-то плесенью или мхом.

Газовые фонари здесь горели совсем редко. Прохожих стало меньше, и те, что попадались, шли быстро, не глядя по сторонам. Рабочий люд, мелкие чиновники, прислуга – все торопились по домам, в свои тесные квартиры, где ждали усталые жёны, голодные дети, холодные комнаты.

Окрик кучера, резкий и хриплый, заставил меня отскочить к стене:

– Берегись!

Телега с какими-то ящиками прогромыхала мимо, чуть не обдав меня брызгами из лужи. Возница даже не обернулся.

Я пошёл дальше. Номера домов проступали из темноты – где-то выбитые на камне, где-то намалёванные краской, уже облупившейся. Четырнадцать. Шестнадцать.

У одного из домов стояла группа женщин – три или четыре фигуры в тёмных платках, сбившиеся в кучку. Говорили тихо, но голоса всё равно доносились:

– … а Марья-то, слышала? Муж её с японской войны не вернётся. Письмо пришло.

– Господи помилуй. А деток-то у неё трое.

– Четверо. Меньшой только народился.

Женщины замолчали, когда я прошёл мимо. Одна из них перекрестилась.

Ещё один двор-колодец – чёрный провал между домами, из которого тянуло холодом и сыростью. На какое-то мгновение мне показалось, что из этой темноты на меня кто-то смотрит, но когда я вгляделся, там была только глухая стена с облупившейся штукатуркой.

Я ускорил шаг. Мой дом был уже близко.

* * *

…Михаил толкнул тяжёлую дубовую дверь, и навстречу им хлынул влажный, густой воздух, напоённый запахами прелой земли, цветущих орхидей и чего-то еще.

– Прошу, – он сделал приглашающий жест и посторонился, пропуская гостя вперёд.

Николай шагнул через порог и невольно остановился. Зимний сад занимал всё пространство застеклённой пристройки к особняку – не менее тридцати саженей в длину. Чугунный каркас, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, удерживал сотни стеклянных панелей. Несмотря на сентябрь, здесь царило влажное тропическое лето.

Дорожки, выложенные мелким белым гравием, петляли меж буйной растительности. Пальмы в огромных керамических кадках подпирали веерными кронами стеклянный потолок. Папоротники выбрасывали резные листья из медных кашпо, развешанных на разной высоте. Бананы с широкими, словно вёсла, листьями росли прямо из земли, из специально устроенных грядок с бортиками красного кирпича.

– Нравится? – Михаил прошёл мимо гостя.

Высокий, поджарый, он двигался легко, как спортсмен. Тёмно-синий сюртук безупречного кроя, шёлковый темно-бордового цвета галстук, булавка с сапфиром в петлице – всё это сидело на нём так естественно, будто он в этом и родился. Тонкие черты лица, аккуратно подстриженные усы, насмешливый прищур серых глаз – во всём сквозила порода. Ему было около тридцати пяти. Он держался он так, словно ему принадлежал весь мир.