Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Потом была столовая – длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек и где уже не пахло музеем, а жильём – лавандовой водой, вощёной мебелью, и еще, как мне показалось, лекарствами.

Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.

– Войдите, – откликнулся слабый голос.

Комната, в которую я вошёл, была светлой – единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои здесь были голубые, с серебристым узором, мебель – белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены – этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.

Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо – бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы – каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?

– Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс,– сказала служанка, подходя ближе.

– Благодарю, Глаша, – произнесла девушка. Голос её был тихим. – Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.

Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд – ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! – она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом – глупо.

– Присядьте, – сказала девушка, указав на стул у кровати. – Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна – уже давно.

Я сел. Пакет по-прежнему был у меня в руках.

– Вы секретарь Алексея Сергеевича? – спросила она. – Извеков отцу говорил.

– Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.

– Анна. Анна Николаевна, – слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. – Скажите, вы давно у него работаете?

– Несколько лет.

– И как вам? – в её голосе прозвучала тень иронии.

Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке было неуместно.

– Алексей Сергеевич – врач с большим опытом, – ответил я уклончиво.

– С большим опытом, – повторила девушка задумчиво. – Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.

Она замолчала, глядя в окно. На Неве медленно плыла баржа с дровами, ее тянул буксир с высокой чёрной трубой.

– Я болею уже три месяца, – произнесла она, не оборачиваясь. – Инфлюэнца, осложнённая катаральным воспалением лёгких. Так написано в моей медицинской карте. Я её читала.

Пневмония, понял я. То, что называли «воспалением лёгких» или «катаральной пневмонией».

– Жар был очень сильный, – продолжала она. – Две недели я почти не приходила в себя. Потом стало лучше, температура спала, кашель прошёл. Но встать я не могу. Нет сил. Совсем нет.

Теперь я все понял.

Бледный цвет лица, тёмные круги под глазами. Худые запястья, выглядывающие из рукавов ночной сорочки. Она дышала поверхностно, часто, но не от болезни лёгких, а просто потому, что даже глубокий вдох требовал усилий, которых у неё не было.

Постинфекционная астения. После тяжёлой инфекции организм истощён, и без правильного восстановления человек может месяцами, а то и больше оставаться в состоянии хронической слабости. Особенно, если его лечат неправильно.

– Алексей Сергеевич говорит, что мне нужен полный покой, – сказала Анна. – Абсолютный. Мне почти не разрешают вставать… хотя я и так едва могу ходить. Даже сидеть долго не разрешают. Говорят, организм в покое должен восстановиться сам. Но он никак не восстанавливается.

В её голосе не было жалобы. Просто констатация факта – усталая, даже безнадёжная.

– Развяжите пакет, пожалуйста, – попросила она. – Мне интересно, что там на этот раз.

Я развязал бечёвку, развернул плотную обёрточную бумагу. Внутри лежало несколько склянок, коробочка и записка.

– Прочитайте, – сказала Анна.

Я взял записку. Почерк Извекова – размашистый, самоуверенный.

«Бромистый калий – по чайной ложке раствора на ночь. Хлоргидрат. Камфорный спирт – растирания груди и спины дважды в день. Горчичники – на икры и спину через день. Режим: полный покой. Диета щадящая – бульоны, протёртые супы. Избегать волнений».

– То же самое, – сказала Анна, когда я закончил читать. – Уже три месяца – одно и то же. Бромиды, чтобы я лучше спала. Хлоргидрат, если бромиды не помогут. Камфора. Горчичники. Покой.

Я молча смотрел на склянки. Бромиды – успокоительное. При постинфекционной астении – бессмысленно, если не вредно: они угнетают и без того ослабленную нервную систему. Хлоргидрат – снотворное. Ещё хуже: он вызывает привыкание и делает человека вялым, апатичным. Камфора и горчичники – средства раздражающей терапии, чтобы «разогнать кровь». При пневмонии они имели какой-то смысл. Сейчас – никакого.

А покой – это худшее из всего. Полная неподвижность при астении – верный путь к тому, чтобы слабость стала хронической. Мышцы атрофируются, сердце отвыкает от нагрузок, организм «забывает», как функционировать нормально.

– Простите мне мою дерзость, – тихо сказала Анна, – но иногда кажется, что от этих лекарств мне только хуже. Что, если бы мне позволили хотя бы немного двигаться… хоть по квартире пройтись… может, силы бы вернулись?

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с той же усталой надеждой, что и в начале разговора.

Что я мог ей сказать? Что она права? Что всё, чем её лечат – пустышки и вредные снадобья? Что настоящее лечение – это совсем другое: регидратация, питание, постепенное увеличение физической активности, свежий воздух?

Я – секретарь. Мальчишка без медицинского образования. А Извеков – один из известнейших врачей Петербурга с двадцатилетней практикой. Если я скажу хоть слово против его назначений, это скорее всего дойдёт до него в тот же день. И тогда… а я еще и вчера вечером с ним вот так…

– Благодарю вас, что принесли лекарства, – сказала Анна, видимо, истолковав моё молчание по-своему. – Простите, что задержала. Просто мне… иногда хочется поговорить с кем-то. С тем, кто не смотрит на меня как на умирающую.

Я встал. Горло перехватило от её слов.

– Выздоравливайте, Анна Николаевна, – выдавил я.

Она слабо улыбнулась и отвернулась к окну. На Неве всё плыла баржа с дровами.

…Я шёл вдоль гранитного парапета, и злость кипела во мне.

Светило петербургской медицины по фамилии Извеков три месяца «лечит» эту девочку бромидами и покоем. Три месяца держит её в постели, запрещая двигаться, травит хлоргидратом и дает бессмысленную камфору. И получает за это, надо думать, весьма приличные деньги от её отца-графа. Да и не только деньги. Знакомство с таким человеком может помочь во многих вопросах.

А ей нужно совсем другое. Простейшие вещи. Питьё – много питья, но не простая вода, а регидратационный раствор, чтобы восполнить электролиты. Я бы мог легко его сделать… Еда – не «щадящая диета» из жидких бульонов, а нормальная пища: яйца, каши, кисели с крахмалом, отварное мясо, фрукты, овощи. И еще движение. Вставать. Ходить по комнате. Потом – по квартире. Постепенно, по чуть-чуть, но каждый день немного больше, чем вчера. Но главное – электролиты.

Вот так. Никакой алхимии, никаких чудодейственных снадобий.

Но кто меня послушает?

Я остановился, глядя на тёмную воду Невы. Очередная баржа скрылась за поворотом, буксир протяжно гудел где-то вдали.

Граф Батурин доверяет Извекову – тот лечил ещё его отца. Мать девушки, вероятно, во всём полагается на мужа. Сама Анна? Она и так подозревает, что лечение не помогает, но что она может сделать? Даже с постели встать не в силах.

А если я попробую что-то предпринять – пойду к графу, расскажу правду об Извекове – что тогда? Извеков уволит меня и уничтожит. Не физически, конечно, хотя Костров говорил, что он может пойти и на такое. Просто передо мной закроются все двери. Никаких экстернов, да и просто в университет я наверняка не поступлю. Путь в медицину будет закрыт навсегда. Костров про патологическую мстительность Извекова объяснил мне очень понятно. Возможностей для войны с медицинской мафией у меня нет.

Да и граф мне, разумеется, не поверит. «Здравствуйте, я секретарь доктора Извекова. У меня нет медицинского диплома и практики, но я понимаю, что он лечит вашу дочь неправильно. А как лечить правильно, знаю только я». Представляю себе лицо графа после такого.

То есть все вообще напрасно.

А я… у меня есть знания, которых нет ни у кого в этом мире. Знания, которые могут спасти тысячи жизней. Пенициллин. Антибиотики. Другие лекарства. Хирургические методы. Асептика и антисептика. Переливание крови и много чего еще. Сотни вещей, о которых здесь даже не подозревают.

Стоит ли рисковать всем этим ради одной жизни, циничным ледяным голосом говорило во мне что-то. Тем более, что шансов никаких. Ты просто не имеешь права поддаваться эмоциям.

НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА.

Я стиснул зубы.

Одна жизнь. Семнадцатилетняя девочка, которая лежит у окна и смотрит на Неву. Которая хочет просто встать, пройтись, но угасает от бессмысленного «лечения» шарлатана в дорогом сюртуке.

Одна жизнь против тысяч?

Арифметика выглядела безупречной. Холодной, жестокой, но безупречной. «Меньшее зло…»

Я медленно пошёл дальше. Ветер с реки пах водой, смолой и дымом. На Дворцовом мосту громыхала конка. Где-то кричали чайки.

Одна жизнь и тысячи жизней.

Но я по-прежнему видел бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И тихий голос звучал в ушах:

«Иногда мне кажется, что от этих лекарств мне только хуже…».

Обратный путь до Литейного я проделал как в тумане. Ноги несли сами, а перед глазами стояло одно и то же: бледное лицо на подушках, тёмные разметавшиеся волосы, и этот взгляд – усталый, почти потухший.

В приёмной было пусто. Я повесил пальто, прошёл к своему столу и сел, уставившись в стену. Где-то за дверью кабинета гудел бас Извекова – значит, у него пациент. В другой день я бы уже стоял у замочной скважины, с любопытством подслушивая. Но сегодня мне всё равно.

У девчонки вся жизнь впереди. Но вместо этого – медленное угасание, которое может быстрым, мгновенным, если она подхватит какую-нибудь инфекцию. И никто не понимает, что происходит. Ни граф со своими деньгами, ни графиня с её слезами.

А ведь я мог бы её вылечить.

Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.

– И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! – Он похлопал пациента по плечу. – Через неделю будете как новенький!

Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.

– Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?

– Доставил, Алексей Сергеевич.

– И что граф?

– Его не было, отдал горничной.

– Ну вот и славно. – Он потёр руки. – Славное семейство. Будут у нас ещё долго… – Он хмыкнул и скрылся в кабинете.

Да уж. Будут долго.

Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала, чтобы использовать ее отца?

В любом случае, Извеков доволен происходящим.

Я понял, что начинаю его ненавидеть – не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.

Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.

Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.

Я отвернулся к окну.

…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящный изгиб бровей. И эти глаза – темные, огромные.

Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония – видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.

Часы пробили семь.

Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.

– Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.

Он поднял голову от какой-то книги.

– А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.

– Слушаюсь.

Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.

А мысли всё там же. В той комнате. У той постели. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить – поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть – значит просто смотреть, как девчонка погибает.

Я свернул на Суворовский. Здесь было совсем темно – фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.

Что же мне делать.

…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры – одна повыше, другая коренастая, приземистая.

– Стой, – просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. – Стой и не рыпайся.

Коренастый обошёл меня сбоку.

– Часы давай, – продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. – И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.

* * *

От автора:

Постинфекционную астению порой считают чем-то нестрашным. «Ну да, после болезни сразу в себя прийти не получается». Однако в реальности это состояние представляет собой глубокий системный сбой. На клеточном уровне происходит критическое истощение энергетических резервов. Развивается вегетососудистая дистония, внешние раздражители провоцируют неадекватные сосудистые реакции и тахикардию. Истощенный организм вхолостую расходует энергию, которая необходима для клеточной регенерации.

Без терапии состояние рискует перейти в необратимую фазу. В те времена такое медленное угасание часто списывали на «сухотку» или «общую слабость конституции». Организм переходит в стадию глубокого катаболизма – начинается расщепление собственных мышечных тканей, что приводит к тяжелой эндогенной интоксикации. Терминальной точкой становится фатальный сбой в работе центральной нервной системы: из-за дефицита ресурсов мозговые центры перестают генерировать электрические импульсы, необходимые для поддержания работы сердца и дыхания.

Еще одной страшной угрозой является тотальное подавление иммунного ответа – «синдром открытых ворот». Организм становится крайне уязвимым для любой бактериальной агрессии. То, с чем иммунитет здорового человека справляется без проблем и даже без симптомов, теперь представляют летальную угрозу.

* * *

Концепция «меньшего зла» – ситуация безвыходного тупика, в которой человек вынужден приносить жертвы.

Впервые появилась в Древней Греции. Аристотель в «Никомаховой этике» касается идеи о том, что при выборе между двумя бедами меньшая из них является благом. В греческих трагедиях (например, в «Агамемноне» Эсхила) герои часто оказываются в ситуации, где любое решение ведет к катастрофе, и выбор «меньшего зла» становится единственно возможным.

* * *

Глава 15

Да уж, мысленно проговорил я. День завершается просто великолепно. И что теперь?

Правая рука медленно, нехотя потянулась во внутренний карман пальто.

– Вот так, вот так, – одобрительно протянул высокий, делая шаг навстречу. – Умный попался. Правильно. Надо делиться добром… с добрыми людьми!

Теперь я мог разглядеть его лицо. Зрелище не из приятных. Узкая физиономия с провалившимися щеками, словно выточенная из жёлтой кости. Редкие усы торчали клочьями. Щербатый рот. Глаза сидели глубоко, как у мертвеца. На лбу белел старый шрам, стягивавший кожу, отчего левая бровь была вздёрнутой.

Он осклабился и протянул руку вперед. Ничего опасного для себя он не ждал.

Я держал кошелёк, позволяя ему приблизиться ещё на полшага.

Грабитель потянулся за добычей – и в этот момент я ударил.

Левый хук я научился бить как-то сам по себе. Тренер говорил, что я с ним родился, насколько сильно и резко он у меня выходил. Такое не поставишь. Талант! Зачем тебе эта медицина, повторял тренер, мастер спорта международного класса, победитель и призер всевозможных чемпионатов. Займись делом, то есть боксом по-настоящему, обгонишь меня. Шутил, конечно, но правда в его словах была.

Кулак врезался точно в челюсть. Голова грабителя мотнулась, как у тряпичной куклы. Нож со звоном брякнулся на булыжники мостовой, а его владелец рухнул следом, не издав ни звука. Классический нокаут. По всем законам жанра. Судья может не считать. За десять секунд не встанет. Да и за пятнадцать. Скорее всего, даже нескольких минут не хватит. Удара не ожидал, подбородок задран – все условия для крепкого глубокого сна.

Кошелек из руки я так и не выпустил.

– Ах ты ж… – коренастый на мгновение опешил, но тут же пригнул голову и бросился на меня, выставив плечо, словно собирался сбить с ног.

Ножа у него не было – по крайней мере, в руках. Это хорошо.

– Много чести бить тебя кулаками, – пробормотал я, став в широкую стойку.

Он несся, словно бык, и напоролся на мой правый локоть. Я встретил его прямо в лоб, вложив в удар всю массу, уперевшись ногой в тротуар, как былинный богатырь, черпающий силу от матушки-земли (в моем случае от петербургской мостовой).

Раздался глухой стук. Словно деревянной колотушкой по арбузу.

Грабитель будто застыл на месте. Его глаза остекленели, ноги подогнулись, но он всё ещё стоял – по инерции, на одном упрямстве тупого тела. Классическое состояние «грогги», когда мозг уже отключился, а тело ещё не получило сигнал падать.

Я помог ему быстрее определиться.

Колено с хрустом врезалось в лицо грабителя. Голова запрокинулась, и он рухнул навзничь, раскинув руки. Упал рядом со своим длинным товарищем, почти голова к голове.

Некоторое время я стоял над ними, тяжело дыша. Руки от выброса адреналина немного дрожали. Сердце колотилось.

Я наклонился, подобрал нож. Дрянной, дешёвый, кухонный, с деревянной рукоятью и ржавым лезвием. Но горло перерезать и такого хватит.

Первым порывом было уйти. Просто развернуться и свалить, оставив этих двоих валяться в грязи. Ввязываться в разбирательства с полицией, привлекать к себе внимание не хотелось категорически.

Я сделал шаг в сторону Суворовского, но тут же остановился.

– Ну, это я отбился, – произнёс я вслух. – Хорошо. А кто-то ведь так не сможет! Да ещё и зарежут.

Я посмотрел на лежащих. Высокий не шевелился. Дышал, но явно не собирался приходить в себя в ближайшие минуты. Коренастый слабо постанывал.

– Нет, голубчики, – сказал я. – Придётся вам кое-куда отправиться. В места, не столь отдаленные. Вы уж извините.

Я набрал воздуха в грудь:

– Полиция!

Переулок ответил тишиной. Где-то далеко лаяла собака. В окнах ближайших домов – ни огонька.

– Полиция! – крикнул я еще громче, уже не особенно надеясь на успех.

Снова тишина.

– Караул!

Голос отразился от стен, заметался между домами, затих.

Я ждал. Ничего не происходило. Петербург, столица империи, культурный центр – а позови на помощь в темном переулке, и никто не высунет носа.

Климат, наверное, такой.

Прошла минута, может быть, две.

Коренастый зашевелился. Он перевернулся на бок, потом медленно, с трудом начал подниматься на четвереньки. Кровь текла у него из рассечения на лбу, заливая подбородок.

– Ну, сука… – прохрипел он, поднимая на меня мутные глаза. – Я тебя…

Его рука потянулась к карману.

Я не стал ждать, пока он закончит угрозу. Пинок в солнечное сплетение – не слишком сильный, но достаточный, чтобы он снова повалился на спину. Я залез в его карман и вытащил нож с наборной костяной ручкой

Грабитель корчился на земле, хватая ртом воздух. Удар в грудь выбил из него дух, и теперь он только сипел, безуспешно пытаясь вдохнуть.

– Лежи смирно, – посоветовал я. – Диафрагму отпустит через минуту.

Он не слышал или не понимал. Только хрипел и скрёб ногтями булыжники.

– Караул! – крикнул я снова. – Полиция!

И на этот раз я наконец-то услышал топот сапог.

Из-за угла вылетели двое городовых в шинелях и бляхах, а за ними, отставая, пыхтел какой-то дворник – видимо, решил поглядеть на представление, а может, и помочь. Дворники в Петербурге этого времени, как я понимаю, наполовину полицейские. Не назывались ли их должности как-то так: «старший дворник по особо важным делам»?

– Что тут? – рявкнул первый городовой – усатый, с красным обветренным лицом, оглядывая место битвы. – Кто кричал?

– Я кричал, не они, – ответил я, отступая на шаг от лежащих. – Эти двое напали на меня. Хотели ограбить. У одного был нож. Точнее, у обоих.

Городовой наклонился над высоким, потом перевёл взгляд на коренастого, который уже начал приходить в себя и дышать более-менее нормально.

– Ишь ты, – протянул он. – И как вы их так?

– Да вот так!

Каков вопрос, таков ответ.

Второй городовой (помоложе коллеги), присвистнул:

– Ловко!

Дворник держался в стороне, глядя на все с огромным любопытством.

– Ножи у вас? – спросил усатый.

Я протянул ему оба ножа.

– Вот, у этого, – я указал на высокого, – кухонный был. В руке держал, угрожал. А у второго в кармане лежал.

Городовой взял ножи.

– Вставай, – он пнул коренастого. – Хватит разлёживаться.

Коренастый, кряхтя, сел. Лицо у него было страшное – лоб рассечен, кровь по всей роже.

Усатый городовой вгляделся в него – и вдруг хмыкнул:

– Э, да я же тебя знаю! Федька Клык! Только вышел, а?

Коренастый молчал, глядя исподлобья.

– Что, опять за старое? – городовой покачал головой. – Не угомонишься никак?

Молчание.

– Ну-ну.

Городовые подняли обоих – высокий уже начал приходить в себя, мычал и мотал головой – и связали им руки за спиной верёвками. Наручники, похоже, дефицит.

– Вам, господин хороший, придётся с нами пройти, – сказал усатый мне. – Для порядка. Показания дадите.

Я, соглашаясь, развел руками. Этого следовало ожидать.

До полицейского участка было недалеко. Хорошо хоть пошли не в тот, куда приводили меня, когда оказался рядом от взрыва бомбы. Приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой, над дверью – фонарь и вывеска, буквы на которой почти стёрлись от времени.

Внутри пахло сыростью и табаком. Помещение тесное, с низким потолком, закопчённым от керосиновых ламп. У одной стены – длинная лавка, на которой сидели какие-то задержанные – оборванец с мутным взглядом, пьяный мастеровой, две женщины неопределённого возраста и профессии. У другой стены – конторка, за которой восседал дежурный – грузный человек с пышными бакенбардами и сонными глазами. Рядом с ним, за маленьким столом, скрипел пером писарь – молодой парень в очках, с чернильными пятнами на пальцах.

Со стены на все это с грустью взирал портрет государя. Висели какие-то объявления и расписание дежурств.

Моих грабителей усадили на лавку, в другой конец, подальше от прочих задержанных.

– Вот, – усатый городовой обратился к дежурному. – Нападение на улице. Двое на одного, с ножами. Этот – Федька Клык, недавно срок отбыл.

Дежурный посмотрел на меня, на грабителей, снова на меня.

– Сами отбились?

– Сам.

– Хм, – он оглядел меня с новым интересом. – И как же?

– Кулаками.

– Двоих? С ножами?

– Не ожидали они.

Дежурный хмыкнул и кивнул писарю:

– Пиши.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и вопросительно уставился на меня.

Я рассказал всё как было – шёл домой, в переулке налетели двое, потребовали кошелёк и часы, у высокого был нож. Притворился, что подчиняюсь, и ударил. Потом набросился второй – тоже ударил. Хотел уйти, но решил, что нельзя оставлять таких гулять по улицам, позвал на помощь.

Писарь скрипел пером, время от времени переспрашивая. Имя, звание, род занятий, место жительства. Я отвечал.

– Так, – дежурный побарабанил пальцами по конторке. – Вот что, господин Дмитриев. Для верности бы вам жалобу подать. А то, знаете, времена нынче ушлые. Жулики законы знают лучше адвокатов. Напишут, что это вы на них напали, и поди докажи.

Я поморщился. Меньше всего мне хотелось ввязываться в судебные разбирательства.

– Да я бы…

– И потом, – продолжил дежурный, – ежели жалобы не будет, их, может, и отпустят скоро. А отпустят – так они опять за своё. На вас напали, не зарезали – повезло. А на другого нападут – не повезёт. Подумайте.

Я кивнул:

– Хорошо. Давайте бумагу.

Писарь выдал мне лист, перо и чернильницу и заполненный бланк – подсказку. Я присел на край лавки, подальше от всех задержанных, и начал писать, поглядывая на заполненный документ. «Его Высокоблагородию… сим покорнейше прошу…». И так далее.

Написал, подписал, поставил число.

Писарь принял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

– Можете идти, господин Дмитриев. Ежели понадобитесь – вызовем.

Я поднялся и вышел.

Коренастый, Федька Клык, провожал меня взглядом. В глазах его не было ничего, кроме тупой злобы. Высокий сидел, свесив голову, – похоже, так до конца в себя и не пришёл.

Ночной воздух после духоты и запахов участка показался удивительно свежим. Я глубоко вдохнул.

До дома было минут десять ходьбы. Я шёл быстро, стараясь держаться освещённых улиц, хотя понимал, что вероятность второго нападения за один вечер стремится к нулю.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком, отсекая промозглую сентябрьскую ночь. Я постоял несколько секунд в темноте, привыкая к тишине после уличного шума.

Тихо. Слава богу, тихо.

Никаких заунывных голосов, никакого бренчания по столу, никаких «духи говорят нам». Полина, по всей видимости, сегодня обошлась без спиритических развлечений. Или её клиенты разъехались. Или уже все закончилось. Я зажег газ и подошёл к подоконнику.

Мои чашки стояли в ряд. Ну-ка, что там…

Ржаной хлеб. Просто ржаной хлеб. Чуть подсохший по краям, но без единого признака плесени.

Другие чашки – то же самое.

Ничего.

Я вернул блюдца на место. Это совершенно нормально. Нужно подождать. Споры должны осесть, прорасти, образовать мицелий. Потом – если повезёт – среди десятков видов плесени окажется тот самый Penicillium notatum. Или chrysogenum. Или какой-нибудь из их родственников, способный выделять пенициллин. Если, опять-таки, повезёт.

А потом я снова увидел глаза той девочки.

Огромные, тёмные. Бледное, почти прозрачное лицо. Тонкие руки на одеяле.

Если я вмешаюсь, и об этом станет известно, то все. Все мои планы, все мои надежды, всё превратится в прах. Я не смогу спасать людей.

Но что будет с ней, если я оставлю все, как есть?

Девчонка может умереть. От сердечной недостаточности. После инфекции может развиться воспаление сердечной мышцы, в итоге внезапная смерть, даже во сне.

В документах так и писали:

«От слабости сердца после перенесённой болезни».

Или от повторной инфекции.

Организм не восстановился, и легко может появиться повторная пневмония, туберкулёз и что-нибудь еще. И это уже будет смертельно.

Даже простое истощение, зашедшее слишком далеко, может убить.

Все скажут: «Такая трагедия, такая молодая». И Извеков будет стоять над гробом с печальным лицом, и отец будет жать ему руку: «Спасибо, доктор, вы сделали всё возможное».

Я отошёл от окна и снова сел на кровать.

Регидратационный раствор. Самое простое, самое базовое лечение. Что интересно, он в примитивной форме появился еще в тридцатых годах девятнадцатого века в Европе во время эпидемии холеры, но потом почти не использовался, и ОРС (Oral Rehydration Solutionстал, оральный регидратационный раствор) стал стандартом только во второй половине двадцатого века.

Пошло всё к чёрту.

Я резко поднялся.

Спасу девочку. Попробую. Что будет, то будет. Пропади они пропадом, все эти осторожности и правильные депрессивные философии.

Я вытащил из ящика стола огрызок карандаша и клочок бумаги.

Поехали!

В основе лечения тяжелой астении лежит не поиск сложных фармакологических стимуляторов, а банальное, но экстренное восстановление водно-электролитного баланса и объема крови.

Глюкоза дает центральной нервной системе и миокарду чистую, быструю энергию, необходимую для базового выживания клеток. Одновременно с этим резко восполняется объем циркулирующей крови. Натрий и калий возвращают нервным волокнам способность нормально генерировать и проводить электрические импульсы.

Для всего этого нужен регидрационный раствор. Его формула очень проста.

Чистая кипячёная вода – один литр. Это основа. В ней будет все растворяться. Литра на сутки хватит, а потом я принесу еще. Тащить сразу большую емкость на неделю не стоит. Выглядеть это будет жутковато, а мне еще надо убедить девчонку пить мое «снадобье» и сделать так, чтоб дальше не бросила. Психология здесь очень важна.

Поваренная соль – три грамма. Где-то половина чайной ложки. Восполнит потерю натрия и хлора, поддержит осмотическое давление в тканях.

Сахар – двенадцать-пятнадцать граммов. Одна столовая ложка. Глюкоза необходима для транспорта натрия через кишечную стенку. Без неё соль просто не усвоится.

Пищевая сода – два с половиной грамма. Скорректирует ацидоз, который неизбежно развивается при истощении. Организм закисляется, и это нужно компенсировать. Лучше бы цитрат (соль лимонной кислоты), но его я сейчас не достану.

И хлорид калия – полтора грамма на литр. Калий критически важен для работы сердца и мышц. Его можно купить в любой аптеке – продаётся в малых дозах, я его уже видел. Безо всяких рецептов, просто так. Хотя о его важности для сердца, скорее всего, мало кто сейчас понимает.

Я перечитал записку. Всё верно. Почти классический рецепт ВОЗ, только без готовых пакетиков с порошком.

Вкусного в этой смеси ничего нет. Солоновато-сладкая вода с привкусом соды. Но пить можно. И если девочка будет выпивать все это за день…

А потом можно будет улучшить формулу. Заменить сахар на мёд – в нём есть фруктоза и микроэлементы, которые лучше усваиваются истощённым организмом. Добавить лимонный сок – источник витамина C и дополнительного калия, да и вкус станет приятнее. Вместо простой воды использовать рисовый отвар – крахмал расщепляется медленнее сахара, даёт стабильный приток энергии без резких скачков.

Но для начала – базовый раствор. Самое простое. Самое необходимое. К тому же, так больше похоже на настоящее лекарство. Сразу с медом и рисом – может напугать. Дескать, деревенское лечение. Образованный Петербург этого не любит.

Ага, точно.

И поэтому он с важным видом употребляет бромиды, мыщьяк и все такое. От деревенских рецептов больше пользы хотя потому, что от них меньше вреда.

Хотя, если в каком-то рекомендуются сорвать бледную поганку и мелко покрошить…

Ладно, хватит размышлять о постороннем.

Я спрятал записку в карман сюртука.

Куплю в аптеке хлорид калия. Приготовлю раствор. Принесу его той девочке. Скажу, что Извеков прислал новое лекарство. Или что это от меня лично, в качестве… чего? Благодарности за что-то? Не, это глупости. Пусть будет от Извекова. Главное – чтобы она начала его пить. И ее папаша не решил бы спросить у Алексея Сергеевича, что это за новое средство, такое непохожее на всевозможные бромиды, принес его секретарь. Тогда беда.