Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Голоса, как обычно, были слышны.

– … всё нормально там? – Это Извеков своим привычно-барственным тоном.

– Да-с, всё написал, Алексей Сергеевич, – Разуваев говорил быстро, тихо, торопливо. – Там про электричество, как вы просили. Сейчас это очень модно, вы очень точно подметили! Без вас бы не сообразил, о чем писать. Вы, как всегда, зрите прямо в корень. Я перепечатал набело, со ссылками на Duchenne и Erb, как полагается… Я знаю, как надо, чай не в первый раз…

– Угу.

Пауза. Шуршание бумаги. Извеков, видимо, пролистывал.

– Ну, молодец, – свысока, но одобрительно произнес Извеков.

Снова пауза. Длиннее.

– На, возьми. Заработал.

– Огромное вам спасибо, Алексей Сергеевич. Огромное. Я бы, право, без вашей помощи…

– Ладно, ладно, – оборвал Извеков. – Можешь идти.

Я быстро вернулся к столу и успел сесть и взять какую-то бумагу прежде, чем дверь кабинета открылась. Разуваев прошёл через приёмную, не глядя на меня. Вид у него был одновременно облегчённый и раздавленный. Как у человека, которому только что кинули подаяние.

Минут через пять в приёмную вошёл Извеков. Он держал в руке несколько отпечатанных листов.

– Вот, – он положил их на мой стол. – Отправь в «Медицинское обозрение». С сопроводительным письмом.

– Слушаюсь.

Он ушёл. Я взял листы.

Заголовок был отпечатан крупно, на отдельной строке: «Применение электрических ванн в терапии ревматических болей». Ниже – «А. С. Извеков. Санкт-Петербург».

'Предлагаемый метод основан на совместном действии двух терапевтических факторов – тёплой водяной ванны и слабого постоянного электрического тока. Пациент погружается в ванну с водою, нагретой до 28–30 градусов по Реомюру, после чего посредством двух угольных электродов, расположенных у противоположных краёв ванны, через воду пропускается постоянный гальванический ток силою от 5 до 15 миллиампер. Продолжительность процедуры составляет от двадцати до тридцати минут, курс – от десяти до пятнадцати сеансов.

Наблюдения, проведённые на двадцати трёх пациентах, страдающих хроническими ревматическими болями в суставах и мышцах, показали, что при сочетании гальванического тока с тёплой водою достигается значительное усиление питания тканей в области поражённых суставов. Тепло способствует расширению кровеносных сосудов и расслаблению мускулатуры, ток же, проникая через кожные покровы, оказывает дополнительное раздражающее воздействие на нервные окончания, чем вызывается прилив крови к глубоким тканям. Результатом является ослабление болей уже после третьего-четвёртого сеанса, а к концу курса – стойкое улучшение подвижности поражённых суставов…'

Я отложил листы.

Тёплая ванна помогает. Разумеется, она помогает! Как помогает любая тёплая ванна при ревматических болях. Расширение сосудов, расслабление мышц, уменьшение спазма. Ток тут совершенно ни при чём. Пятнадцать миллиампер через ванну воды – это физиологически ничто, рассеивается, не доходя ни до каких нервных окончаний в сколько-нибудь значимой концентрации. Двадцать три пациента (кстати, где они? Что-то я тут не видел ни одного!) почувствовали облегчение, потому что полежали в тёплой воде. Вот и весь секрет электрической ванны.

Но написано было гладко. Этот Разуваев, кто бы он ни был, своё дело знал. Ссылки на Duchenne de Boulogne, на Erb, оформление аккуратное, язык грамотный, научный, без дилетантских оборотов. Видно, что писал человек с медицинским образованием.

Человек, которому очень нужны деньги.

А Извеков – Извеков публикует это под своим именем. Для авторитета. Для веса в медицинском сообществе. Доктор, автор научных работ.

Я покрутил головой. Надо же – как давно это всё началось.

Затем нашёл в нижнем ящике стола папку с образцами сопроводительных писем. Там было и письмо в редакцию «Практической медицины» от прошлого года. Потом полистал записную книжку с адресами и отыскал «Медицинское обозрение» – редакция на Невском, номер дома, фамилия редактора.

Я заправил лист в «Ундервуд», выставил поля и начал печатать.

«Милостивый государь, имею честь представить на Ваше рассмотрение прилагаемую статью „Применение электрических ванн в терапии ревматических болей“ для возможного опубликования в журнале „Медицинское обозрение“…»

Стандартные обороты, просьба уведомить о решении редакции, адрес для корреспонденции.

Затем вытащил лист из машинки, дал Извекову расписаться, вместе со статьёй вложил в конверт и заклеил.

Finita la commedia.

…Потом Извеков уехал куда-то на прием, Костров приходил (зачем, не знаю), и быстро ушел, и я остался один в приёмной.

И у меня промелькнула мысль.

Императорская Военно-медицинская академия.

Она здесь, совсем рядом – если идти по Литейному до конца, перейти Неву по мосту, то сразу окажешься на Выборгской стороне, где раскинулись её корпуса. Там сейчас, возможно, в эту самую минуту читает лекцию кто-нибудь из тех, чьи портреты я видел в учебниках

Мысль показалась мне до того соблазнительной, что я не смог от неё отделаться. Что мешает мне пойти туда? Лекции для врачей и студентов – дело открытое, никакого особого разрешения не требуется.

Сейчас – эпоха становления медицины. Время, когда появляются не только методы лечения «электрическими ванными».

Рабочий день закончился, я запер кабинет и вышел на улицу. Несколько минут ходьбы.

Литейный мост открылся передо мной грандиозной чугунной конструкцией, переброшенной через тёмные воды. Фонари на нём уже горели, отбрасывая дрожащие отражения на рябую поверхность реки. Ветер здесь дул сильнее, трепал полы моего пальто, забирался за воротник. Я ускорил шаг.

На том берегу начиналась Выборгская сторона – район заводов, казарм и, конечно, Академии. Сойдя с моста, я сразу увидел её – огромный комплекс, раскинувшийся вдоль набережной. Главное здание с его строгим классическим фасадом, колоннадой и треугольным фронтоном внушало почтение. Это был храм медицинской науки, один из старейших и самых уважаемых в Европе.

Перед входом горели фонари, освещая широкие ступени. Несколько человек – судя по форменным тужуркам, студенты – как раз входили внутрь. Я пристроился за ними.

Швейцар – пожилой отставник с седыми бакенбардами и орденской колодкой на груди – окинул меня внимательным, оценивающим взглядом.

– Вы к кому, милостивый государь? Студент?

В голосе подозрительность. Времена нынче действительно неспокойные – анархисты, эсеры, война с японцами. Похоже, велено спрашивать, проверять, не пускать кого попало.

– Врач, – ответил я, доставая документы. – Дмитриев Вадим Александрович. На лекцию хотел бы попасть.

Швейцар глянул мой паспорт, пошевелил губами, читая. Потом вернул и чуть смягчился:

– Врач, стало быть… Что ж, проходите.

Надо бы визитку заказать, подумал я. «Врач В. А. Дмитриев» – это сразу снимет все вопросы. Визитная карточка в это время значит много, она – пропуск в приличное общество, знак принадлежности к определённому кругу. Проверять ее никто не будет.

– Скажите, а где сейчас лекции идут? – спросил я швейцара.

Тот сразу понял, о чём речь. Видимо, не я первый приходил послушать знаменитостей.

– Владимир Михайлович Бехтерев сегодня читают, – сказал он с явным уважением в голосе. – В большой аудитории, это вам по коридору прямо, потом по лестнице на второй этаж, там увидите. Уже началось, минут двадцать как.

Я поблагодарил и отправился туда, куда он сказал.

Коридор был широкий, с высокими потолками. Вдоль стен висели портреты – суровые лица в мундирах и сюртуках, основатели, светила, люди, чьими именами называли болезни и синдромы. Пирогов посмотрел на меня со стены, и я невольно замедлил шаг. Николай Иванович Пирогов – человек, который изобрёл военно-полевую хирургию, применил эфирный наркоз, создал атлас топографической анатомии. Он умер больше двадцати лет назад, но здесь, в этих стенах, его присутствие ощущалось почти физически.

Я поднялся по широкой лестнице с чугунными перилами. На втором этаже было оживлённее – из-за закрытых дверей доносились голоса, где-то смеялись студенты. Большую аудиторию я нашёл без труда – к ней вела отдельная двустворчатая дверь, и даже в коридоре был слышен хорошо поставленный голос лектора.

Я осторожно приоткрыл дальнюю от кафедры дверь и проскользнул внутрь.

Аудитория была амфитеатром – ряды скамей поднимались полукругом, и почти все места оказались заняты. Я быстро отыскал свободное место в заднем ряду и сел, стараясь не шуметь.

Владимир Михайлович Бехтерев стоял внизу, у кафедры.

Я увидел человека лет пятидесяти, крепкого сложения, с характерной бородой, с цепким взглядом. Он был в профессорском сюртуке. Много жестикулировал. Руки будто жили собственной жизнью – то взлетали, то замирали.

За его спиной на большой чёрной доске мелом были нарисованы контуры человеческого мозга – вид сбоку, с обозначением долей и извилин. Рядом – какие-то схемы, стрелки, латинские подписи.

– … и вот здесь, господа, мы подходим к самому существенному, – говорил Бехтерев. – Что есть сознание? Что есть личность? Материалисты скажут нам – электрические токи, химические реакции, движение молекул в нервных клетках. Идеалисты возразят – нет, это нечто высшее, неуловимое, данное нам свыше. Но мы с вами – врачи, учёные. Мы не можем довольствоваться ни тем, ни другим ответом. Мы должны исследовать.

Он повернулся к доске и постучал мелом по рисунку.

– Кора больших полушарий. Вот она, господа. Тонкий слой серого вещества, всего несколько миллиметров толщиной. И в этих миллиметрах – весь человек. Его память, его чувства, его мысли, его совесть, его любовь и ненависть. Повредите вот этот участок, – он очертил мелом область на рисунке, – и человек перестанет понимать речь. Повредите вот этот – и он потеряет способность узнавать лица. Повредите здесь – и добрейший семьянин превратится в жестокого, не знающего удержу эгоиста.

В аудитории стояла тишина. Я оглядел слушателей – по большей части люди зрелые, в сюртуках и вицмундирах, явно практикующие врачи. Но были и студенты, пришедшие сюда из любопытства.

Бехтерев отложил мел и повернулся к аудитории.

– Я расскажу вам случай из моей практики. Ко мне привели молодого офицера – храбреца, героя, который вернулся из Маньчжурии с ранением головы. Пуля прошла вот здесь, – он без суеверий показал на собственном виске. – Физически он выздоровел полностью. Но его невеста отказалась выходить за него замуж. Почему? Потому что это был уже другой человек. Тот, кого она любила, был весёлым, остроумным, галантным. Этот – мрачен, подозрителен, груб. Он помнит всё, что помнил прежний. Он узнаёт всех, кого знал прежний. Но он – не тот.

Бехтерев выдержал паузу.

– Где же тот человек, господа? Куда он исчез? В какую бездну провалилась его личность, его душа, если угодно? Я отвечу вам как учёный – она была наполовину разрушена вместе с теми нервными путями, которые пересекла пуля. Она прекратила существование так же, как прекращает существование мелодия, когда рвётся струна.

Он снова взял мел и начал рисовать быстрыми, уверенными движениями. На доске появилась схема нервных путей, расходящихся от ствола мозга к коре.

– Но есть и другая сторона медали, – продолжал он. – Мозг пластичен. Мозг способен учиться, перестраиваться, компенсировать потери. Мелодия остается в памяти и способна зазвучать снова. Я наблюдал больных, которые после тяжелейших повреждений восстанавливали утраченные функции – не полностью, но в значительной мере. Как это возможно? Соседние участки коры берут на себя функции погибших. Нервные пути прокладываются заново, как дороги в объезд разрушенного моста.

Он обвёл аудиторию взглядом.

– И вот что я хочу, чтобы вы запомнили, господа. Мозг – не машина. Мозг – живой орган, и он подчиняется законам жизни. А главный закон жизни – приспособление. Адаптация. Мы с вами, врачи, должны научиться помогать этой адаптации. Не просто ждать, пока природа сделает своё дело, но направлять, стимулировать, создавать условия. В этом будущее нашей науки.

Бехтерев говорил ещё около часа. Он рассказывал о своих исследованиях проводящих путей спинного мозга, о рефлекторной деятельности, о связи между душевными болезнями и органическими поражениями мозга. Он спорил с невидимыми оппонентами, цитировал по памяти немецких и французских авторов, чертил на доске всё новые схемы.

Когда лекция закончилась и слушатели потянулись к выходу, я остался сидеть. Интересно, черт побери. Все, что говорил Бехтерев, я знал, но тем не менее. Одно дело это просто знать, и другое – вот так слушать, прикасаясь к истории.

И еще надо заказать визитку. Хотя не факт, что она точно избавит от проблем.

* * *

Глава 20

Народ расходился медленно, словно нехотя покидая аудиторию. Я задержался у выхода, пропуская вперёд нескольких офицеров в светлых кителях.

На широкой лестнице, ведущей к выходу, образовалась небольшая толчея. Впереди меня шли двое молодых людей в студенческих тужурках – один повыше, русоволосый, другой пониже, с темными волосами, с резкими движениями. Лет по двадцать каждому, плюс-минус.

– Нет, ты не понял, – говорил темноволосый своему спутнику, – Бехтерев ясно сказал: рефлексы формируются исключительно в коре головного мозга. Подкорковые структуры – это просто передаточные станции, не более того. Весь интеллект, все высшие функции – только кора!

– Хорошо, согласен, – отмахнулся русоволосый. – Кора – это и есть человек. Остальное – механика, как у лягушки.

– Подкорковые ядра отвечают только за примитивные функции, – продолжал вещать темноволосый. – Движение, может быть, какие-то автоматизмы! Но эмоции, память – это всё кора, и только кора.

Тут я уже не выдержал.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал я, поравнявшись с ними, – но это не совсем так. Точнее, совсем не так.

Оба студента обернулись. Темноволосый смерил меня оценивающим взглядом. На профессора я был явно не очень похож.

– Неужели? – в его голосе звучала снисходительность. – И что же не так?

– Подкорковые структуры – не просто «передаточные станции». Возьмите, к примеру, гиппокамп. Без него невозможно формирование новых воспоминаний. Человек с повреждённым гиппокампом помнит всё, что было до травмы, но не способен запомнить ничего нового. Кора при этом может быть совершенно здорова.

Русоволосый нахмурился.

– Гиппокамп? Но это же часть обонятельного мозга, при чём тут память?

– При том, что анатомическое расположение не определяет функцию. Есть наблюдения за пациентами с локальными повреждениями – при совершенно сохранной коре они теряют способность к обучению. А миндалевидное тело? Повредите его – и человек почти перестанет испытывать страх. Кора на месте, интеллект сохранён, а базовая эмоция исчезает.

Темноволосый остановился прямо посреди лестницы. Кто-то недовольно обошёл нас сбоку.

– Минуточку, – сказал он уже совсем другим тоном. – Откуда такие сведения? Бехтерев ничего подобного не упоминал. Ни сейчас, ни раньше.

– Бехтерев читал обзорную лекцию для широкой аудитории. Он не мог углубляться в частности.

– Но в учебниках…

– Учебники отстают от практики на десятилетия, – я пожал плечами. – Клинические наблюдения накапливаются быстрее, чем их успевают систематизировать.

Русоволосый переглянулся с товарищем.

– Знаете, – медленно произнёс он, – в этом что-то есть. Я читал у Джексона о иерархии нервных центров… Он тоже намекал, что низшие уровни не так примитивны, как принято считать.

– Джексон – да, – кивнул я. – Он здесь близок к истине.

Мы вышли на улицу. Сентябрьский вечер встретил прохладой и запахом палой листвы. Фонари горели, бросая жёлтые пятна на мостовую.

– Позвольте узнать, с кем имеем честь? – темноволосый протянул руку. – Андрей Зайцев, студент.

– Николай Веретенников, – представился русоволосый. – Тоже студент. Пришли вечером послушать, интересно ведь!

Я пожал обе руки.

– Дмитриев Вадим.

– Вы врач? – спросил Веретенников. – Или… Простите, по платью не разберёшь.

– Фельдшер, – соврал я, и сам удивился, как легко это вышло. Сказать «секретарь» язык не повернулся. – Работаю у Извекова ассистентом.

Знают ли они Извекова?

Ага. Еще как!

– У Извекова? – Зайцев присвистнул. – Того самого?

– А что, есть другие?

– Слава богу, нет, – хмыкнул Веретенников. – Одного вполне достаточно.

Мы медленно двинулись по Нижегородской улице. Зайцев шёл чуть впереди, то и дело оборачиваясь.

– И как вам работается у этого… светила? – в его голосе сквозила плохо скрытая ирония.

Я помедлил. Черт его знает, как тут правильно говорить… Чтоб и не соврать, и не сильно откровенничать.

– Плохо, – сказал я наконец. – Работается плохо!

– Ха! – Зайцев хлопнул себя по бедру. – Вот это честно! Коля, слышал?

Веретенников кивнул, и лицо его стало серьёзным.

– Извеков – это, знаете ли, особая статья. У нас на факультете о нём говорят… разное.

– Разное – это мягко сказано, – перебил Зайцев. – Почти шарлатан он, если называть вещи своими именами. Хитрый, жадный, в медицине понимает чуть больше, чем пьяный фельдшер уездной больницы – простите, не в обиду вам, – но известен, дьявол, известен! Люди к нему толпами ходят.

– Богатые люди, – уточнил Веретенников. – Те, кто может заплатить.

– Да при чём тут медицина! – Зайцев махнул рукой. – Главные деньги у него совсем с другого. Дядя у него, знаете же кто? Вице-директор Департамента. Поэтому Извеков «вопросы решает». Хочешь открыть аптеку – иди к Извекову. Хочешь лицензию на частную практику – иди к Извекову. Хочешь, чтобы твою диссертацию утвердили без лишних вопросов – опять же к нему.

– Знаю, – сказал я.

– И всё равно работаете?

– Он обещал помочь с учёбой. Я хотел бы сдать экзамены экстерном, получить право на практику.

Веретенников покачал головой.

– Экстерном – это очень трудно. Невозможно без большой протекции. Даже без очень большой.

– Но Извеков может устроить, – добавил Зайцев. – В медицине он почти всесилен – не как врач, а как… как тот, кто всех знает. Связи, знакомства, взятки в нужные руки. Если он обещал… Другое дело, сдержит ли слово.

– Вот это и есть вопрос, – согласился я.

Мы свернули в переулок. Зайцев вдруг остановился у неприметной двери с облупившейся краской.

– Господа! – насмешливо объявил он. – Предлагаю продолжить знакомство в более подходящей обстановке. Здесь подают сносное пиво, отсюда не гонят бедных студентов и ненамного более богатых фельдшеров.

Веретенников вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул – почему бы и нет, хотя я и не любитель алкоголя. Время позднее, но, думаю, ничего страшного. Похмелье мучить не будет, на работу выйду. На крайний случай, хахаха, сделаю регидратационный раствор не только Ане, но и себе.

Ведь что такое похмелье?

Интоксикация плюс дегидратация. Потеря воды, потеря электролитов, гипогликемия (печень занята алкоголем, в результате сахар падает), лёгкий ацидоз (нарушение кислотно-щелочного баланса в организме), и раздражение желудка. Регидратационный раствор прямо закрывает почти все пункты. Любимый поутру многими рассол действует по тому же принципу: соль плюс вода плюс немного сахаров – то есть он по сути является тем же, но в примитивном и ослабленном виде.

Да какой рассол! Так называемое «прокапывание» после пьянки представляет собой введение физраствора (стерильного водного раствора поваренной соли с концентрацией 0,9 процента), который и дает большую часть эффекта – восполняет кровь, снимает головную боль, уменьшает тахикардию и в целом улучшает самочувствие. Еще там глюкоза (то есть, все то же самое), калий-магний (опять-таки совпадение), тиамин (это уже токсикология), ну и противорвотные (церукал, метоклопрамид). Добавляют еще гепатопротекторы (скорее ритуал), «детоксы» (маркетинг в лучшем его виде).

То есть почти все то же самое, только с внутривенной спецификой. Медицина порой совсем не магия.

Но фраза о лечении похмелья после сегодняшнего пива, конечно, шутка.

…Заведение оказалось маленьким, прокуренным и шумным. Низкие потолки, тёмные от копоти, деревянные столы, залитые пивом. Публика смешанная – студенты, приказчики, какие-то мастеровые. Мы устроились в углу, подальше от всех.

Зайцев заказал три кружки пива и тарелку солёных сушек.

– За знакомство, – сказал Веретенников. – И за то, чтобы Извеков сдержал слово.

– Если не сдержит – найду другой способ, – вздохнув, ответил я.

Я почувствовал, как расслабляются плечи, как отступает напряжение последних дней. Думаю, это произошло из-за того, что оказался среди своих. Тех, с кем можно быть откровенным хотя бы немного, и кто говорит с тобой на твоем языке.

Зайцев захмелел первым. Его карие глаза заблестели, движения стали ещё более порывистыми.

– А знаете что, – заговорил он, понизив голос и наклонившись к столу, – всё это – Извековы, взятки, дяди в министерствах – всё это закончится. И скоро.

– Андрей… – предостерегающе начал Веретенников.

– Что «Андрей»? – огрызнулся тот. – Все же понимают. Война позорная, народ нищает, а эти – он неопределённо махнул рукой вверх, – жируют. Царь ничего не видит, министры воруют. Так дальше продолжаться не может. Нужны перемены. Радикальные.

– Какие именно? – спросил я.

– Какие? – Зайцев подался вперёд. – Сбросить их всех. Конституция, парламент. Настоящие, действующие! Или дальше – республика. Ну хотя бы так для начала! Или еще как-то. Народ сам должен решать, как ему жить.

Веретенников поморщился.

– Ты это потише, – сказал он, оглядываясь. – Здесь уши везде.

– А мне плевать на уши! Сколько можно молчать?

– Сколько нужно, чтобы не загреметь в Петропавловку.

Зайцев отмахнулся, но голос всё-таки понизил.

– Коля, ты же сам понимаешь. Нынешняя власть прогнила насквозь. Её нужно менять. Она живет в своем мире и думает только о себе. Народ для нее – ничто.

– Менять – это одно, – медленно ответил Веретенников. – А вот на что – это другое. Придут какие-нибудь эсеры или анархисты – и что? Зальют всё кровью, только хуже станет. Ты видишь, что делается? Бомбы бросают, чиновников убивают. И кому от этого лучше?

– Так они и бросают, потому что иначе не слышат!

– А услышат – и что изменится? Царя убили – пришёл другой царь, ещё хуже. Министра убили – пришёл другой министр, ещё более жестокий. Террором ничего не добьёшься.

– А чем добьёшься? Петициями? Прошениями? – Зайцев скривился. – Сто лет просили – и что?

Они оба посмотрели на меня, словно ожидая, что я приму чью-то сторону.

– Я думаю, – сказал я, подбирая слова, – что главное – чтобы люди жили хорошо и спокойно. Обычные люди. Чтобы могли работать, лечиться, учить детей. Чтобы не боялись завтрашнего дня.

– Ну это и так понятно, – нетерпеливо сказал Зайцев. – Вопрос – как этого добиться?

– А вот если поставить это во главу угла – именно это, благополучие людей, а не «сбросить царя» или «сохранить царя» – тогда, может, что-то и изменится. Потому что тогда любое действие проверяется простым вопросом: людям от этого станет лучше или хуже? Не идея должна вести людей за собой, какой красивой бы она бы не выглядела, а разум.

Веретенников задумчиво кивнул.

– В этом что-то есть. Цель определяет средства.

– Идеализм, – буркнул Зайцев, но уже без прежнего напора. – Красивые слова. А на практике…

– А на практике, – подхватил я, – врач не спрашивает у больного, какой он партии. Лечит и всё. Вот это и есть правильный подход.

Мы замолчали. Зайцев вертел в руках пустую кружку, Веретенников смотрел в окно на тёмную улицу.

– Знаете что, – сказал наконец Зайцев, – вы странный человек, Дмитриев. Работаете на прохвоста, хотите стать врачом через экстернат, рассуждаете о мозге как профессор, а о политике – как философ. Откуда вы такой взялись?

– Из Саратовской губернии, – пошутил я. – Там все такие.

Веретенников фыркнул, и напряжение разрядилось.

– Ладно, – Зайцев поднялся. – Пора расходиться. Завтра у меня практикум в анатомичке, нужно выспаться.

Мы расплатились – я попытался заплатить за себя, но Зайцев не позволил, сказав, что студенты угощают гостя.

На улице похолодало. Ветер гнал по мостовой листья, где-то вдалеке громыхал запоздалый извозчик.

– Вадим, – сказал Веретенников, пожимая мне руку, – если понадобится помощь с экстернатом – справки, книги, советы, рассказ о том, какой профессор сволочь, какой нет, еще что-нибудь, – найдите нас. Мы бываем в университетской библиотеке почти каждый день. Даже через библиотекаря можно нас найти.

– Спасибо.

– И ещё, – добавил Зайцев, – если Извеков начнёт совсем уж… ну, вы понимаете… не терпите. Такие люди чувствуют, когда можно давить, и давят до конца.

– Учту.

Мы разошлись в разные стороны. Я двинулся к Суворовскому – пешком, благо недалеко и ночь была не слишком холодной.

Странное чувство не отпускало меня всю дорогу. Чуть ли впервые за месяц с лишним я разговаривал с людьми о медицине как равный, как коллега. Не выслушивал приказы Извекова, не кивал пациентам, не изображал почтительного слугу, и не давал советы, как дома. Просто говорил о том, что знаю, и меня слушали. Именно как коллеги. Не выше и не ниже.

Это было… хорошо.

Двор встретил привычной темнотой. Окна Аграфены на первом этаже уже не горели – поздно, вечер кончился, началась ночь. Я поднялся по скрипучей лестнице, стараясь ступать тише, отпер дверь своей каморки, разделся и лег.

«Если Извеков обещал – значит, может», – сказал Зайцев.

Если может – значит, нужно дождаться. Терпеть, работать, копить знания. Ну и делать свой пенициллин. А там посмотрим.

* * *

Кабинет Михаила занимал угловую комнату особняка – просторную, с высокими потолками, украшенными лепниной в виде лавровых венков. Два окна выходили на улицу, ещё одно – в сад. Вечернее солнце било в стёкла, высвечивая пылинки в воздухе и бросая косые полосы на наборный паркет.

Вся обстановка говорила о деньгах. Массивный письменный стол красного дерева, на нем бумаги, бронзовая чернильница в виде грифона и настольная лампа с зелёным абажуром. Книжные шкафы вдоль стен – карельская берёза, за стеклом корешки на французском, немецком, русском. Кожаный диван, два кресла, низкий столик, на котором поблёскивал графин и две рюмки. На стене – картина Поленова, пейзаж с рекой и белой церковью вдали.

Михаил, одетый в домашний тёмно-серый сюртук стоял у окна, глядя в сад.

В кресле напротив сидел человек совсем другого склада. Григорий Семёнович – невысокий, плотный, с залысинами и бородкой клинышком. Одет прилично, но не более: тёмный пиджак, жилет, галстук завязан чуть криво. Он смотрел на Михаила снизу вверх – и в прямом, и в переносном смысле.

– Возможно, нам следует обратить внимание на врачей, – сказал Михаил, не оборачиваясь.

Григорий Семёнович моргнул.

– На врачей? – он потёр переносицу. – Простите, но… чем они провинились? Врачи лечат людей. Многие из них сочувствуют нашему делу…

Михаил повернулся. На его губах играла лёгкая улыбка.

– Вы не понимаете, – мягко сказал Михаил. Он прошёл к столику, налил себе из бутылки, покрутил рюмку в пальцах, глядя, как янтарная жидкость играет на свету. – Врачи формируют культуру ценности человеческой жизни.

Он сделал паузу.

– Здоровый человек хочет жить, Григорий Семёнович. И жить хорошо. У него нигде не болит, он работает, получает жалование, в субботу ходит в трактир, летом ездит на дачу. Зачем ему что-то менять? Зачем ему прислушиваться к идеям о необходимости смены общественного строя?

Михаил отпил и поставил рюмку.

– Он не слушает то, что ему говорят. Он думает сам.

В голосе появилась едва уловимая досада.

– И это плохо.

Григорий Семёнович молчал. За окном проехал экипаж, цокот копыт отдался в тишине кабинета и затих.

– Но ведь… – он заговорил тихо, почти робко. – Люди не поймут. Если мы будем охотиться не только за чиновниками, но и за врачами. Это же не градоначальники, не министры. Врач – это тот, кто лечит детей от скарлатины. Это земский врач, который по колено в грязи добирается до деревни…

– Я не говорю о том, что прямо сейчас стоит бросить все и заниматься врачами. Но подумайте над моими словами. Возможно, в них скрывается нечто большее, чем простая философия борьбы.

Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам.

Григорий Семёнович смотрел в пол. Паркет был натёрт до блеска, в нём отражались ножки кресла.

– Как наш студент? – спросил Михаил. – Готов исполнить дело его жизни? То, о чём мы уже несколько дней говорим? Готов бросить бомбу?

Григорий Семёнович вздохнул. Потёр ладони, словно ему было холодно.

– В принципе готов. Но ещё нервничает. – Он помолчал. – Понимает, что в результате он или погибнет, или его казнят. В лучшем случае – каторга. Навсегда.

– Естественно, – Михаил пожал плечами. – Было бы странно, если бы не нервничал. Двадцать два года, вся жизнь впереди, а он готов её отдать.

Он вернулся к окну.

– Не давите на него ни в коем случае, – сказал Михаил, не оборачиваясь. – Пусть сам дозреет. Когда человек сам приходит к решению – оно прочнее. Не отступит в последний момент.

– Так и сделаем, – сказал Григорий Семёнович.

Он поднялся, одёрнул пиджак. В этом кабинете он всегда чувствовал себя не в своей тарелке – слишком много книг, которых он не читал, слишком дорогой коньяк, который он не мог себе позволить, слишком уверенный хозяин, который никогда не сомневался.

– Вы свободны, – бросил Михаил.

Григорий Семёнович вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Михаил стоял у окна. Садовник закончил работу и ушёл. Солнце почти село, сад погружался в сумерки. Астры в саду казались теперь не жёлтыми и красными, а одинаково серыми.

Врачи, подумал он. Врачи и учителя. Те, кто учит людей жить и думать. Те, кто делает их слишком привязанными к этой жизни.

* * *

Глава 21

Утром я проснулся раньше обычного – ещё не было шести. Даже до звонка чертового будильника!

Встал, подошел к чашкам.

В полумраке разглядеть что-либо было сложно. Я осторожно взял одну и поднёс к окну, повернув так, чтобы на поверхность падал слабый утренний свет.

Плесень разрослась, это было видно сразу. Серовато-зелёный пушистый островок занимал теперь большую часть поверхности питательной среды. Но меня интересовало другое.

Я прищурился, стараясь рассмотреть края плесневого пятна. И мне показалось… нет, не показалось. Вокруг плесени, по её периметру, тянулась узкая полоска – чуть светлее, чем остальная поверхность агара, на котором росли мои бактерии.

Зона подавления?

Я отвёл чашку на расстояние вытянутой руки, потом снова приблизил. Полоска была. Маленькая, едва заметная, может быть, миллиметр-два шириной. Но она была.

Или мне хотелось, чтобы она была?

При таком освещении легко увидеть то, что хочешь увидеть. Игра теней, неровности поверхности, собственное воображение – всё это могло создать иллюзию. Я знал об этом. И всё же…

Я поставил чашку обратно.

– Не хочу сглазить, – пробормотал я себе под нос. – Говорю это как человек с подлинно научным мышлением.