Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Я решил не вглядываться больше. Пусть растёт. Пусть всё идёт своим чередом. Вечером посмотрю ещё раз. А пока не стоит терзать себя надеждой.

Дальше было все, как обычно. Сделал зарядку, поотжимался, побил кулаками и ногами воздух (тот не смог оказать достойного сопротивления), искупался холодной водой и пошел к Графине завтракать. Затем вернулся и сделал новую порцию лекарства для Анны.

…Утро мало чем отличалось от других. Два визита – один повторный, от пожилого купца с подагрой, другой новый, от какой-то дамы, жаловавшейся на головные боли.

Потом Извеков ушёл куда-то по своим делам. Делать было особенно нечего, я принялся листать журналы, и тут появился Кудряш.

Он убедился, что рядом никого нет, и кивнул в сторону двери:

– Выйдем.

Наконец-то, черт побери. Решил, что помотал нервы уже достаточно.

Мы пошли во двор.

Кудряш остановился у стены, подальше от окон, и повернулся ко мне.

Обычных улыбочек, кривляния, показной развязности – ничего этого не было. Лицо жёсткое, глаза холодные.

– Значит, так, – сказал он негромко. – Если я скажу Алексею Сергеевичу, что ты подслушивал под дверью, он тебя выгонит. Ты это понимаешь?

Я молчал, глядя ему в глаза.

– Возможно, – ответил я наконец. – Но разве я подслушивал?

Признаваться в таких случаях нельзя. Это даст противнику дополнительные силы.

– Подслушивал. Я знаю, и Извеков мне поверит.

Кудряш достал папиросу, закурил, не спуская с меня взгляда.

– Найду себе другую работу, – сказал я, пожав плечами. – Тем более что Алексей Сергеевич платит не так уж много.

– Другую работу? – Кудряш усмехнулся, но без веселья. – Ты, видать, плохо знаешь Извекова. Он злопамятный. Если уйдёшь с его порога со скандалом – а по-другому не получится, уж поверь – то возьмут тебя только в дворники и только на окраину. Он позаботится.

Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение.

– Скажи прямо, – перебил я его, – чего ты хочешь?

Кудряш затянулся, выпустил дым в сторону.

– Ты ведёшь записи пациентов. Имена, болезни, когда приходили. И адреса, если есть.

– И что?

– Будешь давать мне сведения. Кто был, когда, откуда. Извекову об этом, понятно, ни слова.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Был готов ко многому, но к такому… Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Всё вставало на свои места.

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Не твоё дело.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я покачал головой:

– Нет.

Кудряш не удивился. Словно ждал такого ответа.

– Тогда я скажу Извекову.

– Скажи, – ответил я. – А я тоже кое-что расскажу. И не только Извекову, но и в полицию.

Он усмехнулся – нехорошо, криво.

– После этого ты будешь на дне Невы.

Сказано было просто, как само собой разумеющееся. Я понял, что он не шутит. Совсем.

– Посмотрим, кто где будет, – ответил я.

Кудряш несколько мгновений смотрел на меня, потом бросил папиросу на землю и затоптал каблуком.

– Ну хорошо, – сказал он.

И ушёл. Развернулся и вышел со двора, не оглядываясь.

Я остался стоять у стены.

Теперь картина была ясна. Кудряшу недостаточно того, что платит ему Извеков, и он подрабатывает на стороне. Грабежи? Квартирные кражи? Скорее всего, и то и другое. Он наверняка не один – такие дела в одиночку не делаются. И ему нужны сведения о потенциальных жертвах: кто болеет, когда бывает у врача, где живёт. Богатые пациенты Извекова – идеальная цель.

Да уж, весело.

Я вернулся в приёмную. Мысли летели в голове. Что он предпримет теперь? Скажет Извекову? Или решит, что я и правда могу пойти в полицию, и затаится? Или устроит мне несчастный случай?

Он сказал «ну хорошо», а это может означать что угодно – в том числе и то, что он отступил. Временно, конечно. Но пока, возможно, он будет выжидать, присматриваться.

Пока стоит делать вид, что ничего не произошло.

Извеков к обеду не появился, и я ушел с лекарством к Анне.

Она как всегда полусидела в постели, опираясь на подушки. Лицо – все еще бледное, но совсем не такое, которое я видел в первый раз.

– Вы сегодня выглядите гораздо лучше, – сказал я, и это была чистая правда.

– Да? – она улыбнулась. – Но я и чувствую себя намного лучше! Вчера много читала, и буквы не расплывались перед глазами, как раньше.

– Это хороший знак.

– Садитесь, прошу вас. Мне… мне скучно тут одной. Кроме Глаши разве что маменька забегает, но она так волнуется, что мне становится невыносимо от её волнения. А папа вечно занят. Заглядывает на полминуты и уходит. Хотя я даже не знаю, о чем с ним говорить.

Я сел на стул. За окном начал шуршать дождь – сентябрь в Петербурге редко балует погодой.

– Ой, а вы знаете, что случилось вчера? – спросила Анна, сильно оживившись. – Папенька вернулся домой пешком. Пешком! Представляете?

– Что-то случилось с экипажем?

– О, это была целая история. – Она осторожно поправила подушку под спиной. – Они с кучером ехали по Невскому, и навстречу – представьте себе – самобеглая коляска. Вы же видели такие? – улыбнулась она.

– Конечно, – кивнул я.

– Так вот, Орлик – это папенькин жеребец – он её увидел и… – Анна сделала паузу, подбирая слова. – Папенька сказал, что конь «впал в неистовство». Встал на дыбы, чуть не перевернул коляску. Кучер еле удержал. А самобеглая коляска проехала мимо, как ни в чём не бывало, только дым от нее шел.

– Никто не пострадал?

– Нет, слава богу. Но папенька был в ярости. Он говорит, что эти машины нужно запретить, потому что они пугают лошадей и отравляют воздух. А ещё говорит, что это всё – мода на один год, пройдёт, как на велосипеды.

– Велосипеды не прошли, – заметил я.

Анна тихо рассмеялась, и тут же закашляла.

– Простите, – сказала она. – Но вы правы про велосипеды. Я сама хотела научиться кататься, но маменька сказала, что это неприлично для барышни. Почему так устроено… Как что-то интересно, так оно обязательно неприлично. И чем интересней, тем неприличней.

Я представил, каким станет ее лицо, если я скажу, что через сто с лишним лет женщины будут водить грузовики и управлять самолётами, и немного улыбнулся.

– Вы улыбаетесь, – заметила Анна. – Почему?

– Знаете, Анна Николаевна… Возможно, однажды эти самобеглые коляски будут возить всех. И не только господ, которые могут себе их позволить. Обычных людей. Даже врачей.

Она посмотрела на меня с любопытством.

– Вы в это верите? Что машины заменят лошадей?

– Я думаю, что это неизбежно.

– Знаете… – она помолчала, глядя в окно на серое петербургское небо. – Я тоже в это верю. Хотя папенька говорит, что это глупости, что лошади служили человеку тысячи лет и будут служить ещё тысячи. Электрическое освещение – мода. Телефон – мода. Самобеглые коляски – мода.

– А вы с ним не согласны?

Анна слегка покачала головой.

– Мой дедушка, папенькин отец, говорил то же самое про железные дороги. Что это опасно, неестественно, что человеку не положено двигаться быстрее лошади. А теперь папенька ездит в Москву поездом и не находит в этом ничего странного.

Я кивнул и еще раз удивился тому, насколько Анна была умнее, чем можно ожидать от избалованной дочери богатых родителей.

– Мне кажется, – продолжала она тихо, – что мир меняется. Быстрее, чем папенька готов признать. Иногда мне даже немного страшно думать, каким он станет через двадцать лет. Или через пятьдесят.

– Вам нужно отдыхать, – сказал я, вспомнив о горничной за дверью и вставая. – Не забудьте про лекарство.

– Вадим Александрович…

Я остановился.

– Вы придёте завтра?

– Обязательно.

Она улыбнулась.

– Я буду ждать.

Я вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Время тянулось медленно. До конца приёма оставалось ещё три часа, а последний больной ушёл полчаса назад. Извеков сидел у себя в кабинете – я слышал, как он шуршит газетой.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я взглянул на журнал записи – никого не ожидалось до половины третьего.

Прежде чем я успел встать, дверь кабинета распахнулась, и Извеков собственной персоной двинулся через приёмную к входной двери. Это было настолько необычно, что я на мгновение замер. Пока что ни разу не видел, чтобы Алексей Сергеевич сам встречал пациентов. Для этого существовал я.

Извеков отпер замок и широко распахнул дверь.

– Прошу, прошу, – произнёс он голосом, который я не слышал даже в разговорах с самыми богатыми клиентами. – Рад видеть.

Любимый дядюшка, что ли, соизволил снова пожаловать? Нет, не он.

В приёмную из коридора вместе с Извековым вошёл мужчина лет сорока пяти. Среднего роста, плотного телосложения, но не толстый – скорее крепко сбитый. Тёмно-серый сюртук сидел на нём безупречно, жилет из дорогого шёлка, золотая цепочка часов поблёскивала на животе. На голове – котелок модного фасона, который он тут же снял. Волосы аккуратно причёсанные, с пробором. Усы подстрижены коротко, по-английски. Модный тип, как сказали бы мои друзья из хулиганского детства.

В руке он держал портфель – кожаный, тёмно-коричневый, с латунными застёжками. Судя по всему, вещь стоила не меньше месячного жалованья конторского служащего.

– Алексей Сергеевич, – посетитель немного театрально поклонился. – Премного благодарен, что согласились принять без записи.

– Что вы, что вы, – Извеков развёл руками. – Для вас всегда найдётся время. Вадим! Запиши: Павел Никитич Серебряков.

Я старательно вывел имя в журнале. Произнес Извеков имя странновато, будто выдумал его на ходу. Что за чертовщина?

Серебряков (или кто он на самом деле) между тем осматривал приёмную с видом человека, которому нечего делать и некуда спешить. На больного он не походил совершенно. Двигался легко, пружинисто. Никакой скованности, никакой бледности, никаких тёмных кругов под глазами. Улыбка играла на губах – не вымученная, какую я видел у людей, пытающихся храбриться перед врачом, а естественная, весёлая, очень самоуверенная.

– Прекрасный день сегодня, – заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Золотая осень. Люблю Петербург в сентябре. В октябре я люблю его меньше. В ноябре не люблю совсем. Про зиму лучше промолчу.

Извеков сделал приглашающий жест в сторону кабинета.

– Прошу. Обсудим ваше… дело.

Не «здоровье». Не «жалобы». Не «состояние». Дело. Причем обсудим. Не возьмут тебя, Алексей Сергеевич, в разведчики. И не только из-за того, что толстый.

Серебряков кивнул и с портфелем в руках прошёл в кабинет. Извеков последовал за ним и плотно закрыл дверь.

Я встал из-за стола, сделал несколько шагов к двери, прислушался. Пусть хоть десять Кудряшей сейчас зайдут в приемную, но я должен узнать, о чем Извеков будет разговаривать!

Но не узнал.

За дверью стояла тишина. Нет, не совсем – какое-то невнятное бормотание, приглушённые голоса. Они разговаривали шёпотом.

За всё время работы я ни разу не слышал, чтобы Извеков шептался с пациентом. Он вообще не умел говорить тихо – его раскатистый бас проникал сквозь любые стены. А тут – шёпот, да еще такой тихий.

Я вернулся к столу, пытаясь собраться с мыслями. И без того странный визит становился всё непонятней.

Прошло минут пять – семь. Дверь кабинета открылась, и Серебряков вышел всё с той же беззаботной улыбкой. Портфель он по-прежнему держал в руке. И зачем он был ему нужен на приеме у врача?

– Благодарю вас, Алексей Сергеевич, – произнёс он громко, будто для меня. – Весьма полезная консультация. Теперь я знаю, что делать.

Извеков пожаловал следом. Выражение его лица было… странным. Не то чтобы очень довольным – скорее сосредоточенным, собранным.

Серебряков подошёл к моему столу.

– Молодой человек, сколько я должен за приём?

Я посмотрел на Извекова. Тот еле заметно кивнул.

– Десять рублей, – сказал я.

Стандартная такса для первичного приёма у Алексея Сергеевича. Серебряков достал из бумажника деньги и положил на стол.

– Всего доброго, господа.

Он надел котелок, чуть приподнял его в прощальном жесте и вышел, захлопнув дверь.

Извеков стоял посреди приёмной, о чём-то размышляя. Потом его взгляд упал на телефонный аппарат. Извеков подошёл к столу, покрутив индукционную рукоять, снял трубку и назвал номер барышне на станции. Ждал, постукивая пальцами по столешнице.

– Да, это я, – произнёс он наконец. – Сейчас приеду.

На этом разговор закончился. Никаких «здравствуйте», никаких имён, никаких объяснений. Человек на другом конце провода явно знал, кто звонит и зачем.

Извеков повесил трубку и повернулся ко мне.

– Я уезжаю, но скоро буду. Если придёт кто из незаписанных – пусть ждут.

Он быстрым шагом прошёл в кабинет, вышел уже в пальто и шляпе. Даже не взглянув на меня, направился к двери.

Я остался один.

В принципе, что тут неясного. Всем известно, что Извеков не просто врач, а ещё и посредник. Что через него можно решить вопросы, которые обычным путём не решаются. Что его дядя – генерал, курирующий всю петербургскую медицину, берёт взятки, но осторожно, через своих людей. Через племянника, например.

Сегодня надо просто сложить два и два.

Серебряков – если его вообще так звали – пришёл не лечиться. Он пришёл передать что-то, принесенное в том красивом кожаном портфеле. Пачку денег, скорее всего. За что– пока неизвестно. И теперь Извеков повёз ее своему влиятельному родственнику.

Другого объяснения не находилось.

Домой я вернулся уже в сумерках. Сентябрьский вечер выдался совсем промозглым, и пока поднимался по скрипучим ступеням на четвёртый этаж, успел продрогнуть до костей.

Ключ привычно проскрежетал в замке, я зашел и запалил газовый рожок.

В комнате стоял особый запах. Не противный, не гнилостный – скорее земляной, грибной, с лёгкой ноткой чего-то кисловатого.

Кристаллизаторы и блюдца стояли рядами.

Я присмотрелся.

Пока ничего особенного. Плесень разрослась пушистым островком, но вокруг неё питательная среда была такой же мутной, как и везде – затянутым сплошной белёсой плёнкой стафилококков.

Я почувствовал, как в груди нарастает знакомая тяжесть. Бактерии разрастались, не обращая на своих соседей ни малейшего внимания.

Но в том кристаллизаторе, на который я раньше обратил внимание… Сейчас я оставил его напоследок…

Поверхность желатина была покрыта тем же налётом – миллиардами стафилококков, размножившихся в тёплой питательной среде. Но в центре, вокруг небольшого островка сине-зелёной плесени, образовался круг.

Пусть с неровными краями, но прозрачный, чистый.

Я моргнул. Протёр глаза.

Круг никуда не делся. Два с половиной сантиметра в диаметре, не меньше. Внутри него желатин оставался чистым.

Руки чуть не затряслись. Пришлось поставить чашку и несколько раз глубоко вдохнуть.

Спокойно. Спокойно. Это может быть что угодно. Случайность. Артефакт. Погрешность.

Я достал из ящика стола лупу. Снова взял плошку в руки и начал изучать границу между мутной зоной и прозрачным кругом.

На границе прозрачного круга бактериальный налёт обрывался.

Там, где колонии ещё пытались расти, структура была нарушена: плёнка становилась редкой, рыхлой, словно лишённой опоры. Это не было просто отсутствие роста. Бактерии пытались делиться – и погибали.

Плесень выделяла вещество, которое лишало их возможности построить клеточную стенку. Каждая новая попытка роста заканчивалась разрывом клетки и смертью. Поэтому здесь было пусто.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове было странно пусто. Никакой эйфории, никакого ликования. Только тихое осознание: получилось.

Много лет человечеству предстояло ждать, пока Александер Флеминг случайно заметит такой же прозрачный круг в своей лабораторной чашке. Потом ещё, пока Флори и Чейн не найдут способ очистить и концентрировать это вещество. И ещё, пока промышленное производство не наладится настолько, чтобы пенициллин стал доступен рядовым больным, а не только избранным.

Первый шаг сделан. Теперь главное – не потерять то, что есть.

Я снова взял чашку в руки и присмотрелся к островку плесени. Сине-зелёный, с бархатистой поверхностью, чуть приподнятый в центре. Penicillium. Скорее всего, notatum или chrysogenum – те самые штаммы, которые и производят пенициллин. Хотя без микроскопа и чистых культур точно сказать невозможно.

Этот кусочек – победитель. Из нескольких образцов только он показал выраженный антибактериальный эффект. Значит, именно его нужно размножать. Его споры содержат нужные гены, ферментативные системы, биохимический аппарат для производства антибиотика.

Потерять его – потерять всё.

Я посмотрел на часы. Восемь. Фруктовая лавка Мотеля на углу Суворовского и Таврической работает до поздна – хозяин подстраивается под господ, возвращающихся из театров и ресторанов.

Один лишь хлеб как субстрат на этом этапе для выращивания плесени – не самый лучший выбор. Слишком сухой, слишком бедный питательными веществами. Плесень на нём развивается медленно, спор даёт мало. Надо кое-что еще.

Я накинул пальто, не застёгивая, и выбежал из квартиры.

Дыня. Канталупа. Вот что мне нужно. Сочная мякоть с идеальным сочетанием сахаров и минеральных солей. Плесень тут растёт лучше и быстрее, чем на хлебе. Именно на таких дынях выращивали штамм, который потом лёг в основу промышленного производства.

Лавка Мотеля была открыта. Тусклый свет керосиновых ламп освещал деревянные лотки с фруктами. Яблоки, груши, виноград… Где дыни?

– Что желаете, молодой человек?

Хозяин – невысокий, плотный, с седой бородой, вышел из-за прилавка.

– Дыни есть?

– Дыни? – он развёл руками. – Сезон уже на исходе, но парочка ещё осталась. Из Астрахани. Сладкие, как мёд.

Он провёл меня в заднюю часть лавки, где на соломе лежали две желтоватые дыни с сетчатой кожурой. Канталупы. То, что надо.

– Обе беру.

Продавец посмотрел на меня с уважением.

– Угощаете кого? Невесту?

– Да, – ответил я. – Вроде того. Ждет меня сейчас дома. Видели бы вы ее!

Заплатив двадцать копеек, я схватил дыни и почти побежал обратно. Они были тяжёлые, неудобные, норовили выскользнуть из рук, будто знали, что их ожидает.

Вернувшись домой, я прокипятил нож в кастрюльке. Вымыл руки и без жалости разрезал дыни пополам.

Мякоть была оранжевой, ароматной, истекающей соком. В животе заурчало – я не ужинал. Но сейчас было не до еды.

Я взял вторую проволочную петлю, прокалил её на огне лампы докрасна. Подождал, пока остынет. Потом осторожно, едва касаясь, провёл по поверхности плесени в «звёздной» плошке. На проволоке остался едва заметный налёт – споры.

Я действовал с ювелирной точностью. Одно неверное движение, и зацеплю бактериальную муть по краям, занеся заразу на дыню. Тогда всё может пропасть.

Перенос на дыню. Лёгкое прикосновение к влажной мякоти. Повтор в трёх местах на каждой половинке.

Я накрыл куски дынь чистыми тарелками и поставил их подальше от окна, в самый тёмный угол комнаты.

Но этого мало. Культура на дыне – это хорошо, но это ненадёжно. Она может заплесневеть другими видами грибков. Может высохнуть. Может сгнить. Мне нужна страховка, поэтому я проделал то же самое еще с пятью кусочками хлеба.

Затем я достал жестяную коробку из-под монпансье. В ней три стеклянные пробирки с пробками, купленные в аптеке по пятаку за штуку, фильтровальная бумага и мешочек с речным песком, который я собрал на набережной.

Я был готов к тому, что у меня получится, хотя вслух говорить об этом не решался.

Песок. Вот ключ к долгосрочному хранению.

Я высыпал песок на сковородку и поставил её на печь. Пока песок прокаливался, стерилизуясь от всех живых организмов, я нарезал фильтровальную бумагу на узкие полоски.

Мне нужен стерильная питательная среда. Я сварил мясной бульон, процедил его через несколько слоёв марли, потом прокипятил ещё раз.

Песок остыл. Я ссыпал его в чистую миску. Потом снова прокалённой петлей собрал споры с плесени и перемешал их с песком.

В этих крупинках заключалась жизнь. Споры грибов могут храниться десятилетиями, если их правильно высушить. Музейные культуры хранились по пятьдесят-семьдесят лет и оставались жизнеспособными.

Я засыпал смесь в пробирки, плотно закупорил их пробками, залил свечным воском и спрятал в разных углах квартиры.

Теперь, даже если квартира сгорит, хотя бы одна культура наверняка уцелеет.

Фильтровальные полоски я пропитал бульоном, в котором предварительно размешал соскоб с плесени, и разложил на чистой тарелке для просушки. Через несколько часов они высохнут, и я спрячу их в конверт. Ещё одна страховка.

Когда всё было сделано, я сел на стул и оглядел свою работу.

Чашка со «звёздной» культурой. Половинки дыни с пересаженными спорами. Куски хлеба с ними же. Пробирки с законсервированным песком. Полоски бумаги, пропитанные спорами.

Жалкое зрелище, если смотреть со стороны.

Но через несколько дней, если всё пойдёт хорошо, плесень разрастётся на дыне густым ковром. Она начнёт выделять пенициллин в окружающую среду – в сок, который будет скапливаться на дне тарелки. Этот сок станет золотистым, янтарным. В нём будет растворено то самое вещество, которое убивает стафилококков в моей плошке.

Конечно, это будет не чистый пенициллин. Сырой экстракт, полный примесей, нестабильный и непредсказуемый. Чтобы очистить его, мне понадобятся центрифуга, экстрагенты, хроматографические колонки – оборудование, которого у меня пока нет.

Но даже сырой экстракт – это оружие. Его можно использовать для обработки ран. Примитивно, грубо, но он будет гораздо эффективнее, чем какая-нибудь карболка или йод.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, в знакомые трещины на штукатурке.

Теперь надо вырастить культуру. Потом – получить хоть сколько-нибудь активный экстракт. Потом – проверить его на безопасность. Потом…

Потом пойду к Извекову просить, чтоб помог с дипломом. Иначе про мой пенициллин никто и знать не захочет.

* * *

Глава 22

После «Серебрякова» я твердо решил, что подслушивать больше не буду.

Увы. Подслушивать, конечно, нехорошо, но полезного для себя я узнавал много. Как Извеков лечит, как ведут себя пациенты, да и вообще, как принято сейчас лечить.

Но теперь – нельзя. Мало ли что придумает Кудряш. А в том, что он что-то придумает, сомнений не было никаких.

Так что буду сидеть в приемной, как образцовый секретарь.

Впрочем, Кудряша сегодня не было видно вовсе. Обычно он заходил хотя бы раз – то ли по делам, то ли просто показаться, напомнить о себе. Сегодня – ни разу. Извеков принимал пациентов, как обычно.

В обед я, как обычно, ушел к Ане. Но не совсем сразу к ней. Для начала я зашел в канцелярскую лавку на углу Невского и Литейного я купил несколько чистых визитных карточек. Плотная бумага, чуть кремового оттенка. Вернусь на работу, и, когда никого не будет, напишу аккуратным каллиграфическим почерком: «Дмитриев Вадим Александрович, врач». Больше ничего – ни адреса, ни часов приема, ни телефона. Но и такого должно хватить. На швейцара в Военно-медицинской академии визитка произведет впечатление и без всех подробностей. Народ бумажкам верит, надо это использовать.

…Аня, как обычно, сидела в кровати.

Увидев меня, она, еще не поздоровавшись, как-то хитро улыбнулась, и, не говоря ни слова, приложила палец к губам, затем встала с кровати и как практически здоровый человек прошла по комнате. Несколько шагов сделала даже на носках, словно балерина.

Затем снова юркнула в кровать.

– Ну как? – победно спросила она.

– Отлично, – сказал я, хотя видел, что упражнение далось ей все-таки нелегко. – Анна, вы молодец. Но нужно еще несколько дней, чтоб организм окончательно восстановился.

Я достал из портфеля бутылку с раствором и гематоген.

– Как мне надоело лежать, – наморщив лобик, грустно сказала она.

– Лучше быть поосторожней, – еще раз напомнил я. – Если сейчас вы встанете, ваш отец непременно скажет об этом Извекову, и я больше не смогу приходить. А нам нужно довести дело до конца.

И подумал про себя – большие шансы, что когда он сообщит Извекову о выздоровлении дочери, не забудет упомянуть о приходах некоего молодого человека, приносившего лекарства. И тогда мне будет совсем невесело. Но есть небольшая надежда, что этого все-таки не случится.

– Пойду, – сказал я, хотя уходить не хотелось совершенно. – Не буду нервировать Глашу.

Аня грустно кивнула.

Остаток дня прошел спокойно. Извеков принял еще двух пациентов, продиктовал мне несколько писем, и на этом все.

Я запер дверь приемной, спустился на улицу и зашагал в сторону Военно-медицинской академии. Сегодня вроде сам Иван Петрович Павлов будет выступать перед коллегами. Пропустить такое нельзя. В 1904 году он уже был звездой мировой величины. Нобелевскую премию еще не получил, но его работы по физиологии пищеварения гремели по всей Европе. Условные рефлексы, нервная регуляция, «павловские собаки» – всё это еще только начинало складываться в систему, но уже было ясно, что человек открывает новую эпоху в медицине.

Когда я добрался до академии, уже стемнело. День был пасмурным, хмурые облака, хотя дождь не начинался. Фонари вдоль улицы горели ровным светом, у входа толпились люди – врачи, студенты, кто-то в форме, кто-то в штатском.

Ко мне подошел швейцар – тот же самый, что в прошлый раз, со строгим выражением физиономии. Явно во мне анархиста или японского шпиона. Я молча протянул визитную карточку. Он взял ее, поднес к глазам, прочитал. Лицо его смягчилось.

– Доктор Дмитриев? – произнес он, будто припоминая такого. – Пожалуйте, пожалуйста. Аудитория номер двадцать семь, второй этаж.

Я кивнул, спрятал визитку обратно и пошел по коридору.

…В аудитории было не продохнуть – все скамейки заняты. Лекция еще не началась. Кое-как мне удалось отыскать взглядом своих студентов. Они меня тоже заметили, замахали руками, и я втиснулся на лавку рядом с ними.

– Вадим! – Андрей сдвинулся, освобождая место. – Мы уж думали, вы не придете.

– Работа задержала, – коротко ответил я, усаживаясь.

…А вот и Павлов.

В аудиторию вошел пожилой господин в черном сюртуке. Высокий, худощавый, с длинной седой бородой клинышком. Лицо аскетичное, строгое, глаза внимательные, острые. Он прошел к кафедре, оглядел зал, не спеша снял очки, протер их платком, надел обратно. Зал затих.

– Приветствую вас, господа, – начал Павлов негромко, но голос был слышен даже на последних рядах. – Сегодня я хотел бы поделиться с вами результатами наших последних опытов по изучению работы пищеварительных желез.

Говорил он медленно, внятно, без жестов.

– Господа, мы привыкли думать о пищеварении как о процессе чисто механическом, – продолжал он. – Пища попадает в желудок, там перемешивается, переваривается соками. Но это не так. Это не просто химия, это сложнейшая система регуляции, в которой главную роль играет нервная система.

– Мы провели серию опытов на собаках, – его голос стал чуть тверже, – и установили, что выделение желудочного сока начинается не тогда, когда пища попадает в желудок, а раньше – когда животное только видит пищу, когда слышит звук шагов того, кто обычно его кормит. Это условный рефлекс, господа. Это сигнал, который мозг посылает железам. И этот сигнал идет по нервам, а не через кровь, как полагали раньше.

Конечно, я все это знал. Но слушать это здесь, сейчас, из уст самого автора – это было нечто.

Павлов продолжал. Он рассказывал о фистулах, о том, как их накладывали на желудок и протоки желез, как собирали сок, как измеряли его количество и состав. Он говорил о том, что разная пища вызывает разную реакцию – мясо одну, хлеб другую, молоко третью. Что организм «узнает» пищу и готовится к ее перевариванию заранее. Что всё это управляется нервной системой, сложной сетью сигналов, которую только предстоит до конца изучить.

– Нам нужно понять, господа, – он снова поправил очки, – что организм – это не набор органов, работающих по отдельности. Это единая система, где всё связано, где мозг командует всем. И если мы хотим лечить болезни, мы должны учитывать не только химию, но и нервы.

Кто-то из врачей в первом ряду задал вопрос. Павлов кивнул, ответил. Потом еще вопрос, еще. Он отвечал на все. Спокойно, обстоятельно, не торопясь.

Лекция длилась больше часа.

– Ну как? – спросил Зайцев, поворачиваясь ко мне, когда она закончилась. – Впечатляет?

– Ещё бы, – ответил я. – Человек переворачивает физиологию.

– Говорят, на Нобелевскую премию его выдвинут, – добавил Веретенников. – Если не в этом году, то в следующем точно.

Мы вышли из аудитории.

– А какой сегодня день? – вдруг спросил Николай.

Я машинально посмотрел на часы, хотя они показывали только время.

– Четверг, кажется…

– Четверг! – Николай хлопнул себя по лбу. – Андрей, четверг же!

Зайцев остановился, и лицо его приобрело заговорщическое выражение.

– Точно. Четверг.

– Пошли в порт! – Николай схватил меня за рукав. – Вадим, идём с нами.

– В порт? – удивился я. – Зачем? Что там делать ночью?

– Увидишь. Не пожалеешь.

Мы решили перейти на «ты».

– Там интересно, – добавил Андрей с видом знатока. – Обычно два раза в неделю бывает. Такого больше нигде не увидишь. Ну, почти.

– Далеко? – спросил я.

– Сорок минут пешком. Может, чуть больше, – ответил Николай.

Я пожал плечами.

– Ладно. Веди, Сусанин.

Николай непонимающе моргнул, но переспрашивать не стал.

Мы шли по ночному Петербургу, и город постепенно менялся. Парадные фасады уступали место всё более невзрачным зданиям, булыжная мостовая – разбитой брусчатке, а потом и вовсе грязи. Фонарей становилось меньше, а людей – больше, причём людей совсем другого вида. Рабочие в картузах, извозчики, какие-то тёмные личности, которых полиция рекомендует обходить стороной.

Порт встретил нас запахом гниющих водорослей, дёгтя и рыбы. В темноте угадывались силуэты кораблей. Где-то скрипели причальные канаты, плескалась невская вода. На рейде горели редкие огни, отражаясь в чёрной воде дрожащими пятнами.

У длинного ряда складов, тянувшихся вдоль берега, было оживлённее, чем я ожидал в такой час. Тут и там мелькали тени, слышались голоса, смех, иногда ругань.

Николай уверенно свернул к одному из складов – приземистому кирпичному зданию с железной крышей. У входа стоял детина в расстёгнутом бушлате, с шеей толщиной с моё бедро.

– Свои, – коротко бросил Николай.

Человек скользнул по нам равнодушным взглядом, задержавшись на мне.

– А этот?

– С нами.

Короткий кивок, и мы нырнули в тёмный проём двери.

Внутри было душно, жарко и тесно. После холодного ночного воздуха атмосфера склада накрыла как мокрое одеяло. Пахло потом, табачным дымом и керосином. Этот запах въестся в одежду надолго.

Освещение было скудным – несколько керосиновых ламп, подвешенных на крюках к потолочным балкам. Они давали жёлтый резкий свет, который выхватывал из полумрака лица, плечи, и отбрасывал на стены огромные тени, будто живущие своей жизнью.

В центре склада был натянут квадрат из толстой пеньковой верёвки – примерно три сажени сторона. Бои шли прямо на каменном полу, кое-где присыпанном опилками.

Вокруг плотным кольцом стояла толпа. Именно стояла – первые ряды, по крайней мере. За ними устроились кто как: на перевёрнутых ящиках, на бочках, на грубо сколоченных лавках. Кто-то даже забрался на штабель мешков у стены. Людей было, наверное, человек сто пятьдесят, может, больше – в полутьме сложно оценить. Гудели голоса.