Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Впечатляет, – согласился Николай.

Он шёл позади хозяина, машинально поправляя полы своего сюртука – добротного, но явно не столь дорогого. Тёмные волосы с заметными залысинами на висках были аккуратно зачёсаны назад, но одна прядь то и дело выбивалась, и Николай нервным жестом приглаживал её. Ему было около сорока или больше, и вся его ссутуленная фигура с беспокойными руками выдавала человека, который чего-то ждёт, причем не самого приятного.

– Орхидеи – из Бирмы, – Михаил небрежно указал на каскады бело-розовых цветов, свисавших с железной решётки. – Пальма вот эта – с Цейлона. А фикус… – он усмехнулся, – он, признаться, из обычной оранжереи. Но не говорите никому.

Он рассмеялся собственной шутке. Николай выдавил улыбку.

Они прошли мимо небольшого фонтана – мраморная нимфа лила воду из кувшина в круглый бассейн, где лениво шевелили плавниками золотые рыбки. Воздух делался всё более густым и влажным. Николай украдкой провёл пальцем по воротнику.

– Жарко? – Михаил обернулся. – Терпите. Сейчас покажу вам нечто особенное.

Они свернули за живую изгородь из стриженого самшита, и Николай увидел террариум.

Огромный, в человеческий рост, он занимал всю заднюю стену этой части сада. Толстое стекло в латунной оправе. Внутри – кусок азиатских джунглей в миниатюре: мох, коряги, широкие листья какого-то тропического растения, плоские камни, уложенные ярусами, и неглубокий водоём, в который стекала тонкая струйка воды.

И змея.

Николай подошёл ближе, и его лицо осветилось зеленоватым отблеском от газовых рожков, специально установленных по бокам террариума.

Огромная кобра неподвижно лежала кольцами на нижнем камне – тяжёлая, гладкая, оливково-бурая. Чешуя отливала тусклым металлическим блеском, словно старая бронза. Голова поверх колец, плоская, широкая, с тупой мордой и немигающими чёрными глазами. Раздвоенный язык время от времени быстро и беззвучно выскальзывал наружу, затем исчезал обратно.

– Красивая, не правда ли? – Михаил встал рядом, заложив руки за спину.

– Жуткая, – признался Николай.

– Ophiophagus hannah, – произнёс Михаил с удовольствием. – Королевская кобра. Мне привезли её из Бирмы. Контрабандой через Калькутту. Очень хлопотное дело.

Он помолчал и широко улыбнулся.

– Два человека погибли при транспортировке, – будто с удовольствием произнес он. – Они были с ней неосторожны.

Николай покосился на него, но Михаил смотрел только на змею. На его губах оставалась улыбка.

– Она редка. И страшна. – Михаил чуть наклонился к стеклу. – Один укус – и лошадь падает замертво. Человеку хватает четверти часа. Яд парализует дыхательный центр. Лёгкие просто перестают работать. Сознание при этом сохраняется до самого конца. Человек всё понимает, но не может вдохнуть.

Николай отступил на полшага.

Словно почувствовав движение, кобра подняла голову. Медленно, плавно – так поднимается столб дыма в безветренную погоду. Треть тела выпрямилась вертикально. Капюшон раскрылся – широкий, плоский, с бледным рисунком на изнанке, похожим на очки. Змея смотрела прямо на Николая сквозь стекло, и он почувствовал, как пальцы холодеют.

– Не бойтесь, стекло прочное, – сказал Михаил, не оборачиваясь. – Она так делает, когда видит что-то живое. Оценивает. Знаете, что самое замечательное в ней? Она не боится ничего на свете. Вообще ничего. Другие змеи при виде неё уползают. Мангусты обходят стороной. Тигр, встретив королевскую кобру, отступает.

Он обернулся к Николаю.

– Я обожаю её. Постоянно прихожу сюда. Есть в этом что-то… чистое. Она не притворяется. Не прячется. Не нападает из засады, как какая-нибудь гадюка. Она поднимается во весь рост и смотрит тебе в глаза. Она – то, что она есть.

Михаил снова повернулся к террариуму. Кобра по-прежнему стояла с раскрытым капюшоном, неподвижная, как изваяние.

– Она похожа на то, что мы делаем, – сказал он негромко.

Николай сглотнул.

– Да. Пожалуй.

– Мы тоже не прячемся, – Михаил заговорил задумчиво, словно размышляя вслух. – Не лжём себе. Мы знаем, кто мы есть.

Вдруг он резко повернулся, и Николай вздрогнул.

– Как получилось, что граф Авдеев выжил?

Вопрос прозвучал так же легко, как если бы Михаил осведомился о погоде. Но глаза его стали холодными, и улыбка исчезла.

Николай побледнел. Кровь отхлынула от его лица так быстро, что на мгновение показалось – он сейчас упадёт.

– Исполнитель… – он откашлялся. – Он бросил бомбу немного мимо. Промахнулся. Она отлетела от колеса кареты и взорвалась в стороне. Оттого сам и погиб – оказался слишком близко…

– А граф, стало быть, отделался лёгким испугом? – В голосе Михаила зазвучала насмешка.

– Не совсем так. – Николай нервно облизнул губы. – Его тоже задело. Немного. Он лежал потом в больнице…

– В больнице, – повторил Михаил. – Лежал. С нервным потрясением.

Он медленно двинулся вдоль террариума, ведя пальцем по латунной раме.

– Людей надо готовить, Николай. Они должны не бояться. Должны уметь обращаться с бомбами.

Он остановился.

– Плохо, что Авдеев уцелел. Он заслужил смерть.

– Да, – выдавил Николай. – Безусловно.

– Мы должны усиливать террор, – Михаил заговорил, словно читая лекцию в университете. – Существующий порядок должен быть уничтожен. Государство навязано насилием. Законы обслуживают сильных. Все эти институты – армия, полиция, суды – они подавляют естественную жизнь.

Он подошёл к самшитовой изгороди и сорвал листок, растёр его между пальцами.

– Государство нельзя исправить. Его можно только уничтожить. Реформы? – он усмехнулся. – Реформы – это морфий для умирающего. Отсрочка агонии.

– Согласен, – Николай кивнул, и в его голосе послышалось облегчение – разговор, казалось, уходил от опасной темы.

– После крушения начнётся самоорганизация. – Михаил бросил измятый листок под ноги. – Люди объединятся добровольно. Власть исчезнет как ненужная. Возникнет новый порядок – снизу, из народа, из самой жизни.

Он обернулся к Николаю.

– Мы не можем быть чистыми, если хотим свободы. Вы понимаете это?

– Понимаю.

– Жертвы – это язык истории. – Михаил произнёс это мягко, почти ласково. – Единственный язык, который она слышит. Все великие перемены писаны кровью. Это не жестокость – это необходимость.

Николай напряжённо кивал. Его лоб покрылся испариной, но он не решался достать платок.

– Пойдёмте, – Михаил вдруг улыбнулся, и улыбка эта преобразила его лицо, сделав почти приветливым. – Выпьем.

Он повёл гостя по гравийной дорожке к небольшой беседке, увитой плющом. Там, в тени широколистных растений, стоял изящный столик чёрного дерева. На нём – хрустальный графин с янтарной жидкостью и два бокала тонкого стекла.

– Херес, – сказал Михаил, наливая. – Из моих погребов. Урожай восемьдесят девятого года.

Он протянул бокал Николаю, сам взял второй.

– За наше дело.

– За наше дело, – эхом отозвался Николай.

Михаил поднёс бокал к губам – и опустил, не отпив. Николай же выпил залпом.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Николай моргнул. Его лицо странно дёрнулось. Он хотел что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только хрип. Бокал выпал из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол беседки.

Николай схватился за горло. Его глаза расширились, белки налились кровью. Он шагнул к Михаилу и рухнул.

Тело ударилось о камни с глухим звуком. Несколько конвульсий – и неподвижность.

Михаил некоторое время смотрел на него сверху вниз. Лицо его не выражало ничего – ни удовлетворения, ни сожаления, ни даже интереса.

Затем он поставил свой нетронутый бокал на столик и взял маленький серебряный колокольчик. Звон получился чистый, мелодичный и почти весёлый.

Через минуту в зимнем саду появились двое слуг. Оба в ливреях, оба с непроницаемыми лицами. Они молча подошли к телу, подняли его – один за плечи, другой за ноги – и так же молча унесли. Ни один не взглянул на хозяина и не произнёс ни слова.

Когда шаги стихли, Михаил медленно побрёл обратно к террариуму и прижался лбом к стеклу.

– Он оказался негодным материалом, – сказал он негромко, обращаясь то ли к кобре, то ли к самому себе. – Не только провалил порученное дело. Он стал слишком разговорчив.

Он выпрямился и поправил галстук.

– А это непростительно.

* * *

Глава 6

Да, Суворовский был совсем другим, не таким, как парадные Литейный и Невский. Никаких ярких витрин, электрических фонарей, нарядной публики. Проспект тянулся тёмной лентой между домами, похожими друг на друга, серыми, обшарпанными, с облупившейся штукатуркой и чёрными провалами подворотен. Мостовая под ногами была неровной, булыжники местами выщерблены, местами вовсе отсутствовали, и приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться.

Я шёл, вглядываясь в номера домов. Чем дальше, тем хуже горели фонари. Где-то наверху хлопнуло окно, послышался женский голос, бранивший непонятно кого непонятно за что.

Свой дом я нашёл по старой железной табличке, прибитой к стене на уровне глаз. Синяя эмаль местами облезла, обнажив ржавый металл, но белые буквы ещё читались: «Суворовскій проспектъ. Домъ 18». Ять в конце слов смотрелся непривычно, хотя за сегодняшний день я уже насмотрелся на дореформенную орфографию достаточно, чтобы перестать спотыкаться об неё взглядом.

Я остановился и оглядел своё новое (точнее, старое) жилище.

Четырёхэтажный дом с единственным подъездом. Фасад когда-то, вероятно, был выкрашен в приличный цвет, но сейчас представлял собой пёструю карту облупившейся штукатурки – где охра, где серое, где и вовсе голый кирпич проглядывал сквозь раны. Окна маленькие, часть из них светилась тусклым светом. Балконов не было вовсе, только на уровне третьего этажа между окнами тянулись верёвки, и на них висело бельё – простыни, какие-то тряпки. В сумерках всё это напоминало выцветшие флаги, вывешенные в честь какого-то забытого праздника.

Перед домом располагался двор – петербургский двор-колодец. Немногим больше десяти метров в ширину, стены уходят вверх со всех четырёх сторон, и там, наверху, маленький квадратик неба, уже потемневшего к вечеру. Ни деревца, ни кустика – только серый булыжник под ногами, да в углу какая-то поленница, да ведро у стены.

– Весёлое местечко, – пробормотал я себе под нос. – А с другой стороны, чего ты ожидал.

У дверей на перевёрнутом деревянном ящике сидел человек. Дворник – это я понял сразу по метле, прислонённой к стене рядом с ним. Старая солдатская шинель, серая, с потёртыми обшлагами, была застёгнута на все пуговицы, несмотря на то что вечер выдался не слишком холодным. Лет шестидесяти, борода с проседью, лицо морщинистое.

– Здравствуйте, – сказал дворник.

– Здрасьте, – кивнув я в ответ ему, и пошел дальше.

– Тяжёлые времена настали, барин. Ох, тяжёлые, – отозвался дворник, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся. Дворник смотрел на меня задумчиво, почёсывая бороду.

– Раньше-то лучше было, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа. – А нонче народ только гуляет да веселится. Меры ни в чём не знают, законов не соблюдают. Сплошное, прости господи, вольнодумство кругом.

Я неопределённо хмыкнул, надеясь, что этого будет достаточно, и снова потянул дверь.

– Вот от того и бомбометатели появляются, – дворник явно не хотел отпускать меня так просто. – Недавно один такой, ирод, целого министра взорвал. Прямо посреди улицы, каретой ехал – и на тебе. Я недалече был, слышал, как бахнуло, потом своими глазами видел, как городовые бегали.

– Да, очень плохо это, – сказал я, стараясь придать голосу сочувственный тон. – Ужасно.

Дворник кивнул, но не успокоился. Напротив, придвинулся ко мне чуть ближе, понизил голос:

– А только говорят, барин, что этот самый министр Плеве – нехороший человек был. Ох, нехороший. Народ, значит, притеснял… Так, может, он и заслужил, чтобы его того?

Он сделал рукой неопределённый жест, изображающий то ли взрыв, то ли ещё что-то.

Я нахмурился. Меньше всего мне сейчас хотелось вести разговоры о политике.

– Может быть, – сказал я, пожав плечами, только чтобы закончить разговор.

Лицо дворника странно просветлело. Он заулыбался какой-то хитрой улыбкой и хотел было сказать ещё что-то, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина.

Лет пятидесяти пяти, в старом сюртуке, с военной выправкой, которую не спрячешь никакой штатской одеждой. Лицо худощавое, усы подстрижены коротко, взгляд цепкий.

– Здравствуйте, Вадим, – сказал он негромко, взял меня под локоть и почти втащил в дверь.

Дверь закрылась за нами, отсекая дворника с его метлой и непонятной улыбкой.

Внутри было темно и пахло сыростью. Лестница с истёртыми ступенями уходила наверх, теряясь в полумраке. Стены выкрашены в мутно-зелёный цвет до середины, выше – побелены, и побелка эта давно пошла пятнами и разводами. Под ногами хрустел песок, в углу темнело что-то вроде сломанного стула.

– С ума ты сошёл? – прошипел мне на ухо мужчина, едва мы отошли от двери на несколько шагов. – С Федором о политике разговаривать? Да ещё такое говорить?

– Я просто…

– Он на полицию работает, весь дом это знает, – перебил меня сосед. – Городовые ему деньги дают, чтобы он сообщал, ежели кто бомбистам сочувствует или речи крамольные ведёт. А ты ему – «может быть»!

Я вздохнул.

– Спасибо. Я это просто так сказал, чтобы он от меня отвязался.

– Просто так! – фыркнул сосед. – Даже такого в нынешние времена хватит, чтобы в списки занесли. А потом ни на какую должность не устроишься. Не вечно ж тебе на твоего толстого дурака работать! Будут справки наводить, а там – сочувствует, мол, неблагонадёжный. И всё, крест на карьере.

Он закашлялся. С легкими у него были явные проблемы.

Сверху послышались шаги – кто-то спускался по лестнице.

– Графиня идёт, – сказал сосед, и его лицо изменилось. – Пойду-ка я, пожалуй. За еду у меня не плачено… Сейчас опять спросит, когда ж ты, Николай…

Он кивнул мне и быстро вышел, почти выбежал.

…Спустившаяся по лестнице Графиня выглядела следующим образом.

Лет сорока пяти, с прямой спиной и широкими, почти мужскими плечами. Лицо строгое, неулыбчивое. Одета просто – серая поддёвка, тёмный платок на голове, но держалась так, будто весь этот дом принадлежал лично ей.

Собственно, в каком-то смысле так оно и было. Я сразу понял, что передо мной тот самый человек, который здесь решает вопросы, собирает квартирную плату и следит за порядком.

– Вадим Александрович, – внушительно произнесла она, остановившись передо мной. – Когда же вы заплатите?

Ага. Не один сосед тут в должниках.

– Заплачу, как только деньги будут, – ответил я и тут же подумал: а когда, собственно, у меня жалованье? Извеков ничего об этом не говорил.

– Вечно вы задерживаете, – женщина покачала головой. – Нехорошо это, Вадим Александрович. Ох, нехорошо.

Я кивнул, признавая справедливость упрёка, и хотел было пройти мимо неё к лестнице, но она вдруг положила руку мне на плечо.

– Идите ужинать, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Деньги потом отдадите. Плохо, когда человек голодным спать ложится.

Квартира её располагалась тут же, на первом этаже. Она провела меня через тёмную прихожую в большую кухню, и я сразу понял, что это не просто кухня, а что-то вроде общей столовой для жильцов.

Русская печь занимала добрую четверть помещения, от неё шло тепло. Вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, по обе стороны – лавки. Горел газовый рожок, дававший неяркий желтоватый свет.

Женщина достала из печи чугунок, налила в глиняную миску щей. Запах ударил в нос – кислая капуста, лук, что-то еще. На дне миски обнаружился небольшой кусочек мяса – не разберёшь, какого. Рядом она положила ломоть ржаного хлеба.

Я ел молча, стараясь не торопиться. Только сейчас понял, что голоден. Женщина налила мне чаю в жестяную кружку – некрепкого, не слишком окрашенного, но горячего.

Пока я ел, она достала толстую книгу в потёртом переплёте, химический карандаш и что-то записала, беззвучно шевеля губами.

Мой долг, надо полагать.

– Спасибо, – сказал я.

Женщина кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону.

А потом вернулся Николай. Осторожно заглянул, посмотрел на Графиню. Есть ему все-таки хотелось. Голод – не тетка. Графиня, выдержав театральную паузу, махнула рукой – садись, чего уж там. Мол, прощаю пока что твой грех неоплаты.

Николай обрадованно приземлился рядом со мной. Графиня налила ему тех же щей, что и мне. Он принялся есть, попутно решив поболтать со мной «за жизнь», причем говорил большей частью он, а не я. От меня требовалось лишь поддакивание, понимающее кивание и разведение руками в особо трудных случаях. Сказать, что это меня очень устраивало – ничего не сказать. Тем более что Графиня вышла, и ее присутствие перестало стеснять.

Как выяснилось, прозвищем она обязана своему созвучному имени – Аграфена. Ну и жесткому характеру в придачу.

Одна тайна раскрыта.

Николай оказался одиноким прапорщиком в отставке. Ушел со службы по ранению на Кавказе. Получает пятнадцать рублей в месяц пособия, деньги это смешные, поэтому еще и работал то конторщиком, то сторожем. Сейчас работы нет, и надо срочно устраиваться – пособия хватит только на квартплату. Кабы здоровья хватало – пошел бы на войну с Японией, там или грудь в крестах, или голова в кустах, но здоровья нет (пуля пробила легкое), поэтому вот так.

Посочувствовав, я аккуратно перешел на тему соседей в доме и получил кое-какую информацию. Мужчины иногда (вернее, часто) сплетники хуже женщин.

В доме, кроме нас и Аграфены, проживали: Евгений Крестов, чиновник, лет 30, мечтающий о карьерном росте, но пока что в этом вопросе никаких подвижек; вдова-учительница Ольга, с вредным характером, купец Павел Смородин, небогатый, но толстый, с женой Варварой и двумя маленькими детьми, слесарь Прохор, молодой, но рукастый и непьющий (то есть почти, выходные не считаются), раньше сожительствовал с одной женщиной, но потом поругались, и она уехала к себе в деревню; гадалка Полина, загадочная, как и все гадалки; студент Семен, который здесь редко появляется и еще одна актриска непонятного театра, которая здесь появляется еще реже. Вспомнив о ней, Николай не то поморщился, не то вздохнул с тоской и сказал, что ее богатые мужчины содержат… то один, то другой, а квартира у нее «про запас», вдруг кто-то выгонит «потому что надоела», а к следующему прибиться нужно время.

В общем, вот так. Дом четырехэтажный, подъезд один, людей мало, все друг друга знают.

Тут вернулась Графиня, и сплетни пришлось прекратить. Я встал, еще раз поблагодарил ее и отправился к себе наверх.

Лестница скрипела под ногами, словно была готова рассыпаться.

Газовые рожки здесь не горели. Только тусклый свет из вечернего окна на площадках между этажами давал хоть какое-то представление о том, куда ставить ногу. Перила под ладонью были шершавыми, местами облупившимися – дерево, крашенное когда-то давно в казённый коричневый цвет, теряло краску и становилось серым.

Двенадцатая квартира. Самая последняя. Дверь я нашёл почти на ощупь – простая, некрашеная. Никакого звонка, разумеется.

Ключ повернулся с металлическим скрежетом. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Да тут еще темнее, чем на лестнице!

Первое – найти свет. Газ, наверное, есть, но где – непонятно. Я помнил, что керосиновую лампу обычно ставили где-то у входа. Руки сами нашарили полку слева от двери – там обнаружилась холодная стеклянная лампа, рядом коробок спичек. Спичка чиркнула, выбросив сноп жёлтых искр, и через мгновение фитиль занялся неровным оранжевым пламенем.

Свет расползся по крохотному помещению, и я наконец смог осмотреться.

Кухня – если это можно было так назвать – начиналась сразу за порогом. Крохотный закуток, где едва могли бы разминуться два человека. Под окном, выходившим во двор, примостился небольшой стол, покрытый клеёнкой неопределённого цвета. Рядом – печка-голландка, холодная и тёмная, с кучкой золы за заслонкой. В углу – вот это уже приятная неожиданность – умывальник. Медная труба уходила куда-то в стену, а над небольшой раковиной торчал кран, позеленевший от времени, но вполне исправный. Я повернул вентиль – труба загудела, захрипела, и через несколько секунд полилась тонкая струйка воды.

Вода. Водопровод. Это, конечно, не горячий душ, но уже что-то.

Я подставил ладонь. Ледяная, пахнущая железом, но, похоже, чистая.

А вот и газ. Газовый рожок. Торчащая из стены латунная трубка со стеклянным плафоном. Я зажег спичку, повернул вентиль, появилось пламя. Стало гораздо светлее. Разумеется, только по сравнению с керосинкой. А так-то весьма тускло, поэтому о керосинке забыть не получится.

Рядом с печкой обнаружилась маленькая и низкая дверь. Я пригнулся и открыл её. Личный клозет – роскошь неслыханная для такого дома.

Я прошёл дальше, в комнату.

Двенадцать квадратных метров. Может, пятнадцать. Потолок низкий, скошенный под крышу. Окно выходило в световой колодец – узкий каменный мешок между стенами, куда даже днём едва проникало солнце. Сейчас там стояла непроглядная чернота, и стекло казалось чёрным зеркалом, в котором отражалось только дрожащее пламя моей лампы.

Обстановка аскетичная до предела. Узкая железная кровать с панцирной сеткой, покрытая серым суконным одеялом. Шкаф – старый, рассохшийся, с дверцей, которая не закрывалась до конца. Стол у окна, такой же древний, как и всё остальное, с изрезанной столешницей, хранившей следы давнишних чаепитий. Одинокий стул.

Вот и всё.

Я опустился на стул и осмотрелся ещё раз, уже внимательнее.

Могло быть хуже. Я это точно знал. Могла быть просто комната – угол за занавеской в общей квартире, где кроме тебя ещё пять семей, и все они громко живут, ругаются, готовят еду на общей кухне. Дети орут, соседи подслушивают, личного пространства – ноль.

А тут – целая квартира. Крохотная, тёмная, холодная, но своя. С отдельным входом, с водопроводом. Это уже было почти роскошью.

Наверняка за всё это приходилось переплачивать. Сколько жалованья уходило на эту каморку под крышей? Но что поделаешь. Люди готовы платить за уединение. Я бы тоже заплатил. В конце концов, здесь можно было хотя бы думать спокойно.

Я достал из кармана газеты – смятые, успевшие пропитаться запахом типографской краски – и расправил их на столе.

«Известия с Дальнего Востока».

«По сообщениям Главного морского штаба, наши войска на Маньчжурском театре военных действий продолжают удерживать занятые позиции с должной стойкостью и мужеством».

«Попытки японских частей нарушить расположение наших войск вновь оказались безуспешными и были отражены с заметными для противника потерями».

«Слухи, распространяемые отдельными лицами о неблагоприятном положении эскадры, не имеют под собой достаточных оснований и являются явным преувеличением».

Вот оно. Когда начинают опровергать слухи – значит, слухи не на пустом месте.

Я отложил газету и потёр глаза.

Следующий листок был совсем другого сорта. «Блестящий бал в столичном обществе». Я скользнул взглядом по строчкам – «парадные залы залиты светом», «дамы в нарядах из тонких тканей», «туалеты, выписанные из Парижа», «роскошный ужин до глубокой ночи».

Два разных мира в одной газете. На одной странице – солдаты в маньчжурских окопах, на другой – столичные дамы обсуждают фасон кружев.

Третья заметка была короткой, набранной мелким шрифтом в разделе «Происшествия».

«В ночь на вторник в одном из дворов Литейной части был обнаружен мещанин С., проживавший в том же доме, с тяжёлыми телесными повреждениями. Пострадавший доставлен в приёмный покой в бессознательном состоянии. По предварительным сведениям, нападение совершено неизвестными лицами с целью грабежа. Денежных средств при потерпевшем не обнаружено. Следствие ведётся».

Я невольно покосился на тёмное окно. Темнота за ним – глухая, идеальная для того, чтобы подкараулить возвращающегося жильца.

Сложил газеты и отодвинул их на край стола.

Я понял, что устал. Вагоны вроде не разгружал, но напряженная обстановка подействовала. Голова гудела от впечатлений, от звуков, от запахов этого города.

На подоконнике рядом с давно засохшим растением в треснувшем горшке стоял будильник – маленький, медный, с круглым циферблатом и двумя чашечками звонка на макушке. Механизм, должно быть, ещё дореформенных времён. Я взял его в руки, покрутил заводной ключ, прислушался к мерному тиканью. Работает.

Стрелку я перевёл на шесть утра. Проверил – колокольчики на месте, молоточек между ними ходит исправно.

Завтра вставать рано.

Я погасил лампу и повалился на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула подо мной, просела, но выдержала. Одеяло пахло нафталином и чужой жизнью. Матрас был набит чем-то комковатым – то ли соломой, то ли конским волосом. Пружины продавились в нескольких местах, и я долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором рёбра не упирались бы в железные дуги.

Темнота навалилась со всех сторон – глухая, плотная, почти осязаемая. Где-то внизу скрипнула дверь, потом все окончательно стихло. Со двора не доносилось ни звука – только далёкий, едва слышный перестук пролётки по мостовой.

Глаза закрылись сами собой.

Но тут я услышал голоса.

Они доносились снизу – глухо, будто из трубы. Колодец двора работал как резонатор, усиливая и искажая звуки. Голоса сливались в неразборчивый гул, но один женский выделялся отчётливо.

– Прошу сохранять тишину…

Я приподнялся на локте.

– Не перебивайте…

Фразы долетали обрывками.

– Держите руки… Спокойно… спокойно…

Что там происходит? Я сел на кровати, прислушиваясь.

Наступила пауза.

Тишина.

Минута. Две.

Стало совсем неуютно. Даже двор-колодец, казалось, затаил дыхание.

Потом – тихий женский всхлип.

Совсем короткий. И сразу следом чей-то шёпот:

– Господи…

Я подошёл к окну. Двор внизу тонул во мраке, но из окна третьего этажа, то есть прямо подо мной, пробивалась узкая полоска света.

И тут же – восклицания:

– Ах!..

– Он здесь?..

– Вы слышали?..

Голоса дрожали. Мужские, женские – не разобрать. Кто-то явно испуган.

Я понял.

Спиритический сеанс.

Разумеется. Тысяча девятьсот четвёртый год. Мода на столоверчение, на вызывание духов, на медиумов в тёмных комнатах. Кажется, в это время вся Европа сходила с ума по оккультизму. Мадам Блаватская, теософия, астральные путешествия. Я читал об этом когда-то. И у нас, как я узнал, гадалка проживает. А где гадание – там и спиритизм.

Женский голос снова зазвучал – медленно, монотонно:

– … если присутствует…

– … дайте знак…

– … не бойтесь…

– … дух не причинит вреда…

Я вернулся к кровати и сел. Внизу начали задавать вопросы.

– Кто ты?

– Ты из близких?

– Ты пришёл с добром?

– Можно ли тебе доверять?

Это надолго. Я потёр виски. Спиритические сеансы тянутся часами – пока медиум войдёт в транс, пока «дух» соизволит отвечать, пока каждый из присутствующих не спросит о наболевшем. А мне нужно выспаться. Завтра снова к Извекову, снова играть роль секретаря и следить за каждым словом.

Я обвёл взглядом комнату и увидел большую кастрюлю.

Встал, налил в нее воды из до краёв. Поставил на пол, на голые доски. Нашел на кухне жестяную ложку.

Прижал край ложки к металлическому ободу.

Медленно повёл по кругу, и кастрюля завыла.

Раздался низкий вибрирующий гул. Он шёл будто отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха. Дом резонировал, усиливая звук, а двор-колодец окончательно превращал его в нечто потустороннее – в долгий, тягучий вой, от которого поднимались волосы на затылке.

Я продолжал водить ложкой.

Гул нарастал.

Снизу донёсся сдавленный крик. Затем еще один.

* * *

Глава 7

Потом я услышал грохот опрокинутого стула, топот и испуганные голоса.

– Что происходит⁈

– Кто это? Чего он хочет⁈

– Надо уходить отсюда!..

– Дверь, дверь откройте!..

Хлопнула дверь. Ещё одна. Кто-то пробежал по лестнице – быстро и спотыкаясь, не разбирая ступеней.

Я убрал ложку.

Гул затих не сразу, ещё несколько секунд он угасал эхом в каменном колодце двора.

Потом – тишина.

Настоящая! Спокойная, ничего не предвещающая!

Я довольно улыбнулся и снова лёг. Спиритический сеанс сегодня закончился раньше намеченного.

…Будильник затрещал так, словно в него вселился бес. Я рывком сел на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно, в комнате стоял холод. Показалось, что под потолком клубился пар от моего дыхания.

Как говорится, доброе утро.

Если вызыватели духов вчера нашли в себе смелость и продолжили, то мне об неизвестно. Я заснул. Отрубился после напряженного дня. Вчера было много событий.

Нашарив будильник, я заставил его замолчать. Медный корпус показался сделанным из куска льда. Спалось, тем не менее, неплохо. При воспоминании о вчерашнем концерте с кастрюлей я невольно усмехнулся.

Но одеяло не хотелось откидывать. Под ним сохранялось какое-то подобие тепла, а снаружи ждала промозглая петербургская осень. Но делать нечего, надо идти на работу.

Я заставил себя встать и первым делом растопил печурку. Дрова, к счастью, были. Небольшая поленница у стены, но мне этого хватит с запасом. Пока огонь разгорался, я умылся. Вода была ледяной, обжигающей. Я почувствовал себя бодрее, хотя зубы стучали.

Бритва нашлась в жестяной коробке на полке – опасная, с костяной ручкой. В своей прошлой жизни я использовал такую, так что справился без вопросов. Зеркальце на стене было мутным, с чёрными пятнами по краям, но отражение показывало вполне приличного молодого человека. Худощавое лицо, тёмные волосы, внимательные глаза.

В шкафу был второй комплект одежды. Ну хоть как-то, несмотря на то, что секретарь частного врача, судя по всему, получал не так уж много. Надо будет сегодня как-то выяснить, когда жалованье.

Печка согревала комнату, но оставаться не было времени. Я накинул пальто и вышел на лестницу.

Ступени заскрипели под ногами. Спускаясь, я машинально отметил, что дверь в квартиру Аграфены приоткрыта. Из щели тянуло съестным – жареным луком и кашей.

Я остановился. В животе заурчало. Вчера она накормила меня в долг, может, и сегодня согласится? Стыдно, конечно, но выбора особого нет. Рубль в кармане нужен на непредвиденные расходы, а до жалованья ещё неизвестно сколько.

Постучав для приличия в косяк, я толкнул дверь.

– Доброе утро.

Аграфена обернулась. Она стояла у входа в комнату, словно собиралась куда-то выйти. При виде меня её лицо не выразило ни радости, ни неудовольствия.

– А, Вадим Александрович. Проходите, – она кивнула в сторону стола. – Садитесь, покормлю. В долг опять, само собой.

– Благодарю.

Я прошёл в комнату. За столом уже сидели двое. Первый – Николай, с которым я вчера общался. Похоже, нашел где-то деньги, расплатился за еду. Или как и я договорился об отсрочке.

Вторую я видел впервые, хотя сразу понял, кто это. Медиум, у которой вчера собирались гости. Внешность у неё была характерная, словно сошедшая со страниц мистического романа: лет тридцати пяти, бледное отрешённое лицо, глубокие тени под глазами. Тёмное платье без украшений, поверх него – шерстяная шаль. На груди висел большой старинный крест с вытянутыми концами, почерневший от времени. Но, надо отметить, дама очень даже симпатичная.