Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Удачно зашли, – шепнул Андрей. – Сейчас начнётся.

Мы протиснулись поближе, заняв место между каким-то бородатым грузчиком и парой матросов.

Я огляделся, изучая публику. Кого тут только не было. Рабочие в засаленных одеждах, матросы, извозчики в армяках, здоровенные грузчики и артельщики с хитрыми глазами. Но попадались и другие – в добротных пальто, с тростями, с золотыми цепочками часов на жилетах. И – что меня удивило – дамы. Настоящие дамы в шляпках с вуалью, в дорогих платьях. Экзотика, очевидно. Острые ощущения для скучающих богачей.

Всем здесь распоряжался высокий мужчина лет сорока, который время от времени подходил к верёвочному рингу. Широкоплечий, с мощной грудью и толстой шеей, он носил дорогой тёмный сюртук, точно сшитый на заказ, и жилет с перламутровыми пуговицами. Лицо у него было грубое, словно вырубленное топором – тяжёлая челюсть, широкий приплюснутый нос, глубоко посаженные глаза. Волосы седоватые, коротко стриженные. Он явно привык тут командовать.

– Это Захар, – шепнул Николай, перехватив мой взгляд. – Он тут всем заправляет. Богатый, но, говорят, в молодости сам дрался.

Словам про его молодость верилось легко.

Захар поднял руку, и голоса стихли.

– Третий бой! – прогремел его бас. – По обычаю, на голых кулаках! Три раунда по две минуты. Слева – Степан Рыжий, грузчик с Калашниковской пристани! Справа – Михей, матрос с «Надежды»!

Из толпы выступили двое. Степан Рыжий оправдывал своё прозвище – огненная шевелюра торчала во все стороны. Он был невысоким, но широким, с покатыми плечами и длинными руками. Михей, напротив, был худым и жилистым, с татуировкой якоря на предплечье.

– Ставки принимаются! – крикнул кто-то сбоку, и рядом тут же образовалась толчея.

Я заметил, как несколько человек передают деньги невзрачному типу с восковым лицом, который что-то записывал в засаленную книжечку.

В круг вошёл судья – пожилой жилистый мужик с обвисшими усами и внимательными глазами. Он был одет в простую рубаху без пиджака.

– Бой! – скомандовал Захар.

Степан Рыжий сразу пошёл вперёд, выставив кулаки. Техники в его движениях не было никакой – он просто шёл на противника, размахивая правой рукой, как дубиной. Михей попытался отступить, но «ринг» был невелик. Первый же удар – широкий, размашистый – попал ему в скулу. Матрос отлетел, толпа взревела.

Затем началось побоище. Ни уклонов, ни защиты руками, ни работы ног. Оба бойца стояли практически на месте и обменивались ударами, как молотобойцы. Михей, придя в себя, рассёк Степану бровь. Кровь потекла по лицу, заливая глаз, но рыжий грузчик только мотнул головой и снова пошёл вперёд.

– Время! – крикнул судья, разводя бойцов.

Им дали по минуте отдыха. Кто-то из толпы протянул Степану тряпку – он прижал её к рассечённой брови.

– Неплохо, а? – толкнул меня локтем Андрей.

Я кивнул, не отрывая взгляда от ринга. Любопытно, но боксом тут и не пахнет.

Второй раунд прошёл в том же духе – обмен тяжёлыми ударами, никакой защиты, никакого движения. К концу раунда оба бойца были измотаны и залиты кровью – своей и чужой. Толпа неистовствовала.

В третьем раунде Степан Рыжий собрался с силами и провёл удар в живот, от которого Михей сложился пополам. Матрос упал на колени, судья начал считать. Я думал, что все, но Михей как-то поднялся. Однако секунд через пять Степан снова достал его, на этот раз по голове. Михей рухнул и больше не встал.

– Победил Степан Рыжий! – объявил Захар.

Грузчика обступили какие-то люди, хлопали по плечам, совали деньги. Михея утащили куда-то в темноту склада.

Следующий бой объявили «по английскому образцу» – в перчатках. Правда, они мало напоминали те, к которым я привык – скорее кожаные рукавицы с небольшим количеством набивки на костяшках.

Дрались двое молодых парней, судя по всему, рабочих с какой-то фабрики. Пять раундов по две минуты. Один был повыше, пытался бить издалека, второй – коренастый, наклонив голову, упрямо лез в ближний бой. Техника была чуть лучше, чем в предыдущем бою, – по крайней мере, оба иногда пытались уклоняться и даже ставили какое-то подобие блока. Но всё равно это было очень далеко от того, что я знал о боксе.

Выиграл коренастый – просто задавил противника в ближнем бою, измочалив ему рёбра короткими крюками.

– А вот сейчас интересно будет! – оживился Николай. – Смотри.

Захар снова вышел к кругу.

– Особый бой! – провозгласил он. – Без раундов! Пока кто-то не упадёт!

На круг вышли двое здоровяков – оба голые по пояс, оба с торсами, покрытыми шрамами и наколками. Один – с чёрной бородой, второй – напрочь лысый.

– Матросы с разных кораблей, – пояснил Андрей.

Толпа притихла в предвкушении. Захар махнул рукой.

Бой начался яростно – оба бросились друг на друга, как разъярённые быки. Удары сыпались градом, без всякого расчёта и экономии сил. Бородатый первым попал чисто, и в подбородок. Лысый отлетел назад, врезавшись спиной в толпу. Его вытолкнули обратно в ринг.

Но на ногах он удержался. Мотнул головой, сплюнул кровь и снова пошёл вперёд.

Следующую минуту они молотили друг друга с остервенением, от которого я невольно поморщился. Это была не драка – это была бойня. Кровь летела брызгами при каждом ударе.

А потом лысый вдруг осел – колени подогнулись, и он завалился на бок. Даже не упал – именно осел, как мешок, из которого высыпали содержимое.

Бородатый поднял руки. Толпа взревела.

– Быстро закончилось, – разочарованно протянул кто-то рядом.

Я смотрел, как лысого матроса приводят в чувство – лили воду на лицо, били по щекам. Он очнулся, но встать сам не смог. Его подхватили под руки и тоже куда-то уволокли.

– Ну как тебе? – спросил Николай, когда мы протискивались к выходу после всех боев. – Это нелегально все, сам понимаешь. В тюрьму не посадят, но полиция заявиться может. Хотя… тюрьма тоже возможна

– Занятно, – сказал я.

– А ты думал! – Андрей был явно доволен произведённым эффектом. – Такого в театрах не покажут. Это настоящая жизнь!

Я кивнул. Действительно, не покажут.

– Кстати, Извеков имел какое-то отношение к боям.

– Какое? – изумился я. Воображение услужливо подсказало Алексея Сергеевича, обменивающегося ударами с матросом под светом керосиновых ламп. Нет, это совсем за гранью.

– Точно не знаю! – развел руками Андрей. – Но кто-то из его людей тут дрался. Здесь, если что, деньги неплохие. Гораздо больше, чем жалование грузчика. Если побеждаешь, конечно. Я даже фамилию его может вспомню…

– Кудряш? – спросил я.

* * *

Глава 23

– Да, точно, он! – обрадовался Андрей. – Леня. Но я его не видел, только слышал о нем.

– И что, хорошо дрался?

Мы вышли на холодный ночной воздух. После духоты склада он казался почти ледяным. Я глубоко вдохнул, прочищая лёгкие от табачного дыма.

– Да, очень неплохо! А он и сейчас отирается рядом с Извековым?

– Появляется иногда, – как бы промежду прочим ответил я. – Забегал пару раз.

* * *

Алексей Дашков получил свёрток из рук человека, которого видел всего дважды в жизни. Как его зовут, он не знал.

– Осторожнее, – сказал человек. – Не трясите. Не роняйте. Держите в прохладном месте.

Дашков кивнул. Свёрток весил фунта три, не больше. Он сунул его под пальто, прижал локтем к боку и пошёл прочь от грязного трактира на Лиговке, где состоялась передача.

Сентябрьский вечер уже вступал в свои права. Фонари ещё не зажгли, но сумерки густели, превращая петербургские улицы в серую акварель. Дашков шёл быстро, но старался не бежать – бегущий человек привлекает внимание. «Никогда не бегите. Никогда не оглядывайтесь. Если вам кажется, что за вами следят – зайдите в магазин, купите папиросы, в помещении следить сложнее, там все сразу станет ясно».

Ему было двадцать два года. Худое лицо с высокими скулами, тёмные волосы почти до плеч, которые он по студенческой моде не стриг с весны. Большие карие глаза, которые женщины называли «горящими». Он учился на философском факультете Петербургского университета, читал Канта в подлиннике, писал стихи и верил, что одна правильно брошенная бомба может изменить ход истории.

Свёрток жёг ему бок сквозь ткань пальто.

Его квартира – если можно назвать квартирой комнату в девять аршин – находилась на третьем этаже старого дома с облупившейся жёлтой штукатуркой. Двор-колодец, узкий как могила, не пропускал дневного света даже в полдень. Соседи – мелкие чиновники, швеи, отставной унтер-офицер с вечно пьяной женой – не обращали на студента внимания. Он жил тихо, платил исправно, не пил, не хулиганил, девиц не водил. Идеальный жилец. Побольше бы таких.

Дашков поднялся по тёмной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Отпер дверь, вошёл, запер за собой. Только тогда позволил себе выдохнуть.

Комната была почти пуста: железная кровать, стол, стул, этажерка с книгами. Конспекты по истории философии, керосиновая лампа. На стене – вырезанный из журнала портрет Софьи Перовской. Мученица. Святая. Она тоже была молода, когда взошла на эшафот.

Он достал свёрток из-под пальто и положил на кровать.

Бомба. Самая настоящая. Начинённая гремучим студнем, с химическим запалом. Человек, передавший её, объяснил механизм действия. Достаточно сильного удара, чтобы взорвалась.

Дашков спрятал свёрток под кровать, в дальний угол, за старым чемоданом. Потом сел к столу, хотел что-нибудь почитать, но буквы расплывались перед глазами. Он просидел так с четверть часа, глядя в стену.

Потом надел пальто и вышел.

Невский проспект в этот час горел огнями. Колючий свет электрических фонарей вдоль тротуаров, магазинные витрины, окна ресторанов – всё это сливалось в мерцающую реку света. Дашков шёл медленно, засунув руки в карманы, и смотрел на людей.

Вот господин в цилиндре ведёт под руку даму в платье из лилового шёлка – они смеются чему-то, запрокидывая головы. Офицер в белом кителе Преображенского полка покупает у мальчишки вечернюю газету – на первой полосе наверняка невеселые новости с японского фронта. Купец в поддёвке выходит из «Палкина», борода лоснится от жира, на пальцах золотые перстни. Вот проститутка в дешёвых перьях ловит взгляды у Пассажа – ей не больше шестнадцати, но она храбро улыбается.

Дашков остановился у витрины Елисеевского магазина. За стеклом громоздились горы ананасов, пирамиды апельсинов, связки бананов – роскошь, привезённая из дальних стран для тех, кто мог за неё заплатить. Рядом проходили женщины в дешевых платках. Они тащили корзины с бельём, которое стирали за копейки для этих самых едоков ананасов. Одна из них споткнулась, рассыпала бельё по грязному тротуару, принялась торопливо собирать.

Вот почему, подумал Дашков. Вот ради чего.

Но мысль не грела. Она была правильной, логичной, выведенной из десятков прочитанных книг и сотен часов споров в прокуренных студенческих комнатах. Она была истинной. Но холодной, ледяной.

Мимо прогрохотала конка, набитая людьми. Сквозь запотевшие окна он видел лица. Рабочие возвращались с заводов. Кухарки ехали с рынков. Приказчики дремали после долгого дня за прилавками. Эти люди не думали о революции. Они думали о хлебе. О крыше над головой. О детях, которых надо кормить.

Станут ли они счастливее, когда бомба разорвёт княжескую карету?

Никто не знает. Но Дашков считал, что так продолжаться не может. Что империя прогнила насквозь. Что тысячи гибнут на бессмысленной войне, пока министры воруют и развратничают. Что царская Россия – тюрьма, и единственный способ разрушить тюрьму – это уничтожать тюремщиков.

Но люди на Невском не выглядели заключёнными. Они выглядели… живыми. Занятыми своими мелкими радостями и мелкими печалями. Может, надо действовать как-то иначе?

Дашков мотнул головой. Нельзя думать об этом. Нельзя. Сомнения – роскошь, которую революционер не может себе позволить. Решение принято. Приговор вынесен. Осталось только привести его в исполнение.

Бомба лежит под кроватью. Приказ получен. Дата назначена.

Будь что будет.

Дашков усмехнулся, сам не зная чему.

Потом поднял воротник пальто и пошел обратно.

* * *

Домой я добрался за полночь.

Поднявшись по лестнице, я вспомнил запах в пустой соседней квартире. Затхлый, сладковатый, с какой-то земляной ноткой. Тогда я его списал на то, что помещение нежилое, закрытое. Но сейчас, стоя на тёмной площадке с ключом в руке, я вдруг понял, что именно он напоминает.

Плесень.

Не обычную – ту, что живёт в сырых углах и на подоконниках. Не мой пенициллин, ха. Нет. Что-то серьёзное, масштабное. Колония.

Я прислонился к стене и закрыл глаза, восстанавливая в памяти то, что знал о токсических плесневых поражениях помещений. Споры в воздухе. Микотоксины. Хроническое отравление при длительном вдыхании. Головные боли, слабость, проблемы с дыханием, снижение иммунитета…

Люди болеют. А то и умирают.

Вот тебе и нечистая сила.

Я тихо отпер свою дверь, прошёл в комнату и зажёг свет. Постоял минуту, потом вышел обратно на площадку.

Замок в соседней квартире уже отсутствовал. Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Пыль, старая мебель, занавешенные окна. В прошлый раз я осмотрел всё бегло – искал следы привидений, а не патогенов. Теперь буду иначе.

Начал с большой комнаты. Отодвинул от стены тяжёлый буфет – тот заскрипел по полу, и я замер, прислушиваясь. Тишина. Дом спал. Не проснулся из-за того, что в проклятой квартире нечистая сила начала двигать мебель.

За буфетом обои вздулись пузырём. Я поддел край ногтем и потянул. Бумага отошла легко, с влажным шелестом, и я увидел то, что искал.

Стена была чёрной. Не от копоти, а от плесени. Бархатистый налёт покрывал штукатурку сплошным ковром, уходя вверх к потолку и вниз к полу. Я содрал ещё кусок обоев – то же самое. И ещё. Колония занимала всю стену, от угла до угла.

Я прошёл во вторую комнату. Здесь было хуже. Плесень под обоями добралась до потолка – пятна расползались от угла, как чернила по мокрой бумаге.

Вот оно.

Аспергилл. Или что-то из стахиботрисов. Чёрная плесень, классика жанра.

Жильцы дышали этим. Споры оседали в лёгких, токсины накапливались в организме. Кто послабее – болел. Кто совсем слабый – умирал. А соседи крестились и шептались про нечистую силу.

Петербург в то время – рай для черной плесени. Постоянная сырость, туманы и близость грунтовых вод. Узкие дворы-колодцы, куда никогда не заглядывает солнце (главный враг плесени). Дешевые квартиры оклеивали обоями прямо по сырой штукатурке, а клей делали из мучного клейстера или костного клея – это чистейшая питательная среда для грибка. Под старыми, отходящими от стен обоями плесень могла разрастаться на квадратные метры.

Грибок действует тихо, но разрушительно, выпуская в воздух микотоксины и миллиарды спор. Жизнь в такой комнате – это медленное отравление. Постоянное вдыхание токсинов вызывает жесточайшие мигрени, носовые кровотечения, хроническую усталость, тошноту и когнитивные нарушения.

Споры грибка проникают глубоко в легкие. У людей с ослабленным иммунитетом грибок начинает расти прямо внутри легочной ткани, образуя аспергилломы (грибковые шары). Это вызывает кашель с кровью, удушье и тяжелую некротическую пневмонию. Без современных лекарств смертность от инвазивного аспергиллеза даже в двадцать первом веке крайне высока, а в те времена это стопроцентный приговор.

Наука и общество находились в практически полном неведении относительно того, насколько смертоносной может быть черная плесень.

Медицина знала, что грибки вызывают кожные болезни (стригущий лишай, паршу) или молочницу. Но то, что плесень со стены может проникнуть в легкие и убить человека, казалось фантастикой. Случаи аспергиллеза (когда грибок прорастает в легких) иногда находили патологоанатомы на вскрытиях, но это считалось редчайшей экзотикой.

Понятия о том, что плесень выделяет в воздух яд, просто не существовало. Ее токсическое действие впервые всерьез начнут изучать только в 1930-х годах в СССР, когда от нее начнут массово гибнуть лошади на юге страны. Для жителей петербургских доходных домов черная плесень была не болезнью, а так, мелким бытовым неудобством.

А еще черная плесень может вызывать галлюцинации. Выделяемые ей яды способны проникать через гематоэнцефалический барьер прямо в мозг, вызывая воспаление центральной нервной системы и нарушая работу нейромедиаторов. У человека начинается жесточайшая паранойя, панические атаки, дезориентация, мрачные и пугающие видения. Человеку кажется, что в углах комнаты кто-то стоит (периферическое зрение выдает «тени»), он может слышать шепотки, скрипы, шаги, ощущать чье-то присутствие за спиной.

В общем, диагноз квартире поставлен. Теперь надо лечить. Причем не пилюлями, а оперировать.

Я еще раз огляделся. Две комнаты, кладовка, потолки высокие. Считай, втрое больше моей каморки. Почти идеально на ближайшее время.

Плесень – это проблема, но решаемая. Содрать обои, отбить штукатурку до кирпича, обработать стены чем-то очень злым.

Зато потом – собственная лаборатория. Не угол в комнате с банками на подоконнике, а настоящее рабочее пространство. Кладовку под культуры, большую комнату под оборудование… Как-то так. Вариантов уйма.

Я вышел на площадку, заперев за собой дверь.

Завтра поговорю с Графиней. Скажу, что готов взять проклятую квартиру за ту же цену, что плачу сейчас. Она решит, что я спятил. Может, даже попытается отговорить – побоится, что и я заболею. Объясню ей, что происходит. Надеюсь, она согласится.

…– Барышня у себя, – сообщила мне Глаша ледяным голосом.

– Благодарю.

Аня по-прежнему была в своей постели.

– Вадим!

– Добрый день. – Я закрыл дверь подошел к ней. – Принёс лекарство. Как самочувствие?

Анна показала на книгу. Томик в потёртом переплёте, что-то французское.

– Отличное! А неделю назад была похожа на привидение. Сижу, читаю. Вообще не устаю от чтения.

– Аппетит?

– Замечательно. Родители видят, что мне намного лучше, хотя я им всего не говорю. Глаша пока, слава богу, молчит. Ничего не понимает, но молчит. Но от нее больше ничего и не требуется.

Аня засмеялась.

– Это хорошо. – Я поставил бутыль на стол. – Продолжайте пить раствор. Через день можно будет прекратить. Пусть вам готовят только хорошую еду, не диетическую. В ней будет то же, что и в лекарстве, только меньше, но вам этого станет хватать.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом.

– Вы меня спасли, – сказала она тихо. – Понимаете это?

– Вас спас ваш организм. Я только помог ему немного. Рад, что вам лучше. Не буду больше отнимать время.

Я встал, поклонился и сделал шаг к двери.

– Вадим!

Я обернулся.

– Останьтесь. Ненадолго.

– Не думаю, что это удобно. Я опасаюсь, что ваша горничная доставит вам неприятности.

– Пожалуйста.

Я поставил стул к постели и сел. Мы оказались совсем рядом.

– Мне всё время хочется вас о чём-то спросить, – сказала Анна.

– Спрашивайте о чём угодно.

Она покачала головой.

– В том-то и дело… не знаю, о чем спросить. Обычные вопросы – где вы учились, откуда родом… они кажутся какими-то… неправильными. Как будто ответы ничего не объяснят.

Я промолчал. Она была очень-очень права. Ответы бы ничего не объяснили.

– Вы необычный человек, Вадим Александрович. – Анна наклонила голову, рассматривая меня. – Вы секретарь, но знаете медицину лучше доктора. Вы приносите какой-то раствор – простую воду с солью и сахаром, как вы говорите – и я выздоравливаю после трёх месяцев, когда лучшие врачи Петербурга только разводили руками. Рискуете из-за меня. А я ведь ничем не лучше других людей в Петербурге. Тысячи болеют, и даже больше.

– Простая вода с солью иногда творит чудеса, – ответил я.

А что мне еще было сказать?

– Да. Вот именно, чудеса.

Она засмеялась.

– Мне все-таки пора, – вздохнув, произнес я, начиная подниматься.

Анна протянула руку и взяла меня за запястье. Пальцы тёплые, хотя не так давно они были холодными как лёд. Я помнил. Тонкие, бледные, на безымянном – след от кольца, которое стало слишком велико для исхудавшей руки.

– Подождите.

Я опустился обратно на стул.

Мы сидели молча. Её рука лежала на моей – лёгкая, почти невесомая. За окном проехал экипаж, цокот копыт отразился от стен и затих. Солнце пробивалось сквозь тюлевые занавески, рисуя на паркете размытые узоры.

Анна выбралась из-под одеяла и встала.

Я тоже встал.

Я чувствовал запах её духов – что-то лёгкое, цветочное. Запах возвращения к жизни, наверное.

– Анна…

– Глаша боится, что наше общение неприлично. Грустно видеть, как человек живет в плену своих глупостей. Поэтому надо сделать так, чтобы она оказалась хоть немножечко права…

Аня поднялась на цыпочки и поцеловала меня.

Губы у неё были мягкие и чуть обветренные. Поцелуй был неумелым – она явно делала это впервые. Но он был настоящим. Без притворства.

Я положил руку ей на талию. Наверное, чтобы просто чтобы удержать равновесие.

Поцелуй длился секунду. Или минуту. Или вечность.

Аня отстранилась первой. Глаза у неё блестели, она улыбалась.

– Теперь можешь уходить. Но завтра приди обязательно…

– Конечно, – сказал я.

…Графиня встретила меня взглядом поверх очков – она что-то записывала на кухне в свою толстую тетрадь. Очки она надевала не всегда, только эпизодически.

Одна на кухне. Это хорошо.

Сейчас мне предстоит, на самом деле, схватка. Графиня только с виду простая и доброжелательная. «Садитесь есть, сегодня каша пшенная!» Характер у нее железный, это видно даже в мелочах. Владелец дома не затем ее поставил управлять здесь, чтобы она занималась благотворительностью. События сейчас могут развиться так: она узнает, что нужно разделаться с плесенью, говорит мне «спасибо», нанимает рабочих, те скоблят стены, после чего сдает квартиру втрое дороже, чем мою нынешнюю. А я такое пока не потяну точно. Поэтому буду давить. Даже обманывать, если надо. Мне нужна эта квартира. С помощью нее я сделаю много полезного.

– Добрый вечер, Вадим Александрович.

– Добрый вечер.

– Я хотел с вами поговорить. Про десятую квартиру, – начал я.

Графиня подняла голову.

– Чего это вдруг?

– Теперь я знаю, почему там люди болели.

Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь. Лицо её стало настороженным.

– Вадим Александрович, вы человек грамотный, образованный. Я к вам с уважением. Но есть вещи, которые… – она поджала губы, подбирая слова. – Не всё на свете можно объяснить вашей наукой. Там священник был, молебен служил. Не помогло. Потом бабку Марфу звали, она травами окуривала. Тоже без толку. Петровы съехали через три месяца – жена чахнуть начала. А Кривцовы и вовсе неделю не продержались, хозяин ихний кровью харкать начал на пятый день. И таких случаев не сосчитать. Какая тут наука?

– Всё это из-за плесени, – сказал я.

– Из-за чего?

– Плесени. Грибка. Он на стенах растёт, за обоями, в сырых углах. Выделяет в воздух мельчайшие частицы, которые человек вдыхает. Они оседают в лёгких, вызывают болезни.

Графиня смотрела на меня так, будто я сказал, что земля плоская и стоит на трёх китах. Хотя не исключено, что она действительно считала, что планета плоская.

– Плесень? – переспросила она недоверчиво. – Это такая зеленая, что на хлебе бывает?

– Да. Только там её очень много. Целая колония. И она чёрная.

– Вадим Александрович, – Графиня покачала головой, – плесень – она везде есть. В каждом доме. У меня в погребе вон тоже… И ничего, живу, слава богу.

– Разница в количестве. Небольшие скопления не опасны. Но когда плесень разрастается по всем стенам… – я отложил ложку. – Давайте поднимемся. Я вам покажу.

– Куда поднимемся?

– В десятую квартиру.

Она посмотрела на меня с подозрительностью.

– Вы там были?

– Был. Пару дней назад.

– Как же вы… там же замок…

– Замок я открыл. Все равно там никто не живет, а проверить догадку надо.

Графиня уставилась на меня с выражением, которое сложно описать. Смесь возмущения, страха и какого-то нехорошего подозрения.

– Вы влезли в чужую квартиру? Ночью?

– Я хотел все узнать точно.

– Догадку! – она всплеснула руками. – Да вы понимаете, что это… это ведь… Господи, а если бы она на вас напала?

– Кто?

– Ну эта… плесень! Она ж там не такая, как обычная!

– Не волнуйтесь, со стен она с спрыгнет. Ее там много… но не настолько, – усмехнулся я. – Давайте я вам покажу.

Она молчала, глядя на меня исподлобья. Потом медленно встала, вытерла руки о передник.

– Ну, пойдёмте. Раз такое дело. Только я лампу возьму.

– Там вроде даже электричество есть.

– Да… но я все равно возьму.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Подойдя к «нехорошей квартире», графиня перекрестилась.

Запах ударил сразу – сырость, затхлость, что-то сладковато-гнилое. Графиня поморщилась.

– Господи, ну и запах… А когда тут жили так, не пахло.

– Это оно и есть. Плесень так пахнет. А когда были люди, то так не чувствовалось, потому что то окна открыты, то дверь, то еду готовят. Да и было плесени тогда поменьше, в квартире сколько уже никто не живет.

Я прошёл в комнату, к дальней стене. Обои здесь пузырились, отходили от штукатурки целыми пластами.

– Смотрите.

Я отогнул край обоев. Графиня подошла ближе, вытянула шею – и тут же отшатнулась.

– Матерь Божья…

За обоями стена была черной. Не просто грязной или закопчённой – чёрной, как будто её облили дёгтем. Плесень росла сплошным ковром, бархатистая, маслянисто поблёскивающая. Кое-где она выползала наружу нитями, похожими на паутину.

– Вот, – сказал я. – Это и есть причина.

Графиня стояла, прижав ладонь к груди. Лицо её побледнело.

– Это… это что же такое, Вадим Александрович?

– Плесневый грибок. Чёрная плесень, если точнее. Очень опасная разновидность. Она выделяет токсины, которые отравляют воздух.

– Токсины?

– Яды.

Я подошёл к старому шкафу, стоявшему у другой стены, отодвинул его. За ним было то же самое – сплошной чёрный налёт.

– Вся квартира заражена, – сказал я.

Графиня смотрела на стены широко открытыми глазами.

– Что же теперь делать? – спросила она наконец. – Это ведь так просто не уберёшь, наверное? Это не грязь, тряпкой не вытрешь.

– Нет, не вытрешь. Нужно снимать все обои, сбивать штукатурку до кирпича, обрабатывать стены специальными составами. Выбрасывать мебель – она тоже заражена. Потом сушить помещение, заново штукатурить.

– Господи Иисусе… – Графиня снова перекрестилась. – Это же сколько работы. И денег.

– Немало, – согласился я. – Но это возможно. Я знаю, как это делается.

– Знаете?

– Я читал об этом. И видел, как делают. У меня есть предложение. Я могу привести эту квартиру в порядок. Но за это я хочу переехать сюда. И чтобы квартплата осталась такой же, как в моей нынешней.

Она моргнула.

– Переехать? Сюда?

– Да. Квартира больше, две комнаты. Мне нужно место для… работы.

Я не стал уточнять, для какой именно работы. Графиня и так смотрела на меня с подозрением.

– Вы хотите жить там, где люди мёрли?

– Когда я всё приведу в порядок, здесь будет безопасно. Плесень можно убить полностью, если знать как.

Она задумалась, пожевала губами. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки – она была женщиной практичной. Не слишком образованной, но неглупой. Поэтому и «руководила» всем домом.

– Та же квартплата, говорите…

– Да.

– А работы-то сколько! Рабочих нанимать, составы эти ваши покупать…

– Я ограничен в средствах, – признал я. – На рабочих и на химические вещества, которые нужны для обработки, уйдёт немало. У меня лишних денег нет. Но только я смогу сделать так, что плесень погибла и не вернулась снова. Простой чисткой это сделать не удастся. Просто нанять рабочих, чтоб соскоблили и просушили – не выйдет. Через несколько месяцев все начнется снова. Да еще и на другие квартиры перелезет, таких случаев много! И тогда в доме уже никто не поселится. Слухи пойдут по всему Суворовскому. А если у кого-то из жильцов ссора с вами случится, то отомстить смогут запросто – просто рассказать всем, что в доме происходит.

Последняя фраза была «на грани фола», и произнес я ее немного медленнее, с расстановкой. Не знаю, поняла ли Графиня, что на нее давят.

Она встала, прошлась по комнате, обходя тёмные пятна на полу. Остановилась у окна, посмотрела во двор.

Думает, соглашаться или нет на мое предложение.

* * *

Глава 24

– Сколько времени это займёт? – спросила Графиня. – Если вы сами будете делать?

– Если всё пойдёт хорошо – недели три-четыре. Может, месяц. А может, и больше. Гораздо больше, работы много, и потратиться хорошо придется, а я в средствах стеснен.

– Месяц или больше… А побыстрее никак?

– Если найду деньги на рабочих, чтоб помогали – быстрее. Если самому всё вечером делать – дольше.

Она снова замолчала. Я принял ждать.

– Знаете что, Вадим Александрович, – сказала она наконец. – Я вот что думаю. Квартира эта который год пустая стоит. Убыток один. А если вы её и правда в порядок приведёте… – она помолчала. – Деньги на рабочих и на то, чем стены промазывать, будут. Из хозяйских. Которыми я распоряжаюсь. А квартплата вам, как переедете, такой же останется. Так лучше для всех.

Я кивнул.

– Спасибо.

– Владелец наш, Николай Андреевич, человек разумный. Ему выгода нужна, а не рассказы про нечистую силу. И чтоб надежно. Я ему напишу, объясню всё. Он не откажет. Доверяет мне в таких делах. Ему и самому эта квартира поперёк горла – никто не селится, а слухи по всему околотку ползут потихоньку.

– Это… это очень хорошо.

– Ну, так, – она одёрнула передник. – Значит, договорились. Вы занимайтесь, а я вам рабочих найду. Есть тут у меня один артельщик знакомый, у него хорошие ребята, непьющие. Ну, почти непьющие. Когда совсем непьющие – это подозрительно. Совсем непьющий обычно означает «раньше был сильно пьющий», а раньше сильно пьющий может стать таким и в будущем.

– Я составлю список всего, что понадобится.

– Вот и ладно. – Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернулась. – Вадим Александрович…

– Да?

– А вы точно уверены, что это плесень? Что больше ничего?

– Точно.

Она кивнула, но я видел, что она еще сомневается. Ничего. Когда квартира будет чистой, когда в ней можно будет жить без риска для здоровья – тогда поверит!

…Следующее утро началось с весьма необычного визита.

Я сидел за своим столом в приёмной, в дверь позвонили. Громко, требовательно, долго. На грани приличий, а то и за ними.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати двух, может, чуть старше. Первое, что бросилось в глаза – бархатный пиджак глубокого бордового цвета, какие носили художники или поэты, желавшие подчеркнуть свою принадлежность к богеме. Шёлковый шейный платок был повязан нарочито небрежно, светлые волосы – чуть длиннее, чем полагалось по моде, – артистически спадали на лоб. Дорогие перчатки он уже снял и теперь нервно комкал их в руке.

– Доктор Извеков принимает? – спросил он, не здороваясь.

– Принимает. Позвольте узнать ваше имя и цель визита.

Молодой человек окинул приёмную быстрым взглядом, задержавшись на моем скромном костюме. Будто он не сочетался с окружающей обстановкой. Ну, может быть.