Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Фунт, – ответил провизор. – Больше только по рецепту или с документами от учреждения.

Фунт так фунт. Для начала хватит.

– И тетрадь. Любую, в линейку, в клетку.

Пока провизор заворачивал покупки в плотную бумагу, я прикидывал в уме расходы. Выходило немало. Но без этого никак. Если я хочу хоть что-то сделать – по-настоящему сделать, придётся вкладываться.

И вообще небольшое голодание даже полезно для организма.

Наверное.

Во всяком случае, некоторые так считают.

Отнеся покупки домой, я побежал в ближайшую лавку и скупил полсотни стеклянных блюдец – самых дешевых. Они мне подойдут.

На улице морось превратилась в настоящий дождь. Я прижал к груди свёрток с покупками и свернул в переулок, где видел скобяную лавку.

Колокольчика здесь не было, но его заменял скрип несмазанной двери. В полутьме громоздились бочки с гвоздями, связки проволоки, керосиновые лампы, топоры, пилы, цепи. Пахло машинным маслом и ржавчиной.

– Кастрюли нужны, – сказал я хозяину, угрюмому бородатому мужику в кожаном фартуке. – Три штуки. Эмалированные. Среднего или большого размера.

Он молча указал в угол, где на полках стояла кухонная утварь. Я выбрал три эмалированные кастрюли – белые, с синей каёмкой, с крышками. Достаточно глубокие, чтобы полностью погрузить кристаллизаторы.

Автоклав. Боже, как мне нужен автоклав. Стерилизация паром под давлением – сто двадцать градусов Цельсия, двадцать минут – убивает практически всё. Но автоклавы сейчас – это промышленное оборудование. Они огромны, как паровые котлы, стоят сотни рублей и продаются только больницам, лабораториям, военным госпиталям. Частному лицу такую штуку не купить – да и куда бы я её поставил? В мою комнатку, где едва помещается кровать, стол и шкаф?

Кипячение. Обычное кипячение – сто градусов, открытое пламя. Не идеально, но достаточно для начала. Большинство вегетативных форм погибнет. Придётся кипятить долго, тщательно, и надеяться на лучшее.

Можно сделать так называемую дробную стерилизацию – тиндализацию, то есть прокипятил – оставил на сутки – снова прокипятил – оставил – опять прокипятил, но пока попробую без этого. Если мне не повезет, то все равно ничего не получится.

Хорошо бы электрическую лампу, думал я, выходя из скобяной лавки с ещё одним свёртком. Яркий, ровный свет, никакого мерцания, никакой копоти. Но в моей квартире нет электричества. Его вообще нет в большинстве петербургских домов – оно обычно только в центре, в богатых кварталах, в некоторых учреждениях. А у меня – керосинка и газ. Жёлтый дрожащий свет. Но деваться пока некуда.

Последняя остановка – булочная.

– Ржаного хлеба, – сказал я. – Две буханки. Самого простого, без добавок.

Я начну с хлеба. С ним будет попроще, понадежней.

Продавщица посмотрела на меня с лёгким удивлением. Обычно покупатели просили посвежее, помягче, с тмином или анисом.

– Вчерашний есть, – сказала она. – На три копейки дешевле.

– Давайте вчерашний.

Даже лучше. Чёрствый хлеб легче нарезать тонкими ломтями. И плесень пойдет быстрее.

Ржаной хлеб, говорил я себе, лучше для моих целей, чем пшеничный. Грибки рода Penicillium охотнее растут на субстратах с определённой кислотностью, и ржаная мука создаёт более подходящую среду. Без сахара избыток простых углеводов может привести к бурному росту нежелательных микроорганизмов. Без специй – эфирные масла тмина, аниса, кориандра обладают антимикробным действием и могут подавить рост именно тех грибков, которые мне нужны. Ржаной хлеб закисает медленнее и меньше гниёт. В слабокислой среде бактерии чувствуют себя хуже, а плесени – вполне сносно.

Дождь все усиливался. Я шёл по Суворовскому, прижимая к себе свёртки, чувствуя, как вода просачивается сквозь подмётки ботинок. Фонарщик с длинным шестом зажигал газовые рожки – жёлтые пятна света вспыхивали одно за другим, отражаясь в мокром булыжнике. Извозчики проезжали мимо, почти обдавая грязью из-под колёс.

Я пришел домой, зажёг газ и принялся разбирать покупки.

Сначала – стерилизация. В аптеке может обитать много чего, выжившего после протирания спиртом и другой обработки. Что-то вроде больничных инфекций будущего. Они могут создать конкуренцию вырабатывающим пенициллин грибкам. По похожей причине я не хочу пока использовать дыни или что-то такое – на этой питательней среде появятся целые джунгли, в которых Penicillium будет бороться за выживание, и не факт, что успешно.

Налил воды в самую большую кастрюлю, поставил на печь. Пока вода грелась, протёр кристаллизаторы и блюдца спиртом – первичная обработка, удаление пыли и случайных загрязнений.

Вода закипела. Я осторожно опустил в неё первую партию чашек – три штуки, больше не помещалось. Крышки – отдельно. Кипятил пятнадцать минут, помешивая железной ложкой, следя, чтобы чашки не соприкасались и не треснули от перепада температур. Очень не факт, что этого хватит, но буду надеяться на удачу. Если не получится – буду действовать по-другому.

Вынул пинцетом – предварительно тоже прокипячённым – и положил на чистую салфетку вверх дном, чтобы стекла вода. Потом – следующая партия. И ещё одна. Вся процедура заняла больше часа.

Блюдца стерилизовать не буду, они не из аптеки. «И так сойдет».

Пока чашки сохли, я занялся хлебом. Нарезал его тонкими ломтями, примерно в пол пальца толщиной, и разложил на чистой тарелке. Потом стал брать ломти и дальше нарезать их на куски.

Руки. Главный источник загрязнения – мои собственные руки. Я вымыл их с мылом, потом протёр спиртом. В идеале нужны перчатки – тонкие, резиновые, какие через полвека станут обязательными в любой лаборатории. Но здесь и сейчас они редкость и роскошь. А еще они весьма толстые и неуклюжие, не предназначенные для тонких манипуляций.

Спирт. Только спирт и осторожность.

Я разложил кусочки хлеба по кристаллизаторам и блюдцам – по одному в каждый. Несколько десятков штук потенциальных инкубаторов.

Теперь – главное. Споры Penicillium notatum. Где их взять?

Где угодно! Они везде – в воздухе, на поверхностях, на моих руках, несмотря на все предосторожности. Споры грибков летают повсюду; достаточно приоткрыть крышку на несколько минут, чтобы они осели на питательный субстрат. Проблема в том, что вместе с нужными грибками прилетят и ненужные – десятки видов плесени, дрожжи, бактерии.

Александер Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году обнаружил пенициллин случайно – споры плесени попали в его чашку Петри через открытое окно, и он заметил, что вокруг колонии плесени бактерии погибли. Случайность, везение, и наблюдательность.

У меня нет права полагаться на случайность… но больше полагаться особо не на что.

Я подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался холодный сырой воздух. Выставил под форточку все свои стекляшки – на подоконник, на стул. Кое-как уместились. Через пять минут закрыл фортку.

Два кристаллизатора и три блюдца – контрольная группа. Я оставил их, чтобы сравнить результаты.

В тетради записал:

Восьмое сентября 1904 года. Начало эксперимента. Десять кристаллизаторов, пятьдесят блюдец. субстрат – ржаной хлеб. Образцы 1–55: экспозиция наружному воздуху, 5 минут. Образцы 56–60: контрольные, закрытые. Температура в комнате – приблизительно 15–17 градусов. Влажность высокая (дождь). Наблюдение начну через 48 часов.

Несколько дней нужно, чтобы споры грибков проросли и образовали видимые колонии. Потом – ещё несколько дней, пока колонии разрастутся достаточно для четкой идентификации.

Penicillium notatum выглядит характерно: сине-зелёная (хотя цвет может и варьироваться) плесень с белой каймой по краям и радиальной бороздчатостью. Порошистая текстура, запах – слабый, чуть затхлый. Но я не смогу идентифицировать его по одному внешнему виду, для точного определения нужен микроскоп, которого у меня нет.

Останется только один способ проверки – эмпирический.

Когда плесень вырастет, я возьму ее, и положу в питательную среду, засеянную бактериями. Если вокруг капли образуется зона, где бактерии не растут – я на правильном пути.

Разумеется, если у меня что-то получится, это будет не медицинский пенициллин. Не кристаллически чистое вещество, которое можно вводить внутривенно. Это будет грязный экстракт, содержащий сотни побочных веществ, токсинов, аллергенов. Для инъекций такое использовать нельзя – может убить.

Но для наружного применения, после более простой очистки…

Мази. Примочки. Пропитанные раствором повязки. Даже в таком примитивном виде антибиотик может быть очень эффективен при лечении гнойных ран, инфицированных порезов, язв, ожогов. Не панацея, но шаг вперёд. Огромный шаг. Прыжок!

Я смотрел на свои стекляшки, занявшие чуть ли не полкомнаты. Кусочки хлеба темнели за толстым стеклом в кристаллизаторах. Где-то в воздухе этой сырой петербургской осени летали споры – миллионы спор, и среди них, возможно, те самые, которые изменят всё.

Скоро, если повезёт, я узнаю, что у меня получается.

Деньги лежали на столе аккуратной стопкой – то, что осталось после аптеки. Я пересчитал их ещё раз, хотя и так знал сумму до копейки. Вздохнул, сгрёб в карман и вышел из комнаты.

Я спустился на кухню.

– А, Вадим Александрович! – Графиня обернулась от плиты, вытирая руки о передник. – Садитесь, садитесь. Щи ещё горячие.

Я сел на свободное место в углу.

– Благодарю.

Щи оказались неплохими – наваристыми, с небольшим, но и не слишком маленьким куском мяса. Я ел молча, потом спросил:

– Сколько я вам должен за еду?

– Жалование получили? – обрадовалась Графиня. – Сейчас скажу…

Она заглянула в свои записи.

– Три рубля четырнадцать копеек.

Я достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму и положил на стол.

Аграфена кивнула удовлетворённо. Потом повторила:

– Жалованье получили?

– Да.

– Ну слава богу. – Она покачала головой. – А то ведь я уж беспокоиться начала. Вы человек положительный, не пьющий, аккуратный… А платит вам ваш доктор – стыдно сказать. У такого большого человека служите! Частный врач, богатые пациенты, говорят, к нему сам… – она понизила голос, – сам тайный советник Мещерский ездит лечиться. А секретарю своему сколько положил? Срам один.

Я только развёл руками.

– Что поделаешь.

– Вот и я говорю – что поделаешь. – Аграфена вздохнула. – Другое место искать надобно, Вадим Александрович. Вы молодой, образованный, языки знаете. Неужто не найдёте чего получше?

Я промолчал.

Допив чай, я поблагодарил хозяйку и вышел во двор.

Во дворе-колодце было уже темно – только из окон падал тусклый желтоватый свет. На деревянном ящике сидел дворник Федор.

Я вспомнил предупреждение: с Федором надо держать ухо востро. Да я и сам знал, что полиция платила дворникам за сведения о жильцах. Хотя этот, как я понимаю, особенно усердствует. Все запомнит, а потом к околоточному с докладом.

– Добрый вечер, Вадим Александрович, – окликнул меня Федор, когда я проходил мимо.

– Добрый.

Я хотел пройти дальше, но дворник поднялся со скамьи, шагнул наперерез.

– Позвольте спросить… – Он замялся. – Тут слух прошёл… Говорят, вас третьего дня полиция задерживала?

Я остановился и посмотрел на него.

– Говорят, – продолжал Федор, понизив голос, – вы аккурат возле того места были, когда бомбу кинули. Террористы эти, революционеры…

– А тебе какое дело? – я разозлился, – Террористы кидают бомбы так часто, что неподалеку от этого уже полгорода было. И вообще, откуда ты об этом знаешь? Тебе что, полиция рассказывала? Стучишь на полицию, признавайся⁈

Федор отшатнулся.

– Да я ничего… – забормотал он, пятясь. – Я просто так спросил… Люди говорят…

– Какие люди⁈

– Да я… я пойду, пожалуй…

Он попятился, потом развернулся и почти побежал, нелепо шаркая ногами, и скрылся в подворотне.

Я смотрел ему вслед. Сболтнул лишнего, старый пройдоха. Выходит, полиция не только допросила меня и отпустила – они ещё и навели справки по месту жительства. Или справки навели ещё до того, как отпустили?

Неприятно, однако. Ощущение, будто за тобой подсматривают.

Я постоял еще немного, собрался уходить, и вдруг увидел женщину.

Она шла к парадному. Высокая, ненамного ниже меня. Тёмное пальто с меховой оторочкой, шляпка сдвинута чуть набок. Лицо удлинённое, с высокими скулами и чётко очерченным подбородком. Не то чтобы классическая красота – скорее что-то резкое, запоминающееся. Прямой нос, брови тёмные, размашистые. Она несла небольшой кожаный саквояж в левой руке.

Женщина прошла мимо, не повернув головы. Взгляд её был направлен куда-то в собственные мысли. Каблуки ботинок негромко простучали по булыжнику.

Я посторонился, хотя она и так прошла бы мимо, не задев меня.

Дверь хлопнула.

Та самая, подумал я. Актриса. Которая снимает квартиру, но почти не живёт там. О ней, посмеиваясь, говорил отставной прапорщик.

Странно. Я ожидал увидеть что-то другое. Какую-нибудь расфуфыренную особу с накрашенными губами и манерами, выдающими образ жизни. А эта женщина выглядела иначе.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на окна, затем вернулся обратно в дом.

На первом этаже, в квартире Графини, горел свет. Из-за неплотно прикрытой двери на общую кухню доносились голоса. Я толкнул дверь.

Кухня была полна народу. Графиня, как обычно, царила у плиты. Николай сидел у окна. Купец Павел занимал добрую треть лавки своим объёмистым телом, рядом с ним жена Варвара – тоже немаленькая, с круглым лицом. Евгений (чиновник) примостился в углу, держа чашку обеими руками.

Я сел на свободное место у края стола.

– Ишь ты, – сказал Павел. – Настя возвратилась. Небось любовник вышвырнул.

Варвара хихикнула, прикрыв рот рукой.

– Что, не угодила чем? – подхватил Николай. Он усмехнулся в усы. – Бывает. Эти господа капризные, им подавай каждый день новенькое.

– Актриса, – протянул Евгений из своего угла. – Интересно, какие она номера мужчинам показывает.

Снова смех.

– В театре она играет, – сказала Варвара. – В каком это театре? Что-то я не слыхала…

– Таких актрис, – Павел хлопнул себя по колену, – около порта много. Зарабатывают девушки, как могут.

Николай фыркнул. Евгений заулыбался.

– Оно конечно, – продолжал Павел, – девка видная. Такая в цене. Пока молодая.

– Пока молодая, – эхом отозвалась Варвара. – А потом что? На паперть?

– На паперть не на паперть, а сами видите – квартиру-то снимает. Значит, зарабатывает. И, наверное, откладывает. Умная.

– Хитрая, – поправил Николай. – Хитрая она. Это не ум, Павел Васильич. Это хитрость бабья.

Графиня все-таки вступила в разговор:

– За квартплату платит, беды от нее нет, буйных гостей не приводит….пусть живет, как хочет.

– Гостей сюда… – хмыкнул Павел. – Зачем ей сюда гостей водить, когда она сама к гостям ходит? У них, небось, и перина помягче, и шампанское получше.

Новый взрыв смеха.

– А может, она и вправду актриса, – неожиданно сказал Николай. – Настоящая. Что мы знаем?¬¬

– Знаем, знаем, – Павел махнул рукой. – Кума моя, что на Лиговке живёт, её видала с одним… кто он – не знает, но видно, что богат. Выходил с ней с ресторана.

– В ресторане всякое бывает, – вставила Варвара. – Может, родственник.

– Родственник! – купец захохотал так, что затрясся всем телом. – Ох, Варя, уморила. Родственник, значит. Так все мужики родственники, если подумать.

Дальше я слушать не стал и вернулся к себе.

Комната встретила меня темнотой. Я разделся, лёг на свою узкую кровать. Закрыл глаза.

И тут началось.

– Ду-у-ух! – донёсся снизу завывающий женский голос. – Дух государя-освободителя, явись к нам, грешным!

Спиритический сеанс. Господи, опять. А государь-освободитель, наверное, Александр Второй, отменивший крепостное право.

– Д-у-ух! Подай нам знак!

Я перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Не помогло.

– Он здесь! Он здесь! Стол качается!

В прошлый раз я не выдержал и прекратил сеанс при помощи кастрюли с водой и ложки. Кастрюля выла, как хор демонов из преисподней. Но сегодня не хотелось. Полина за свои сеансы деньги берет… и если постоянно разгонять гостей, жить ей будет не на что. Поэтому ладно, пусть развлекаются.

– Д-у-ух! Что ты хочешь нам сказать⁈

Я закрыл глаза, и, несмотря на голоса снизу, уснул быстро. Провалился в темноту, как в омут.

…Стук в дверь вырвал меня из сна. Я открыл глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота, тусклый отблеск ночного неба в окне.

Стук повторился – негромкий, но настойчивый.

Я вскочил с кровати, быстро оделся, пошел к двери. Ночь на дворе, кого это принесло? Может, вызванный дух стучится? Сбежал от господ спиритов и попросит его не выдавать? Надоели, понимаешь, уже до чертиков?

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста, – прозвучал незнакомый женский голос. – Мне нужна ваша помощь.

Я открыл.

На пороге стояла та самая женщина, которую я видел у парадного. Волосы распущены, лицо бледное. Она придерживалась рукой за дверной косяк – не для опоры, скорее машинально. В руке – керосинка.

– Извините меня, пожалуйста… – произнесла она.

– Ничего страшного, – ответил я. – Что случилось?

– Вы ведь врач? – спросила она.

– Не совсем, – покрутил головой я. – Секретарь врача.

– Но всё-таки… Не поможете мне? – она чуть переступила с ноги на ногу, и я заметил, как она стиснула зубы. – Спина. Жутко болит спина. Никакие порошки не помогают. Уже несколько дней. Когда заходила – держалась, чтобы эти, – она неопределённо махнула рукой вниз, – не видели, как мне больно. Но больше не могу. Терпеть нет сил. Я не знаю, куда идти. Сделайте, хоть что-нибудь. Или подскажите, что нужно делать…

Девушка явно была в полном отчаянии.

– Анастасия… – начал объяснять я.

– Настя, – перебив меня, она слабо улыбнулась. – Мы с вами до сегодняшнего дня не разговаривали. Но это моя вина, я ведь здесь почти не появлялась… Но знаю, что в доме есть человек, который понимает в медицине. И сегодня, увидев вас, я поняла, что вы не такой, как они.

– Я заплачу, – добавила Настя. – Сколько скажете. Пожалуйста, помогите!

– Хорошо. Денег не надо. Попробую, что в моих силах.

Мы спустились по тёмной лестнице. Настя шла медленно, каждый шаг давался ей с трудом, хотя она старалась не показывать этого. Актриса. Привыкла играть.

Её квартира была такой же планировки, как моя, но совершенно другой. Чисто, красиво, стены оклеены светлыми обоями с тонким рисунком. Мебель не новая, но подобранная со вкусом: низкий диван с бархатной обивкой, столик с изогнутыми ножками, этажерка с книгами. На стенах – несколько гравюр в тонких рамках.

Но главное, что меня удивило, – медная ванна. Большая, глубокая, она стояла в углу комнаты. Открыто, безо всякой ширмы.

– Люблю горячую воду, – сказала Настя, перехватив мой взгляд. – Грею на печке. От тепла и спине легче. Но сегодня не помогает. Терпела, а сейчас… – она не договорила и осторожно опустилась на край дивана.

– Давно болит?

– Месяца три. Но раньше было терпимо. А последнюю неделю – всё хуже и хуже.

– Что принимали?

– Порошки какие-то. Аптекарь давал. И мазь. Все без толку.

Я вздохнул. У меня ни рентгена, ни МРТ. А без них диагноз поставить сложно.

– Мне нужно осмотреть вашу спину, – сказал я. – Вы могли бы…

– Да, конечно.

Она встала, повернулась ко мне спиной.

– Отвернитесь, – попросила она.

Я отвернулся, глядя на тёмное окно. Слышал шорох ткани, скрип дивана.

– Можете смотреть.

Настя лежала на животе, на диване. Спина обнажена, бёдра прикрыты шалью с длинной бахромой. В неровном свете её кожа казалась почти белой.

Я подошёл ближе, присел рядом.

– Где именно болит?

– Здесь, – она неловко завела руку назад, указала на поясницу, чуть левее позвоночника. – И отдаёт в ногу. В левую.

Я начал с пальпации.

Провёл пальцами вдоль линии остистых отростков. На уровне L5 пальцы наткнулись на неестественный выступ. Остистый отросток ушел в сторону и замер, словно приваренный. Функциональный блок. Суставная фасетка заскочила за край, ущемив тонкую ткань капсулы, и мышцы вокруг мгновенно превратились в камень, пытаясь защитить это место. Острейший спазм. В народе говорят «вылетел позвонок», но точнее его просто намертво заклинило в порочном положении.

– Больно? – спросил я, надавив чуть сильнее.

Настя втянула воздух сквозь зубы.

– Да.

Я проверил рефлексы. Ударил пальцами по ахиллову сухожилию – сначала справа, потом слева. Левая нога отреагировала слабее.

– Есть онемение? – спросил я. – В ноге, в стопе?

– Иногда. Мизинец немеет. И край стопы.

S1. Первый крестцовый корешок. Всё сходилось.

– Можете лечь на спину?

Она перевернулась, прикрывшись шалью. Я взял её левую ногу, выпрямил.

– Сейчас я подниму ногу. Скажите, когда станет больно.

Начал медленно поднимать. На тридцати градусах Настя вздрогнула.

– Больно?

– Да. В пояснице. Стреляет.

Симптом Ласега положительный. Защемление нервного корешка.

Я опустил её ногу.

– Можете встать? Мне нужно посмотреть, как вы двигаетесь.

Она встала, обернувшись шалью. Я попросил её наклониться вперёд – позвоночник отклонился влево, компенсируя боль. Попросил пройтись на носках – получилось. На пятках – левая стопа слегка провисала.

– Можете снова лечь на живот.

Пока она устраивалась на диване, я обдумывал ситуацию. Можно попробовать кое-что сделать. Хорошо, что ей не много лет – не нужно бояться остеопороза. Молодая, кости крепкие.

Но если там не просто смещение, а секвестрированная грыжа диска, любая манипуляция опасна. Однако деваться, похоже, некуда.

Я ещё раз прощупал область поражения. Нет, похоже на чистый листез. Грыжа давала бы другую картину – более острую, более локальную боль.

– У вас заклинило сустав между позвонками, – объяснил я, стараясь говорить проще. – Мышцы спазмировало, они держат его в неправильном положении и давят на нерв. Отсюда и боль.

– И что делать?

– Я могу снять блок. Нужно одно резкое движение. Мышцы расслабятся, и все встанет на место. Никакие порошки, мази и прочее не решат проблему. Могут только временно обезболить. Но дальше будет становиться всё хуже. Это известная ошибка множества людей – путают уменьшение боли и лечение.

– Делайте, – сказала она без колебаний. – Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я попросил её лечь на правый бок. Нижнюю ногу выпрямить, верхнюю согнуть в колене и зацепить стопой за подколенную ямку нижней.

– Расслабьтесь, – сказал я. – Насколько сможете. Дышите глубоко.

Положил одну руку ей на плечо, другую – на область таза. Начал медленно скручивать – плечо назад, таз вперёд. Почувствовал, как натягиваются мышцы, как позвоночник приходит в напряжение.

– Выдохните, – сказал я. – Глубоко.

Она выдохнула. В момент, когда мышцы расслабились, я сделал короткое резкое движение – траст.

Раздался характерный глухой хруст.

Настя охнула.

– Больно?

– Нет, – она замерла, прислушиваясь к своему телу. – Нет… Не больно. Совсем не больно.

– Полежите пока, – я убрал руки. – Не вставайте резко. Мышцам нужно прийти в норму.

Она осталась лежать на боку, глядя куда-то перед собой. Потом медленно перевернулась на спину. Согнула левую ногу, выпрямила. Снова согнула.

– Не болит, – сказала она с каким-то недоверием в голосе. – Совсем не болит. Как это возможно?

– Позвонок встал на место. Но работа не закончена.

Она приподнялась на локте, с испугом посмотрела на меня.

– Что ещё?

– Мышцы вокруг позвонка были долго в состоянии защитного спазма. Они привыкли держать кривой позвоночник. Если их не расслабить, они потянут позвонок обратно в неправильное положение. Вам нужен массаж. Хороший массаж, курсом. Найдите врача, который этим занимается.

– А вы? – она смотрела на меня не отрываясь. – Вы же можете?

– Я не…

– Вы только что вправили мне спину. И говорите, что не врач?

– Я секретарь, – сказал я. – Просто секретарь.

– Сделайте мне массаж, – попросила она. – Сейчас. Я не хочу искать каких-то врачей. Я уеду утром. Сделайте мне массаж, я заплачу.

Я помедлил. Ситуация была странной – ночь, чужая квартира, полуобнажённая женщина на диване. Но с медицинской точки зрения она была права. Массаж сейчас закрепит результат, снимет отёк, улучшит кровоток.

– Хорошо, – сказал я. – Но, повторяю, не надо денег.

– Вот, – она потянулась к столику у изголовья, взяла баночку. – Крем. Французский. Пахнет лавандой.

Я открыл баночку. Действительно, лаванда. Набрал немного крема на ладони, начал разминать мышцы вокруг поясницы. Они были всё ещё напряжены, как туго скрученные жгуты.

– Про меня говорят, что я содержанка? – вдруг спросила Настя.

Я поначалу не ответил.

– Какая разница, – сказал я наконец. – Что говорят.

– Содержанка, – повторила она. – Или что-то такое?

– Ну да, – признался я.

Она засмеялась. Негромко, без обиды.

– Пусть говорят. Все равно утром мне уезжать. Я играю в маленьком театре на окраине города… хотя мечтала о других. Леди Макбет. Нина Заречная. Героинь Чехова… Но режиссёры сочли мою игру слишком нервной. Слишком странной для классической драмы. В серьёзные театры меня не взяли.

Я молча разминал её спину. Мышцы постепенно расслаблялись под пальцами.

– А ты кто? – спросила она. – На самом деле?

– Секретарь доктора Извекова.

– Не похож, – она повернула голову, посмотрела на меня через плечо. – Ну да ладно. Меня все равно здесь не любят. Я могу делать все, что захочу.

Одним движением она сбросила с бёдер шаль и осталась совершенно обнажённой.

Я замер.

– Продолжай, пожалуйста, – сказала она абсолютно спокойно.

Я взял себя в руки. Хорошо. Она взрослая женщина. Она знает, что делает. Я набрал ещё крема, и, как ни в чем не бывало, продолжил массировать её спину, стараясь сохранять невозмутимость. В начавшейся игре можно не торопиться.

– Мы в неравном положении, – сказала Настя через пару минут. – Я хочу, чтобы ты тоже разделся.

* * *

От автора.

Наверное, все видели знаменитую картину Ивана Крамского «Неизвестная», впервые представленную в 1883 году. Что за женщина на ней нарисована – непонятно, но версия, что она содержанка («дама полусвета») для общества была основной и самой очевидной, поэтому картина вызвала страшный скандал.

Вот почему современники сделали такой вывод:

1. Кричащая роскошь наряда

Для аристократок и женщин из высшего общества того времени считалось неприличным одеваться так подчеркнуто модно и богато. На «Неизвестной» надеты самые дорогие тренды сезона, собранные воедино:

Бархатная шляпка фасона «Франциск» с белым страусиным пером.

Дорогое пальто фасона «Скобелев» (названное в честь знаменитого генерала), отороченное собольим мехом и украшенное синими атласными лентами.

Тончайшие шведские перчатки.

Массивный золотой браслет.

Так одевались именно дамы полусвета: им нужно было демонстрировать свое богатство и щедрость своих покровителей. Порядочная дворянка в таком виде на Невском проспекте (а фоном служит именно он, со стороны Аничкова моста) просто не появилась бы.

2. Дерзкий взгляд и поза

Она едет в открытом экипаже одна (что уже было на грани приличий), сидит откинувшись назад и смотрит на зрителя сверху вниз с высокомерным, почти вызывающим прищуром. В этом взгляде увидели наглость женщины, которая посмела бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).

Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» – женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.

Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.

…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет – на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))

* * *

Глава 13

Я немного помолчал.

– Хорошо, – сказал я. – Почему бы и нет. В комнате тепло.

Снял рубашку. Расстегнул брюки.

Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.

То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.

Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.

…– Будь осторожнее, – сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. – Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.

– Буду, – она кивнула. – Обязательно буду.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку – легко, почти по-дружески.

– Спасибо.

Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.

На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.

Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.

Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:

– Дмитриев! Зайди!

Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.

– Представляешь себе, что творится? – рявкнул он. – Костров заболел! Утром прислал записку – температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!

Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.

– А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, – продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. – Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть⁈ Они сговорились⁈

Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

– Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!

– Как мне оперировать одному⁈ – бушевал он. – Медсестра инструменты подаст, но…

Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция – процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.

– Алексей Сергеевич, – сказал я негромко, – разрешите предложить. Я мог бы помочь.

Он уставился на меня:

– Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?

– Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…

Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.

Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.