Текст книги "Петербургский врач 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Еще один коридор. В нем две двери – большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще – она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.

Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря – так токарный станок для токаря.

На нем – лампа. Электрическая, с зелёным абажуром, сейчас потушена. Где-то в глубине квартиры, за стеной, негромко раздавались шаги.

Я подошёл к столу ближе. Тёмное дерево, массивное, тяжёлое, зелёное сукно на поверхности. потёртое кое-где от того, что за этим столом часами сидели, писали, перекладывали бумаги.

На столе – телефон. Чёрный, эбонитовый, с отдельной трубкой на рычаге. Сбоку – индукционная рукоятка для вызова станции. Им нужно будет пользоваться. Как? Просить барышню на станции соединить? Да уж. А телеграмм на телефоне установлен, нет? Хахаха. Ну хотя бы смски можно отправить?

Письменный прибор. Чернильница – стеклянная, с латунной крышкой. Перья. Несколько, разной толщины. Сбоку – печатная машинка Underwood.

Стопка бумаг. Визитница. Маленький пузатый металлический сейф.

Кресло деревянное, с кожаной спинкой. Не роскошное – Извеков явно не баловал тех, кто работает на него, но все-таки добротное, удобное.

Календарь! Отрывной, почти такой, к которому привык. Четвертое сентября 1904 года. Вот куда меня забросило. «Я календарь переверну, и снова четвертое сентября».

Я сел и уставился перед собой.

Что мне теперь делать?

Наверное, подвести промежуточный итог. Я – секретарь частного врача. И чем же секретарь занимается? Думай, Вадим, напрягай мозги. Они у тебя молодые… можно так сказать!

Мозги намекнули, что секретарь должен вести записи. Расписание приёмов, всевозможные учеты, корреспонденции. Отвечать на телефонные звонки. Но как все-таки эта штука под названием «телефон» работает⁈ На моем смартфоне индукционной рукоятки не было. Точно помню! И никакую барышню на станции я не просил ни о чем. Даже интернет еще у меня присутствовал… мобильный и от вай-фая… тут его наверняка нет. Или есть? Барышня, соедините меня с моим аккаунтом «Вконтакте», пожалуйста! Очень смешно. Обхохочешься, черт побери.

Так, а это у нас что? Толстый журнал с темно-синей обложкой. На нем тиснение – «Книга приема». Открываю на закладке…

Последняя исписанная страница – сегодняшнее число, 4-е сентября

'Г. статский советник Н. Н. Петров – 10 ч. утра.

Первичный приём. Осмотр.

Г-жа Елизавета Ивановна Самойлова., супруга купца – 11 ч.

Повторный приём.

Ротмистр Ольшевский П. Н. – 5 ч. вечера

Г-жа Шевцова Е. Н. – 6 ч. вечера'

Почерк – каллиграфический. С «ятями», «ерами», и всем остальным.

А у меня почерк, скажем так… медицинский. Понятный только посвященным. И без «ятей» и прочих радостей дореволюционной орфографии. Где они и когда, так их и растак, должны ставиться⁈

Я взял со стола перьевую ручку – какая она тяжелая, однако! – макнул перо в чернильницу, и на лежащем на столе листе бумаги написал: «Первичный приѣм. Осмотр.»

Ничего себе! Рука двигалась легко, без остановок, без колебаний. «Ять» встал на место сам собой. Нажим был точным, линии – чистыми, без клякс. Я писал быстро, уверенно, почти не глядя на кончик пера, и почерком, один в один совпадающим с тем, которым была исписана «Книга приема» и остальные журналы. Память в моей голове сохранила это умение. Отлично! Одна проблема снята. Можно немного выдохнуть.

В следующие пятнадцать минут я лихорадочно разбирался с другими журналами. Их было несколько. «Касса» – в нем были записи об оплате, много записей, «вызовы» – а этот оказался почти пустым, похоже, не любил Извеков ездить куда-то и мог себе это позволить. В своем кармане я нашел ключи от сейфа, но открывать его пока не стал. В обязанности секретаря входит брать деньги за прием и складывать в сейф – но заглядывать туда я пока не буду. Еще одна книга – там были пометки «для себя», в том числе и следующего содержания – «Штабсъ-капитанъ Н. – полный идіотъ».

А что, важная информация. Буду знать, как вести себя, если явится. Идиоты среди пациентов встречаются, и нередко.

…Телефон зазвонил резко и требовательно. Звук глухой, металлический, дребезжащий. Я взял паузу на полсекунды, вздохнул, как перед прыжком в воду, и поднял тяжёлую трубку.

– Приёмная доктора Извекова, – произнёс я.

На том конце провода была женщина, судя по голосу – немолодая, говорившая вежливо, но отчего-то тревожно.

– Будьте добры… – сказала она. – Я записана к Алексею Сергеевичу на пятницу, на одиннадцать часов. Фамилия – Орлова. К сожалению, я вынуждена отказаться от приёма, мне нужно срочно уехать.

– Запись снимаю, – сказал я в трубку. – Благодарю за предупреждение.

– Спасибо вам, – с облегчением ответила женщина. – Передайте, пожалуйста, доктору мои извинения.

– Ничего страшного, конечно.

Я аккуратно положил трубку на рычаг, дождался короткого щелчка и только после этого взял ручку. Нашел в журнале запись, перечеркнул ее, рядом сделал пометку:

«Отмѣна. Сообщено по телефону.»

Тут дверь кабинета Извекова клацнула, послышались шаги, и в коридоре появился он сам, заполнив своей тушей весь проход. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет.

Извеков молча смотрел на меня несколько секунд.

– Если ты ещё раз упадёшь в обморок, – произнёс он наконец, – я тебя выгоню.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью.

– Мне больные секретари без пользы. Я взял тебя только потому, что мне был нужен тот, кто хорошо владеет языками и у кого приличный почерк. – Он скривился. – Но таких в Петербурге – тьма. Можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего.

– Да, я знаю, что медицина тебе не нравится, – продолжал Извеков, прислоняясь плечом к дверному косяку. – Но терпи пока. Я обещал твоим покойным родителям устроить тебя на какое-нибудь сытое место. В таможню или в казначейство. Будешь там, как сыр в масле кататься. Деньги сами к рукам начнут прилипать, чего еще нужно человеку для счастья. Ну и сделаю! Устрою! Но попозже.

Он помолчал, разглядывая меня.

– Сейчас ты мне пригодишься здесь. Но если будешь падать в обмороки, повторяю, отправишься отсюда. И я не знаю, куда ты подашься потом. Ты в этом городе никому не нужен. Таких как ты, повторю – тысячи и тысячи.

Извеков оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

– Мне плевать, отчего ты теряешь сознание. Мало ешь, плохо спишь или что-то ещё. Зарплату не повышу. Она такая, как у всех. Тебе хватит.

Он склонил голову набок.

– Я гляжу, ты вообще не хочешь работать? – грозно спросил Извеков, явно желая услышать мой ответ.

– Хочу, – сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялся. – Хочу, Алексей Сергеевич. Я не знаю, отчего потерял сознание. Такого раньше не случалось.

– Смотри у меня!

Эту фразу он произнес с удовольствием, наслаждаясь властью.

– Больной секретарь – пятно на моей репутации. А оно мне не нужно. Если будут рассказывать, что Извеков не может вылечить от нервов собственного секретаря – то кого он вообще может вылечить⁈

Он развернулся к двери, но на пороге остановился.

– Сейчас придёт военный. Возьмёшь с него после приёма десять рублей, как обычно. За лекарства ещё, я скажу тебе, сколько. Понятно?

– Всё понятно.

– Гляжу, ты уже ожил. – Извеков окинул меня взглядом. – Не бледненький. Ну, смотри у меня.

Дверь кабинета закрылась за ним с глухим стуком.

Начальник у меня еще тот, подумал я. На конкурсе придурков занял бы достойное место. Но сейчас что ссориться мне с ним совсем не с руки. Поэтому придется кивать и поддакивать, дальше – разберемся. А пока надо изучать все, что находится на моем столе и в его ящиках. Если выяснится, что я не понимаю, что тут для чего – будет плохо.

Подумав, все-таки залез в сейф. Там лежали деньги, как раз столько, сколько должны были принести сегодняшние посетители.

Через несколько минут ушел домой Павел. Вышел из двери, расположенной напротив кабинета Извекова, спросил, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо. Он кивнул, коротко попрощался и ушел. Я почувствовал себя совсем грустно – последний нормальный человек покинул эту квартиру.

А через несколько минут раздался звонок в дверь. Похоже, явился тот самый посетитель, о котором говорил Извеков. Как раз ко времени. В журнале он был записан как «Ольшевский П. Н.»

Я прошел в коридор и открыл…

На пороге стоял, немного согнувшись, мужчина в военной форме. Лет сорока, с коротко стриженными седеющими усами и лицом, которое могло бы показаться приятным, если б не слегка сумасшедший блеск в глазах. Он улыбался, но кривился от боли. В руке держал мокрый зонт.

– Ротмистр Ольшевский, Пётр Николаевич! – отрапортовал он. – Записан сегодня к Алексею Сергеевичу!

– Прошу вас, – я посторонился, пропуская его в прихожую.

Ольшевский шагнул через порог и тут же принялся энергично стаскивать галоши, продолжая говорить – видимо, молчание давалось ему с трудом:

– У меня невралгия! – Он поставил галоши на деревянную подставку и скривился от резкого движения. – Я с этой дрянью не первый раз сталкиваюсь! А во второй!

Ротмистр снял фуражку, пригладил волосы и повесил ее на крючок.

– В первый раз прошла сама собою! Испугалась меня, хахаха! – Он снова поморщился, на мгновение прикрыв глаза. – А во второй – не желает! Осмелела, сволочь! Третью неделю мучаюсь!

– Алексей Сергеевич вас примет, – сказал я.

– А наши военные врачи! – Ольшевский двинулся за мной по коридору, слегка сутулясь. – Им бы только отрезать что-нибудь! Палец болит – отрезать! Нога болит – отрезать! А у меня сейчас даже в голову отдает! И ее отрезать? Нет уж, благодарю покорно! Головой я много чего делаю – ем, говорю, дышу. Так что я к ним не пойду! Только если генерал прикажет!

Я открыл дверь в кабинет Извекова. Алексей Сергеевич восседал за письменным столом (мой стол был довольно крупный, а этот – втрое больше, под стать своему владельцу). При появлении пациента он умильно заулыбался, встал, пожал руку вошедшему.

– Прошу садиться.

А с пациентами он куда вежливей, чем с теми, кто у него работает, подумал я, закрыв дверь. Но, с другой стороны, чего ты хотел.

Кабинет Извекова был роскошен. Сильно рассматривать его я не стал, но дорогущую мебель никак нельзя не заметить.

А когда я вышел и закрыл за собой дверь, оказалось, что она, с виду такая мощная, неплохо пропускает звук, и совладать с искушением послушать, как будет проходить разговор, я не смог. Крайне любопытно узнать о здешних методах лечения, и я тихонько стал у двери, прижавшись к ней ухом, каждую секунду рискуя быть разоблаченным.

– Невралгия, батенька! – гремел ротмистровый голос из кабинета. – Замучила, спасу нет! Я знаю это хитрое медицинское слово, тысяча чертей! Стреляет так, что хоть на стенку лезь! Я бы, конечно, залез, но по опыту знаю, что не поможет!

– Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, – донёсся голос Алексея Сергеевича.

– Так где именно болит, Пётр Николаевич? – продолжал Извеков тем же бархатным голосом. – Покажите-ка.

– Да вот здесь, доктор! От ребер, прямо во все стороны! Особенно в руку!

– Понимаю, понимаю. А скажите, боль какого характера? Стреляющая, жгучая? Или, может быть, приступами находит?

– Стреляет, доктор! Именно что стреляет! Как из винтовки! А потом жжёт, словно кипятком плеснули!

– Приступами?

– Приступами, приступами! То отпустит на час-другой, а то как схватит – света белого не вижу!

– А при движении усиливается? – спросил он. – Когда руку поднимаете, голову поворачиваете?

– Ещё как усиливается, батенька!

– А скажите, Пётр Николаевич, не было ли у вас простуды перед тем? Или, может быть, переохлаждения? Травмы какой-нибудь?

– Простуда была! – оживился ротмистр. – В августе ещё! Мы с полком на манёврах стояли под Гатчиной, а там дожди – три дня кряду. Промок до костей, неделю потом кашлял. А после того и заболело.

– Вот видите. А как сейчас себя чувствуете в целом? Утомляетесь сильно?

– Да как вам сказать, доктор… – ротмистр замялся. – Раньше мог сутки в седле, а теперь, ничего не делая, к вечеру разбитый!

– Понимаю, понимаю, – закивал Извеков сочувственно. – Боль изматывает, это известно. Ну-с, голубчик, давайте-ка осмотрим вас. Снимайте мундир, снимайте рубашку.

Послышался шорох ткани.

– Та-ак… – протянул он. – Сейчас я буду нажимать в разных местах, а вы говорите, где больно.

– Ай! – вскрикнул ротмистр почти сразу. – Вот тут, вот тут особенно!

– Здесь?

– Да-а! Ох, батенька, полегче!

– А тут?

– Тоже! Чёрт побери!

Извеков что-то пробормотал себе под нос.

– Наклонитесь вперёд… так, хорошо. Теперь голову поверните направо… налево… Поднимите руку… выше… ещё… Больно?

– Терпимо… Нет, стойте, вот сейчас больно!

– Хорошо. Опустите. Сделайте шаг вперёд… ещё один… Развернитесь.

Осмотр продолжался несколько минут. Я слышал, как Извеков командует – коротко, деловито, – и как ротмистр кряхтит и охает.

– Одевайтесь, – сказал наконец Алексей Сергеевич. – Картина ясная.

Сам он, судя по скрипу половиц, направился к столу.

– Что скажете, доктор? – спросил ротмистр с тревогой. – Это лечится?

– Лечится, лечится, голубчик, не волнуйтесь. У вас действительно невралгия – межрёберная, с иррадиацией в руку. Дело серьёзное, но поправимое.

– Так вот, Пётр Николаевич, – продолжал Извеков. – Первое – камфарное масло для растираний. Второе – сухое тепло. Мешочек с нагретой солью или песком прикладывать к шее и плечу. Это облегчит боль.

– Понял, – пробормотал ротмистр.

– А теперь, голубчик, слушайте внимательно. У вас есть выбор. Можно взять натриевый салицилат – обыкновенное аптечное средство. Стоит копейки, всё лечение обойдётся в два рубля, а то и дешевле.

– Ну так это же прекрасно!

– Погодите, погодите. Салицилат – средство дешёвое, но болеть с ним будете долго. И для желудка вредно – резь, изжога, у некоторых до язвы доходит. Жуть!

– А что же делать? – голос ротмистра упал.

– Есть другой путь, – Извеков сделал многозначительную паузу. – Моё лекарство.

– Ваше?

– Моё собственное, голубчик. – В голосе Извекова появились торжественные нотки. – «Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Собственная разработка. В аптеках такого не делают – просто не могут, потому что у аптекарей нет ни нужных знаний, ни нужных ингредиентов.

Я почувствовал, как брови мои сами собой ползут вверх. Как, как название «эликсира»?

– Все составные части я выписываю из-за границы, – продолжал Извеков вдохновенно. – Из Германии, из Италии, из Франции. Только лучшее, только проверенное. Ночей не сплю, составляю пропорции – как древний алхимик!

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

– И сколько же оно стоит, ваше средство? – спросил ротмистр с опаской.

– Курс лечения – пятнадцать рублей.

– Пятнадцать⁈

– Голубчик, – Извеков понизил голос до доверительного полушёпота, – вы же понимаете – заграничные ингредиенты, сложнейшее приготовление… с помощью микроскопа. Зато для желудка щадяще, действует в разы сильнее салицилата, и поправитесь гораздо быстрее.

Повисла пауза. Ротмистр, по-видимому, размышлял.

– Конечно, быстро у вас не пройдёт – невралгия сильная, – добавил Извеков примирительно. – Но потихоньку отпустит. День за днём – и забудете, как болело. И желудок цел будет.

– Ну что же… – ротмистр решился. – Давайте ваше лекарство, доктор! Мне бы скорее поправиться – служба не ждёт! Да и желудок у меня один, не два и не три!

– Вот и правильно! – в голосе Извекова зазвучало неприкрытое удовлетворение. – В вас сразу виден современный здравомыслящий человек, который заботится о своём здоровье!

«Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Что это за снадобье? Какие такие заграничные ингредиенты? Какая Германия, какая Франция? Какой еще микроскоп⁈ Я, конечно, в лекарствах этого времени не силен, но общие принципы понимаю.

Пятнадцать рублей за курс. При том, что натриевый салицилат – средство проверенное, действенное. На желудок действительно действует плохо, поэтому стоит запивать молоком или принимать с пищей.

А Извеков алхимик, значит. Философский камень выдумывает… и продает, причем задорого. Как и все мошенники.

И тут дверь кабинета Извекова начала открываться.

А я стою прямо перед ней.

* * *

Глава 3

Я едва успел отпрянуть от замочной скважины и метнуться к себе. Ноги сами понесли, бесшумно, на носках. Сердце колотилось, я замер, прислушиваясь.

Тяжёлые шаги Извекова протопали по коридору. Я услышал, как он зашел в дверь напротив своего кабинета. Минуту спустя шаги вернулись.

Я выждал ещё немного и снова выскользнул в коридор.

– Вот это самое средство, – донёсся из-за двери самодовольный голос Извекова. – Превосходно помогает при невралгических болях.

Должно быть, ротмистр потянулся к кошельку, потому что Извеков сказал:

– С этим к секретарю.

Тут же в приемной затрещал электрический звонок, резкий и требовательный. Извеков вызывает к себе. Я тихонько отошел назад, потом вернулся. Стукнул два раза в дверь, вздохнул и спросил:

– Да, доктор?

В ответ послышалось суровое «войдите».

Я приоткрыл дверь.

– Иди сюда, – бросил тот, не поднимая головы.

Я подошёл к столу. Извеков, одевший белый халат и ставший похожим на сытого полярного медведя, что-то царапал на листке бумаги, склонившись над ним всей своей громадной тушей. Перо скрипело по бумаге.

Пока он писал, я украдкой получше оглядел кабинет. Мебель дорогая, тёмного дерева, явно на заказ. На стенах висели анатомические таблицы – нервная система, внутренние органы – похожие на те, что я видел в приёмной. В углах стояли две пальмы в массивных кадках, явно не понимая, что они здесь делают. Книжный шкаф ломился от медицинских томов, а рядом, за стеклянной дверцей, мрачно красовались хирургические инструменты. Напоказ выставлены, понял я. Чтобы пациенты видели и проникались.

Электрические лампы заливали кабинет ровным светом, а газовые рожки на стенах были потушены. Плотные шторы не пропускали ни лучика с улицы.

На столе перед Извековым стоял небольшой пузырёк из полупрозрачного янтарного стекла. Крупная этикетка. Тот самый чудодейственный эликсир, надо полагать.

– Держи. – Извеков сунул мне листок.

Я прочёл: «Приём – 10 рублей, лекарство – 15 рублей».

– А как принимать эликсир? – спросил ротмистр.

– Чайную ложку растворяете в стакане воды, – ответил Извеков с важным видом. – После еды. Можете запивать водой, тёплым чаем, а лучше молоком. Пить надо побольше. Камфару купите в любой аптеке, без рецепта.

– Понял, – грустно кивнул Ольшевский.

Я забрал бумажку и вернулся к себе.

Через минуту ротмистр появился в приемной. Он уже успел попрощаться с Извековым – я слышал, как благодарил того «от всей души», и теперь протягивал мне деньги.

– Двадцать пять рублей, – произнес он, слегка скривившись, причем уже не от невралгии, а от расставания с деньгами. Двигался он уже более уверенно – огромная сумма за лечение подействовала как анестезия.

Я взял купюры, взглядом быстро пересчитал их (в открытую, как я понимаю, нельзя, дурной тон), и положил в сейф. Затем открыл кассовую книгу, обмакнул перо в чернильницу и сделал запись. Число, имя пациента, сумма.

Вроде всё правильно сделал, подумал я. Расписок здесь, судя по всему, не дают – во всяком случае, я не нашёл в сейфе ни одной.

Потом я вышел из-за стола и проводил ротмистра до передней. Подождал, пока он наденет шинель, застегнётся, возьмёт фуражку. Открыл дверь.

– Всего доброго.

– И вам, – ответил Ольшевский.

Дверь закрылась за ним. Я остался стоять в полутёмной передней, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице.

Время на часах приближалось к концу рабочего дня.

В подтверждении моих слов в приемной появился Извеков. Уже без халата. Обратно превратился из белого медведя в кабана, ходящего на задних копытах.

– Еще один пациент, – мрачно сказал Извеков, – и можешь идти. Пожалуйста, высыпайся, или чего тебе не хватает для здоровья. Поговори об этом с Костровым, завтра он тоже придет ненадолго. Пусть посоветует чего-нибудь.

– Давай деньги, – затем добавил он.

Я залез в сейф и вытащил все купюры. Извеков взял их, не спеша, как жадный торговец на рынке, пересчитал и оставил в руке, не убирая в кошелек.

Массивные напольные часы в углу приёмной пробили семь, когда Алексей Сергеевич наконец отпустил последнего пациента – пожилую даму с мигренями, которой он важным голосом назначил бромид калия в виде микстуры с валерианой. Бромид – вечером, валерьянку – днем. Побочкой от этого лечения будет жуткая сонливость и плохо соображающая голова, но в те времена, насколько я помню, других вариантов особо не существовало. Хорошо хоть никакого безумного эликсира он ей не выписал, не содрал с женщины лишних денег.

Хотя, может, сделает это на следующем приеме. Скажет что-то вроде «ну раз обычные средства не помогают…». Дама, как я понял, весьма впечатлительная, на таких авторитет врача и плацебо действуют особенно хорошо, поэтому цирк с алхимическим препаратом может и сработать.

Во время приема произошло одно опасное событие. Бромид калия в аптеке продается только по рецепту… и писать его пришлось мне. Извеков вызвал меня в кабинет, отдал уже подписанный бланк с печатью и бумажку с названием лекарства и способом применения, а вот заполнять его, как выяснилось, моя работа. Извеков или такой ленивый, или с латынью совсем не дружит. Наверное, я ему нужен еще и для этого.

Сердце у меня забилось, но в столе до этого обнаружилось несколько готовых рецептов-памяток, и по аналогии я справился. Латынь я изучал в университете, и от стресса забытые навыки пробудились. Хотя, может, еще и помогли знания, которые оказались в моем теле, вроде умения писать на дореволюционном наречии. Извеков, провожая пациентку, взглянул на то, что я написал, и, судя по не изменившейся физиономии, остался доволен.

Заполненный бланк выглядел так:

С.-ПЕТЕРБУРГ

Врач

Извеков Алексей Сергеевич

Литейный проспект, дом № 46, кв.16

Приём от 10 до 12 час, от 4 до 7 час.

Тел. 3478

РЕЦЕПТ

Г-же

Шевцовой Елене Николаевне

Rp.:

Kalii bromidi

Sol. aquosae

M. f. mixtura.

D. S.:

Принимать по одной столовой ложке вечером, после еды.

При усилении нервного возбуждения – дополнительно на ночь.

С.-Петербург

«4» сентября 1904 г.

Подпись

А. С. Извеков

Печать

– Можешь идти, – бросил Извеков мне через плечо, направляясь к своему кабинету. – На сегодня довольно. Отдохни, чтоб не падал на ровном месте.

– Алексей Сергеевич, – я поднялся из-за стола, – позвольте мне остаться ещё ненадолго. Хотел бы навести порядок в записях, разобрать журналы как следует.

Извеков остановился и обернулся. Его маленькие глазки с подозрением ощупали моё лицо.

– Порядок в записях? – переспросил он недоверчиво. – С каких это пор тебя обуяла такая прилежность?

– Я иногда все лишний раз собираю и раскладываю, когда есть время, – ответил я как можно спокойнее. – Чтоб точно все было в порядке. Но сегодня чувствовал себя неважно, поэтому днем не успел.

Извеков несколько секунд молча и с недоверием рассматривал меня, словно пытаясь прочесть что-то на моём лице. Потом хмыкнул.

– Ну что ж, похвально. Оставайся, коли охота.

С этими словами он скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок двери, ведущей в его жилую квартиру. Затем пара шагов и второй щелчок – дверь закрылась.

Я остался один.

Тишина обступила меня со всех сторон – особенная вечерняя тишина старых петербургских домов. Ее нарушал лишь далёкий перестук экипажей за окном.

Теперь надо спокойно собраться с мыслями.

Я опустил руку к нагрудному карману сюртука и вытащил портмоне.

Потёртая коричневая кожа, простая медная застёжка. В одном из карманов – паспортная книжка. Десяток страниц, бумага желтоватого цвета, печати с двухглавым орлом, заполнена чернилами от руки. Без фотографии.

Министерство внутренних дел

С.-Петербургское градоначальство

ПАСПОРТНАЯ КНИЖКА

Выдана мещанину

ДМИТРИЕВУ ВАДИМУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

Сословие

Мещанин.

Вероисповедание

Православное.

Возраст и время рождения

Родился 8-го августа 1879 года.

Место рождения

Город Санкт-Петербург.

Грамотность

Грамотен.

Наружные приметы

Рост – высокий

(около 2 аршина 8 вершков).

Глаза – серые.

Волосы – тёмные.

Лицо – овальное.

Нос – прямой.

Особых примет не имеет.

Место жительства

Разрешается проживание в г. Санкт-Петербурге

по адресу:

Суворовский проспект, дом № 18, квартира № 12

О времени регистрации

Прибыл и прописан

15 июня 1902 года

по означенному адресу.

Срок действия паспорта

Настоящая паспортная книжка выдана

сроком на три года,

считая с мая 1903 года,

с обязательством ежегодной явки

для перерегистрации в полицейском участке.

Примечание

Без сей паспортной книжки

проживание в столице воспрещается.

Подписи и удостоверение

Выдано

С.-Петербургским полицейским управлением

(участок № 34)

Подпись, печать.

Я перечитал паспорт ещё раз, потом ещё. Странное чувство – держать в руках документ, удостоверяющий твою личность, и понимать, что эта личность не имеет к тебе никакого отношения. Или теперь имеет? Ведь это моё лицо отражается в тёмном оконном стекле. Мои руки держат этот паспорт. Моё сердце бьётся в этой груди.

Вадим Дмитриев. Двадцать пять лет. Секретарь частного врача.

В портмоне помимо паспорта обнаружились деньги. Рубль и тридцать семь копеек. Негусто. Впрочем, я понятия не имел, много это или мало по здешним меркам. На что хватит рубля? На обед в трактире? На извозчика? На неделю жизни?

В другом кармане, боковом, нащупался ключ – простой, железный, с затейливой бородкой. Очевидно, от квартиры на Суворовском.

Я опустился на стул и какое-то время просто сидел, глядя на разложенные передо мной предметы: портмоне, паспорт, ключ. Вот она, моя новая жизнь.

За окном темнело. Я поднялся и зажёг ещё одну лампу, потом принялся снова методично обследовать рабочее место. В секретарском столе было три выдвижных ящика справа, два слева, и ещё один, длинный и плоский, под столешницей.

В верхнем правом ящике – дополнительные письменные принадлежности: перья, чернильница, промокательная бумага, линейка. Во втором – чистые бланки, бумага, конверты, сургуч для печатей. В третьем…

Я вытащил плотный картонный прямоугольник и поднёс к свету.

Аттестат зрелости. Выдан такого-то числа такого-то года гимназией… Дмитриеву Вадиму Александровичу семь лет назад. Значит, окончил гимназию в восемнадцать.

Оценки… Я пробежал глазами столбец. Латынь – отлично. Греческий – отлично. Математика – отлично. Словесность – отлично. История – отлично. Закон Божий – отлично. Все отлично!

И почему с таким аттестатом пришлось стать секретарём у этого толстого хама?

Впрочем, это уже не имело большого значения.

Я положил аттестат в портмоне и повернулся к книжным полкам, тянувшимся вдоль стены приёмной. Журналы. Медицинские журналы – целые стопки, аккуратно разложенные по годам и изданиям. Немецкие, английские, французские…

Они как раз то, что нужно. Помогут понять, где я оказался. Не в географическом смысле, а в научном. Что здесь знают? Чего не знают? Насколько далеко медицина от того, что мне известно?

Я снял с полки первый попавшийся журнал – Zeitschrift für Nervenheilkunde, номер за прошлый месяц, и раскрыл наугад.

«О терапевтическом применении электрических токов различной частоты при нервных и истерических расстройствах».

Статья была обстоятельной, с подробными описаниями методик и схемами размещения электродов. Автор – профессор какого-то немецкого университета – с энтузиазмом описывал лечение истерии, неврастении, меланхолии и «нервной слабости у образованных лиц» при помощи гальванического и фарадического тока. Отмечалось улучшение сна, уменьшение тревоги, «прояснение мыслей».

Я хмыкнул. Смесь ранней физиотерапии и плацебо. Часть эффектов, несомненно, реальна – электрическая стимуляция действительно влияет на нервную систему. Но большая часть – чистое внушение. Впрочем, для своего времени – не худший подход. По крайней мере, не калечит пациентов.

Следующая статья была из The Lancet – британского журнала. «О целесообразности кровопусканий при острых воспалительных процессах».

Я читал, и брови мои поднимались всё выше. Автор – судя по подписи, практикующий лондонский врач – осторожно, с множеством оговорок, но всё же защищал умеренное кровопускание при пневмонии, плевритах и «переполнении сосудов». Признавал, что метод должен применяться реже, чем в прежние времена, но «совсем отвергать его преждевременно».

Нелепо. Нелепо и вредно. В двадцать первом веке любой студент-первокурсник знает, что кровопускание при воспалительных процессах не только бесполезно, но и опасно – ослабляет и без того истощённый болезнью организм. Но здесь, в тысяча девятьсот четвёртом, этот бред ещё печатают в уважаемых журналах.

Я отложил The Lancet и взял Archiv für Psychiatrie. «О пользе изоляции и строгого молчания при лечении душевных болезней».

Чем дальше я читал, тем тяжелее становилось на душе. Пациентов держали в полной тишине, без всякого человеческого общения, иногда – в затемнённых комнатах. Считалось, что так ум «отдыхает» и восстанавливается.

Фактически – психологическая пытка. То, что здесь называли лечением, в моё время квалифицировалось бы как издевательство над пациентом. Изоляция не лечит – она разрушает. Человеческий мозг не предназначен для одиночества; без социальных контактов он начинает пожирать сам себя.

Впрочем, откуда им знать? Нейробиология ещё не родилась. Психиатрия делает первые неуклюжие шаги, спотыкаясь о собственное невежество.

Я взял следующий журнал – Nordisk Medicinsk Arkiv, скандинавское издание. «О пользе солнечного света как лечебного фактора».

Это было неожиданно. Автор описывал лечение рахита, кожных болезней и общего истощения при помощи солнечных ванн. Объяснения были, разумеется, совершенно фантастическими – какие-то «живительные эманации» и «укрепление жизненной силы» – но сам вывод…

Витамин D. Они не знают о нём и не могут знать, но интуитивно нащупали правильный путь. Солнечный свет действительно помогает при рахите – потому что стимулирует синтез витамина в коже. Удивительно, как иногда эмпирический опыт опережает научное понимание.

Последний журнал, который я открыл в тот вечер, был Berliner Klinische Wochenschrift. Статья называлась «О целебном действии радиоактивных вод».

По спине побежали мурашки.

Радиевые ванны. Питьё воды, «обогащённой радиевыми элементами». Автор с восторгом описывал улучшение тонуса, омоложение, «оживление тканей». Рекомендовал курсы лечения при самых разных заболеваниях – от подагры до импотенции.

Ужас. Просто ужас.

Радиоактивность открыта совсем недавно, супруги Кюри получили Нобелевскую премию буквально в прошлом году. Опасность облучения ещё не осознана. Мария Кюри сама умрёт от апластической анемии, вызванной годами работы с радием, но это случится много позже…