Текст книги "Мельница (СИ)"
Автор книги: Михаил Шелест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Извини, Тань, – сказал я и тронул её за локоть.
У неё была очень красивая грудь и я, поневоле, задержал свой взгляд сначала на белом воротнике её коричневой школьной формы, а потом спустился чуть ниже на комсомольский значок.
– Ты, Шелест, совсем оборзел. Ты что пялишься на меня? Рассматриваешь, как… как… как куклу! Сейчас вмажу и не посмотрю на твои раны на наглой морде.
Я пожал плечами.
– Так уж получилось. Сначала смотрел на ноги и… Хм… Потом выше.
Я пожал плечами
– Извини. Как от красоты оторваться?
– Вот ты придурок, Шелест, – прошептала Татьяна. – Головой сильно ударился? Ты ведёшь себя, как… как… придурок.
– Да ладно тебе, Тань, – прошептал я. – Я ведь не специально. Просто, говорим о вещах. Я и рассматриваю тебя, хм… Может быть скоро куртки джинсовые будут. Вот я и смотрю на тебя, чтобы запомнить и тебе подобрать.
Зара мне обещала прислать вместе с джинсами, куртки и рубашки.
– Смотри, сниться по ночам буду, – вдруг усмехнулась Татьяна. – А это для мальчиков плохо заканчивается. Хе-хе-хе-хе…
Я, не ожидав «подлого удара ниже пояса», вскинул в удивлении брови, задержал дыхаие, задохнулся и закашлялся. Зорина весело рассмеялась, а отсмеявшись, спросила.
– Куда приходить мерить джинсы? – спросила она, добивая меня.
– Э-э-э… Так, это, ко мне домой.
– Я с Людкой приду, чтобы никто ничего не подумал.
– Приходите. Сегодня. Часа в три.
– Какая у тебя квартира?
– Шестьдесят четвёртая.
– Придём. Чай приготовь с конфетами и печеньем.
– Охренеть, – подумал я, разглядывая девичью фигуру, удаляющуюся от меня.
– Чего это она? – спросил Валерка, отлипая от подоконника, где стоял и ждал когда я освобожусь.
– В любви признавалась, – сказал я. – Сегодня в гости придут с Людкой Соловьёвой.
Валерка удивился.
– А оно тебе надо? Маленькие они ещё.
– Ты слишком большой, – хмыкнув, сказал я. – Что-то я не видел, чтобы ты со старшеклассницами мутил.
– Да я вообще ни с кем не мучу, – скривился он. – Толку от них? Позажиматься только если.
– Купил, что хотел? – увёл я его мысли от скабрезной темы.
– Ага. Звук – атас! Придёшь послушать?
– Не, Валер. Сейчас уроки делать буду. Тренировка вечером. Да Девчонки придут в три.
– И я приду.
Я покрутил головой.
– Не приходи.
– Да, чо ты? Приду всё равно! Не пустишь что ли?
– Не только не пущу, но ещё и с лестницы спущу, если долбиться в дверь станешь, как обычно.
Валерка опешил от такого «отлупа».
– Ты чо буреешь, Шелест? – перешёл он на неуважительный тон. – Давно в рог не получал?
Я посмотрел на него.
– Ты сам, Валера, ничего не попутал? Ты как со мной разговариваешь? Или дружбе конец? Я же тебе спокойно и подружески говорю: «Не приходи, мешать будешь. А ты барогозишь».
Валерка посмотрел на меня злым взглядом и недовольным выражением лица.
– «Барого-о-зишь», – произнёс он нараспев. – Точно с блатными повёлся. Ладно, бывай. Хотел тебе диски дать послушать, теперь хрен.
– Ну, хрен, так хрен, – сказал и пожал я плечами. – Бывай.
Домой мы шли разными дорогами. А я точно знал, что Валерка завтра будет «окучивать» Таньку Зорину на предмет её, хе-хе, совращения. Валерка всегда злонамеренно отбивал у меня девчонок. Это я только сейчас осознал. Так было со всеми моими «подружками». Ну, да и ладно. Сейчас-то мне пофиг, а раньше помниться переживал, да. Нормальный, Валерка, пацан. Завистливый только к чужим успехам, а хочет быть лучше всех. Ну, что ж, бывает… Так-то он нормальный парень, только с небольшими заскоками. Но у кого их нет?
Витька пришёл буквально вслед за мной. Я только успел разуться, достат из дивана джинсы, такого же, как у меня размера, поставить разогревать борщ и умыться, как мявкнул входной звонок.
– Чо это у вас за звонок? – спросил Витька.
– Батя сделал.
– Прикольно. Может мне сделает? Я на свою дверь в комнату поставил бы, если бы родичам не понравилось бы.
– А ты с кем живёшь?
Витька удивился вопросу.
– Ну, как… Мать, отец, брат старший. Сестра была, замуж вышла уехала.
– А-а-а… Поэтому у тебя своя комната?
– Ну… Показывай.
Я показал. Витька осмотрел клёпки, строчку, лэйблы.
– Клёвый штан, – покивал он. – А я тебе пласты принёс. Была у меня парочка под реализацию брал. Без накрутки отдам по нормальной цене.
– Что за пласты?
– Пинки «Вишь ю ви хе» и Юрай Хип «Инокент Виктим».
– Это со змеёй, который? – спросил я.
Витька кивнул.
– В курсах, ты, смотрю.
– Покажи.
Витька развернул газету. Я увидел до боли знакомые совершенно новые, запечатанные в прозрачную плёнку конверты.
– Муха не е*лась, – сказал довольным тоном Витька.
– Сколько?
– Пинки – сотка, эта – восемьдесят.
– Заворачивай, – вздохнув, сказал я.
Витька решил срубить на мне бабла, обнулив мою прибыль.
– Да, ты чо⁈ Нормальная цена! Муха…
– Ты охренел? – спросил я его. – Я тебе тогда и штаны не продам за сто восемьдесят. Бери за двести двадцать.
– Ты не ох*ел?
– А ты?
Мы смотрели друг на друга. Причём, я знал, что двести двадцать – цена не крайняя.
– Я сейчас их продавать не буду. Они только доролжать будут. Монтан не так много выпускают. На балке от цены валютника вдвое берут. В курсах? Вот и считай. Я тебе по дешману уступаю, как другу, а ты мне впариваешь сразу в двойном размере. Хоть бы ещё что-то новое было, а так старьё семьдесят пятого года.
– Хипы свежие совсем! – возмутился Витька.
– Да, «Хипов» я бы и не брал. Не нравятся они мне. Так… Вертушка новая. Что-то слушать надо. Продам всё равно. А ты мне цену такую, залупил, что мне в убыток придётся их отдавать. Они даже новые никому не нужны. На любителя группа. И дис, в общем-то, гавно.
– Ты его слушал, что ли? – удивился Витька.
– Слушал.
– Врёшь. Он совсем свежий. Семьдесят седьмой год! Только что с завода!
– Тут «Фрин изи» более менее и «Иллюзион», а так сплошной мусор. Хочешь проверим?
Витька поморщился.
– Я их тоже е люблю. Первые песни были клёвые, а это, ты правильно говоришь, – мусор.
Он помолчал.
– А Пинков за сколько возьмёшь?
– Только из-за уважения к тебе, за сорок.
– Ты о*уел? – возмутился Витька. – Восемьдесят.
– Пятьдесят.
– Семьдесят.
– Ну, тогда шестьдесят. И, заметь. Пинки у меня есть все на плёнке.
Я соврал.
– Ты на этом, что ли слушаешь? – пренебрежительно вскинув верхнюю губу, спросил Попов.
Это батин. Мой у Валерки пока. Пока меня не было у него был. Записывал он что-то. Не забрал ещё. Сейчас пойду заберу.
– А что у тебя?
– Нота.
Витька скривился.
– У меня всё «Текникс». И бобинник, и вертушка, и усилок с колонками.
У меня отпала челюсть.
Глава 13
– Откуда «дровишки»? – еле вымолвил я.
– Хе-хе-хе… Дровишки… Прикольно… Батя у меня начальник управления торговли края. Или как там? Хрен знает…
– И что, ты через него «Монтаны» не достанешь?
– Почему, не достану? Достану. Только боится он много брать и не разрешает мне фарцевать. Вот и приходится, хе-хе, побираться, хе-хе-хе… Жить то надо. Ресторан, девочки, то сё.
– Тебе сколько лет? – не удержался я от вопроса.
Витька фыркнул.
– Семнадцать будет и чо? Ты посмотри на меня. Кровь с молоком, как матушка говорит. А кровь-то играет. А девок знаешь сколько в кабаках? Я с восьмого класса пою в ансамбле «Стекляшки», что на Луговой. Как-то так…
– Понятно.
Текникс и я бы взял, но такой комплект, как сказал Витька, стоит, как «Жигули». И я подавил в себе жабу.
– И так пока сойдёт, – подумал я. – Ты сам ещё ничего не сделал. Свалилось на тебя богатство, вот и сиди сопи в две дырочки и не расфукай. Сумей прирастить и не спустить у унитаз. И на девочек, млять.
Витька ушёл, а я аккуратно вскрыл конверт сбоку, чтобы плёнка осталась на нём, и осмотрев «нулёвый» – в смысле «новый» – диск и… Вступил «стринг» а потом «труба». Эта музыка будет вечной[1].
– Эх, гитару бы мне, – подумал я, когда дело дошло до гитарного соло. Из-за него я и любил этот концерт больше других и «тащился», перебирая струны и помогая в меру умения, Гилмору, особенно, когда на душе было муторно. Как у меня сейчас.
На завтра надо было учить английский, физику, историю, русский и читать Гамлета по литературе. Шекспир у нас дома, кстати, был. Огромная, такая, толстая книга. С красивыми гравюрами. Мною она читана-перечитана давным-давно. Однако, задали учить наизусть отрывок «Быть, или не быть» и я стал начитывать его на магнитофон. С выражением получалось не очень. С кухни потянуло жаренным борщом. Забыл про него совсем. Наскоро, думая о своём, пообедал.
По физике проходили третий закон Ньютона. Прифигел от задач по расчёту числа оборота шкивов с разными диаметрами и от изображения и описания в учебнике центробежного насоса, центробежной сушильной машины. Понял, что если бы я учил физику в школе, мне было бы легче работать механиком. А физику мы в старших классах не учили. Учителя часто менялись, а которые приходили, нас не переносили. Мы вредные были до жути и слабохарактерных учителей «сжирали».
Вспомнив, что завтра урок снова попытаются сорвать, я стал тщательно готовить домашнее задание.
Ровно в три часа мявкнул звонок. За порогом стояли девчонки.
– Открывай медведь. Сова пришла, – сказала Танька Зорина через дверь.
Я открыл.
– О! Привет, Сова. Привет, Пятачок!
– Сам ты, Пятачок! – зарделась Людка Соловьёва.
– Надо отвечать, знаешь как? – спросил я.
– Как, – продолжая смущаться, спросила Людка.
– Превед, Медвед! – сказал я.
Танька захихикала.
– Тоже мне, Медвед.
– Почему медведя назвали медведь знаете?
– Почему? – спросила Танька, разворачиваясь спиной и сбрасывая мне в руки пальто.
– Потому, что он ведал где мёд. Мед вед.
– А точно, – сказала Людка.
– А почему «берлога»? – продолжил развивать тему я.
– Почему? – Спросила Танька откуда-то снизу, так как расстёгивала сапоги и стояла опустив голову вниз.
– Бер – по немецки медведь. Так и наши пращуры говорили. А лога – логово, ложе. Вот и получается – логово медведя. У медведя много имён было. Священное животное словян. Тотем.
– Что такое тотем? – спросила Танька, проходя в комнату.
– Я знаю, это – идол, – сказала Людка, сама вешая пальто на вешалку.
– Ух ты, как у вас! Миленько! Какой пол ровный и гладкий, и цвет какой… Солнечный.
Солнце ещё задевало мой балкон, выходивший на юго-юго-восток, зеркалило от светлых обоев и падало на жёлтый пол.
– И чисто как!
– Готовился к нашему приходу? Похвально.
– У нас всегда так, – сказал я, вспомнив, что надо пропылесосить.
Татьяна сразу схватила джинсы и принялась разглядывать.
– Где можно примерить? – спросила она.
– Вот тут есть трельяж, – ответил я, открывая родительскую комнату.
Она, собственно, не была только родительской. Они там спали, да, но там стоял и мой письменный стол. Вообще-то раньше это была моя комната, но я вырос а родителям нужно было как-то уединяться. И эта комната стала днём общей, ночью родительской. В ней была ниша, закрывающаяся ширмой, где стояла кровать.
Девчонки проскользнули туда и вскоре из комнаты стали доноситься почти эротические возгласы и Людкины стенания, похожие на всхлипывания.
Дверь в комнату открылась и я увидел счастливую физиономию Таньки Зориной и печальную, как у Пьеро – Людки Соловьёвой.
– Шелест, я ваша навеки, – проговорила Танька, цитируя сказку «Волшебное кольцо» переделанную Борисом Шергиным.
Я знал эту сказку, но одноимённый мультфильм на экраны ещё не вышел.
– Тоже читала, что ли? – подумал я.
– Я тоже хочу такие, – проскулила Людка. – А может у тебя и для меня есть?
Она спросила, явно, так, на всякий случай, как ослик Иа, заранее не веря в чудо.
Я внимательно посмотрел на Людкины формы. Она была худенькая, но стройная и фигуристая.
– Ты, что уставился? – буркнула она.
– Примеряю мысленно на тебя джинсы.
– Примеряешь? – Это как это.
– Юбку снял, я джинсы примеряет, – сказала и хохотнула Татьяна.
– Ну, ты, – задохнулась от негодования Соловьёва.
– Цыц! – сказал я и, открыв дверку верхнего шкафа, куда временно переложил джинсы, достал Людкин размер. Та, чуть не села на пол, так у неё дрогнули коленки, кшда я подал ей синие штаны.
– Подворачивать придётся, – сказал я.
– Ну, ты, Шелест, и фокусник, – сказала слегка обалдевшая, и от того сильно шепелявя, Татьяна.
Через пять минут они обе прыгали от радости взявшись за руки.
– Тихо-тихо! – пытался успокоить я их. – Соседи снизу придут.
– Ещё время детское, – сказала Татьяна.
Я посмотрел на часы и понял, что на тренировку не пойду. Уроки ещё учить и учить.
– Чай будем пить? – спросил я.
– А у тебя какой? – спросила Сооловьёва.
– В смысле, какой? Какой в магазине, такой и у меня. Там один чай продают чёрный грузинский «байховый» второй сорт по тридцать копеек.
– Я сейчас сбегаю, – сказала Людка. – Папа настоящий Индийский привёз из похода.
– Да сидите! Не надо никуда бегать! – сказал я. – Я нормально заварил. Ягодку-малинку добавил, мяту. Нормально получилось.
– А мне всё равно какой чай пить, – сказала Татьяна. – У тебя пластинки фирменные?
– Одна только. Сейчас поставлю.
– Я знаю этот концерт. У меня брат меломанит. Он фотографирует диски и приклеивает фотки на коробки с плёнкой. С оной стороны картинка, с другой песни. Как здесь.
Татьяна показала на конверт.
Заиграла музыка.
– М-м-м… Как красиво, – сказала Соловьёва. – Звук бегает туда-сюда.
– Садитесь в кресла. Тут самое-то.
Два кресла стояли у противоположной от колонок стены. Между ними стоял 'журнальный столик, на нижней, решётчатой полке которого, действительно, лежали журналы и газеты.
Я постелил бамбуковые салфетки и поставил на них чашки с чаем и печенье. Мне там места не оказалось и я, взяв чашку и печенюшку, отошёл к окну и присел на мягкий пуфик. Девушки «балдели» недолго. Пришла мама и вспугнула моих новых подружек. Но чай они всё-таки допили, похвалив его, кстати.
За всей этой суетой мы забыли про деньги. Ни Татьяна, ни Людмила про деньги и не вспомнили, хе-хе… А я не напоминал умышленно. Слишком хорошо они обе «балдели».
Зато, назавтра в школу, и Татьяна, и Людмила пришли в джинсах. Классная взъерепенилась было, и хотела отправить их переодеваться, тем более, что жили они, так же как и я, рядом со школой. Я в тринадцатом, а они в одиннадцатом доме. Однако, подруги сказали, что вчера красили двери и облились краской. Они получили в дневник замечание и довольные красовались, рассекая по школе в обновках.
На физике, я спас физичку от расправы злобных учеников. Физичка была мальенькой и страшненькой «молодой» преподавательницей, над которой все классы издевались на все лады. Даже приносили на урок рыбные консервы и во время урока их поглащали. В терроре участвовал и я. И теперь мне было жутко стыдно.
Потому я встретил учительницу в коридоре и предложил ответить домашнее задание у доски. Учитель сильно удивилась и согласилась. Мы зашли с ней вместе и были встречены шумом и даже свистом. Однако, когда я прошёл к доске и стал рисовать, всякие центробежные установки и писать формулы, все притихли. Потом я стал говорить и у многих моих одноклассников приоткрылись рты.
Я рассказывал о третьем законе Ньютона очень долго. Я выучил не только заданную часть темы, но и дальше, а поэтому, когда я закончил, учительниу=ца похлопала мне и сказала:
– Ну, Шелест, почти раскрыл следующую тему урока. Осталось добавить следующее.
Она проговорила до конца урока и класс молчал.
– Ну, ты и выдал, Миха, – сказал Валерка Лисицын, протягивая мне ладонь для пожатия. Одобрямс!
Я пожал его руку.
– И от меня прими, – сказал Ерисов, протягивая ладонь.
– Молодец, Мишка, – сказал Костя Швед. – Надоели уже эти оргии. Нам экзамены сдавать а они развлекаются. Детсад ясельная группа, мля…
– Молодец, Миша, – сказала Наташка Терновая, заглядывая мне в лицо. – А я уж думала, что ты тоже конченый придурок. Оказывается, не всё ещё потеряно.
Я покраснел, вспомнив, что, как «Бобик» шёл на поводу наших девчонок-хулиганок: Фроловой, Мокиной и иже с ними. А вот Валерка Гребенников не шел у них на поводу. Он кривил губы, глядя на наше беснование. И сегодняшний эффект от моего выступления показал, что основным стержнем боевого звена террористов был я. Мля-я-я… Как стыдно! А ведь я даже в старости этого не понимал.
– Бобик, млять! – мысленно обозвал я сам себя.
– Ты что, Шелест? – спросила Фролова подходя. – Что за…
– Люда, мы такие подонки, – сказал я и, отвернувшись от неё, пошёл на английский.
– Фу ты ну ты, – выкрикнула Людка. – Подумаешь, чистоплюй какой! Тьфу на тебя, Шелест!
Все другие «оппозиционеры» стыдливо прятали глаза. Они тоже были Бобиками, как и я и им тоже было стыдно.
Английский я и в старости помнил немного, а за вечер подучил забытые слова и легко прочитал, перевёл и пересказал заданный текст. Память у меня сейчас была молодая и на неё липло всё, что хотя бы три раза прочитано. Тем более, что у меня по квартире были разложены карточки с английскими словами и фразами. Они у меня с восьмого класса лежали, периодически меняясь.
Ну, а неправильные глаголы, так и вовсе в туалете в табличке на двери висят. Очень полезная табличка. Надо туда ещё простые глаголы написать. А что? С предлогом «to» – глагол, с артиклем – существительное. Вот тебе и словарный запас. Зная глаголы можно что угодно сказать.
После школы я сразу поехал в город и в магазине «Электротовары», что на Ленинской возле Набережной, купил «Ноту-202» и на автобусе привёз домой. К ней там же купил десять пятисотметровых бобин с плёнкой тип – 10. Потом куплю японскую, а эта пусть будет. Эта «Нота» была предпочтительнее для переделки, чем «203», которая станет выпускаться с этого года. В неё запихнут систему шумоподавления от магнитофона «Маяк», а это – такая хрень, которая вместе с шумом резала высокие частоты. Как система «долби» в Японской аппаратуре. Но японцы это делали нежно, а у нас по пролетарски, херак, и у тебяне четырнадцать тысяч герц, а десять.
Когда я увлёкся ретро радиотехникой, первым делом я взял «Ноту», которая была у меня в юности. Но нота оказалась не простая, а с переделанными предусилителями, один из которых был дохлым. Мне пришлось его восстанавливать. Справился, хоть и через пень колоду, но сам. С детства в руках держал паяльник, и тут пригодилось. Папа ведь радист-радиомеханик и телемастер, куда было сыну деваться, хе-хе…
Изменения были простые: кремниевые транзисторы КТ3102 были заменены германиевыми аналогами, как и некоторые электролиты. Осталось только найти эти германиевые транзисторы и тогда не нужна будет никакая система шумоподавления. Но пока, когда я сделал пробную запись диска, качество воспроизведения приставки меня полностью удовлетворило. А шумы? Честно говоря, мы в своём будущем, так соскучились по «натуральному» звуку, что шумы я воспринял, как своеобразную музыку. Шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля правды.
Чо мне не нравилось в «Ноте», это то, что она могла легко упасть. Она же стояла вертикально, а центр тяжести у неё расположен высоко. У меня «Нота» падала неоднократно, причём, если вперёд, то последствия могли быть тотальными. Поэтому я сразу сделал «Ноте» крепёж к «стенке», где она разместилась на полке рядом с «Вегой». Главное удобство этой «Ноты» было то, что все «розетки» для подключения микрофонов и наушников располагались на передней панели, а линейные вход-выход на задней.
Купив музыкальные «игрушки» я немного успокоился. Словно невидимая нить соединила меня с мной прежним. И планы по переделке «Ноты» тоже меня настроили на оптимистическую волну. Я вроде как становился прежним. Но это, конечно, был самообман. Я был совершенно другой и в спортивном плане, и просто в физическом. То, что я имел законное право делать там, я не мог делать здесь. И это, в первую очередь, касалось отношений с женским полом.
Во-первых, как бы я взросло не выглядел, по мне всё равно было видно, что я малолетка и со мной не стала бы связываться никакая, совершеннолетняя девушка. Да и где мне с ними знакомиться? По ресторанам ходить снимать? Бр-р-р… Там ведь и милиция ходит. Зацепят, потом позора не оберёшься. Не-е-е… Придётся собрать волю в кулак, хе-хе, как говорится.
А ведь взгляды и Татьяны Зориной, и Людмилы Соловьёвой, и даже некоторых других девчонок, я на себе замечал. Кстати, я не внял требованиям не носит джинсы в школу, потому, что оказалось, что не только Витька Попов нарушает форму одежды. Были ещё несколько десятиклассников, посещавших школу не только в джинсовых штанах, но и в джинсовых куртках и рубашках.
Школьную форму мы, старшеклассники, не носили. А поэтому почему не носить джинсы? Где прописано, что это запрещено? Правильно, нигде. Вот я и переступил Рубикон. Классная подёргалась-подёргалась, и отстала. Она меня и так терпеть не могла, а тут какие-то джинсы. Но по другим сферам школьой жизнедеятельности, претензий ко мне не было.
Единственное, от чего я открестился, так это от командирства на НВП. Венрук расстроился, но не удивление быстро свято место заполнилось. Командиром возжелал быть Сашка Варёнов. И я, вспомнив ожидающий его на сборах головняк, мысленно перекрестился.
Зато меня сразу избрали в школьный комитет комсомола, от которого я открещивался, ссылаясь на командирство. Я согласился, только если буду заниматься культ-массовой работой.
Голова моя работала как компьютер. Вот что значит молодость. А ведь я помнил, что в молодости, а особенно в юности, запоминалось всё очень легко. Даже к экзаменам можно было подготовиться за неделю, если есть конспекты. Не даром же говорят, что от сессии до сессии живу студенты весело.
Ещё в тридцать лет мне удалось пополнить английский словарный запас за полгода до пяти тысяч. С помощью компьютерных программ, правда и особых технологий, но ведь пять тысяч! И я свободно общался на любую тему и легко понимал носителей языка и даже развлекал их анекдотами. И даже сны мне снились на английском.
А тут, в шестнадцать лет? Да с моими познаниями различных техник? Да, боже мой!
У меня сегодняшнего сильно хромали: химия, физика, история и биология. До двоек я не скатился, но четвёрку во второй четверти по ним приходилось «натягивать», потому что троек было много. Да и по другим предметам, кроме английского четвёрки чередовались с тройками. И с хрена ли? А значит, тупо не то что не учил, а даже не читал по, что задавали. Вот я и начал читать и учить. Учить и зубрить.
Сильно раздражали окружающие меня одноклассники. Особенно их философские рассуждения «за жизнь». Наверное, точно так же они чувствовали бы себя, заставь их ходить в садик и общаться с пятилетними детьми. Я смотрел на них, веселящихся и смеющихся от ерунды, с тоской. Моими напарниками стали Ерисов и Алексеев. Ерисов понятно почему, а Юрка Алексеев был мальчишкой затюканным с младших классов. Он чем-то внешне напоминал негритёнка, только со светлой кожей и волосами. А в профиль вылитый А. С. Пушкин. И за это его постоянно дразнили.
И вот с ними мне было более-менее комфортно. Да и Юрку хотелось поддержать. Многие мальчишки, которые привыкли подтрунивать над Алексеевым, меня не поняли. Особенно, когда я стал за него «впрягаться». Даже пришлось подраться с Сашкой Варёновым.
Он доканывал Юрку присказкой: «Я не негр! Я эфиоп!», которую он мог повторять многократно, чем меня и вывел. Я сказал ему об этом, мы «закусились», повздорили и подрались. Ну, как подрались? Он кинулся на меня, а я встретил его скачок, банальной двойкой. Он остановился, потрогал подбородок, и уже пошёл осторожно, то и дело шевеля нижней, попавшей под удар, челюстью. Это было забавно, и я улыбнулся.
Сашка ведь был борец-классик и боролся на ковре неплохо. Да и драться ему приходилось, наверное, побольше моего. Вот он и подкрадывался боевито, пока не напоролся на сдвоенный джеб и апперкот. Руки у меня были чуть-чуть длиннее и я знал это, ибо ходил к ним на борьбу в седьмом классе. Ради общего развития.
Все три удара я исполнил одной передней рукой, чуть отступая.
Чем хорошо каратэ, так это наработкой импульса таза и тренировкой сложения сил с мышечной фиксацией на короткое время. В конечной фазе удара буквально все мышцы на мгновение каменеют. Я точно знал, что надо делать, как это делать и как тренировать «трёхдюймовый удар Брюса Ли». В своё время ломал я с такого расстояния и кирпичи, да. Но не сейчас. Сейчас суставы не были готовы на очень сильный удар, да он был и не нужен.
Мало кто из боксёров может нокаутировать джебом. Чаще, это – разведывательный удар. Вот и я лишь остановил джебом Сашку. Он словно наткнулся на короткий ствол дерева, вросший у меня их руки. Локоть я научился держать внизу, плечо от этого тоже на задиралось, кулак доворачивался до горизонтального положения, скручивая две кости предплечья в пружину.
На апперкот я перешёл простым сгибанием руки с уводом локтя к серединной линии корпуса, разворотом кулака на сто восемьдесят градусов и подъёмом кулака к подбородку. Зубы у Сашки были стиснуты, и это было хорошо.
Добивать правой не пришлось, хотя я, «ради приличия», отдёрнув левую руку, правую вперёд выбросил, но Сашка уже валился на спину, и я зафиксировал клак возле его вздёрнутого вверх подбородка. Пришлось этой же рукой прихватить его за плечо пиджака.
– Хороший у него пиджак, – отметил я, – серого цвета из шерстяной ткани с крупным плетением, как у пледа.
Приблизившись и прихватив его и за правое плечо, я аккуратно уложил Сашку на пол. У меня к нему претензий не было а поэтому и злости. Я вообще смотрел на них, как на детей. А вот они на меня не смотрели, как на взрослого и поэтому, беспрекословно не подчинялись. Потому-то я и отказался от командирства, потому что оно было «липовым». Приказ командира – закон, но не среди пацанов. Приходилось раздавать пинки и оплеухи. Ссориться приходись, а оно мне надо? Сейчас я понимал, что нет. Ради чего «копья ломать»? И многие ведь пацаны, и Валерка Гребенников в том числе, поэтому и отказывались командовать, а я как истинный, ска, революционер пытался повести за собой «массы», считая военные сборы нужной и полезной формой совершенствования. А массам нужно были только «хлеб» и «зрелища». А мне нравилось и бегать, и ходить «гусинным шагом», и ползать, и рыть окопы. Я воспринимал мероприятие, как игру «Зарница». И мне казалось, что и другим сее действо тоже нравилось. Наивный Миша…
[1] https://rutube.ru/video/f537bca4fcd174fbcebb2955079da4a8/?r=plwd
